Арсений Миронов 
Украшения строптивых

Древнерусская игра – 2

: Sergius — s_sergius@pisem.net
«М63 Миронов А. Древнерусская игра: Украшения строптивых: Роман»: ООО «Издательство ACT»; М.; 1999
ISBN 5-237-03878-6
Арсений Миронов
Украшения строптивых
(Древнерусская игра — 2) 

Warning! This book is a TARGET .

ПРЕДИСЛОВИЕ К ЦЮРИХСКОМУ ИЗДАНИЮ 2021 ГОДА

Новое время, новые игры.
Редкий пешеход добежит теперь до середины Загородного шоссе, неминуемо и тихо попадая под широкие, с литыми дисками колеса фирмы Бриджстоун. Где они, сладостные дни Второй республики — молодости и ненависти моей? Где этот прокуренный тамбур меж двух эпох — в котором друзья-студенты ужинали изловленными на Яузе радиоактивными утками, почитая кислый французский йогурт за симптом циничной застольной роскоши? Кто сегодня помнит, как освежевать городскую утку и что такое желтый трамвай? Только выцветший голос пани Богушевич, отражаясь от оцарапанной поверхности старого сиди, порой напомнит о грохочущих тварях, что водились раньше по московским улицам…

ПРЕДИСЛОВИЕ МСТИСЛАВА БИСЕРОВА, адресованное всем нормальным читателям
(типа предупреждение)

Люди, хэй! Алло! Слышно? Буквы хорошо видно?
А так? Лучше? О’к. Передаю крупнейшим шрифтом: 
Народ! Не читайте ерунду, претенциозно озаглавленную «Дневник Стеньки, или Виртуальныя бирюльки». Это полная тоска. Хотя Стенька мне и друг, я предупреждаю: челюсть свихнете в приступах зевоты! Посему рекомендую: сразу открывайте страницу номер… э-э… щас… во: номер 225. И читайте нормальную вещь под названием «Дневник Мстислава». Не пожалеете. Это есть литература, дери ее! Купите бутербродов, банку пива — и вперед. Начиная с 225-й странички, запомнили? 
Кто не слушался — сам виноват. Я предупреждал. 

ВИРТУАЛЬНЫЯ БИРЮЛЬКИ,
дневник Стеньки, последнего из властителей Татрани

Мы все переливаем из пустого в порожнее, играем в слова как в бирюльки.
Прости, мой искусный Бирюлкин.
Из письма П.Вязямского А.Пушкину

Что мне цеп? — была бы бирюлька.
Народная поговорка

Ав ovi: Как вымерли звенозавры

Ошибки правописания, знаки препинания, описки, бессмыслицы — прошу самим исправить — у меня на то глаз не достанет.
А.С.Пушкин
(Из письма Л.С.Пушкину и А.Плетневу)

— Эх, разрази Сварог! — выругался Звенозар, отбрасывая ненужный обломок копья. — Ну-ка, паря, пособи маленько! — крикнул он Мявчику, и мальчонка послушно ринулся, обнажая меч.
Косоглазые всадники с визгом налетели — но удалой белобрысый паробок из молодшей дружины князя Волобуя Мудрого не растерялся. Лезвие его меча так и мелькало тут и там. Степняки посыпались из седел в мягкую мураву. Одноглазый хан Колчедан успел-таки рубануть Мявчика сарачинскою саблей по шлему, оставив вмятину. Но уж было поздно: напоровшись на славянский меч, Колчедан охнул и, пораскинув руками, плашмя рухнул оземь. Мявчик подобрал ханскую саблю с золотой рукоятью. С широкой улыбкой бросил драгоценный трофей Звенозару в ноги…

Я написал это, и меня стошнило. Разжиженный текст напоминал по вкусу бледное пиво в пластиковой бутыли из под нарзана. Бутыль стояла на подоконнике уже второй день. Я подошел, отхлебнул глоток и подумал: «Омерзительно». Отхлебнул еще и задумался. Нет, нельзя нынче писать пастеризовано и кисло. Читатель жаждет острых ощущений, кровищи и ужасов. Придется плеснуть в пиво немного водки.

— Екарный мамай тебе в забрало! — простонал Звенозар, чувствуя, как немеют разбитые в кровь губы. Он отбросил в кусты уже ненужную левую кисть, оторванную почти по локоть и, выдергивая из ребер толстые черные стрелы, прохрипел: — Ну-ка, паря… пособи маленько…
Мальчонка послушно ринулся, припадая на раненую ногу и обнажая кривой зазубренный тесак. Его лезвие, ржавое от запекшейся крови, мелькало здесь и тут. Косоглазые всадники с визгом посыпались из седел, их черепа с чавканьем лопались, вываливая сизые азиатские мозги в мягкую мураву. Тут и там брызгало темным. Слепой Хан Колчедан успел-таки ударить двухметровой сарачинскою саблей, сбривая Мявчику половину скальпа, — но уж было поздно. Икнул, глубже насаживаясь на славянский тесак и роняя носом кровавые сопли. Из груды вражьих костей Мявчик вынул треснувший ханский череп и с широкой улыбкой бросил драгоценный трофей к ногам Звенозара…

Уже лучше, подумал я и закусил сухариком. Бережно погрузил бутылку «Березки» обратно в морозилку и задумался. Не хватает экзотики. Читатель избаловался, ему подавай утонченные литературные коктейли. Нужна мистика, магия и мифология — это оживляет, как глоток волшебного меда из погреба в пещере горного короля.

— О Карл-маркс-штадт! О Цинфанделъ! Семаргл и Индрик-зверь! — вскричал Звенозар, срывая с девятого перста уже бесполезный Перстень Плазменных Врат Люфтганзы. — О многославный Мявчик, воспомоги мне маленько! — добавил он, хмурясь и извлекая из дорожной сумы Всенепременный Кристалл Власти, подаренный давеча царевной Добронравой.
Мявчик послушливо выступил навстречу врагу, развевая Знамена, трубя в Роги и обнажая лезвие Заговоренного Меча по имени Астерикс, выигранного в тавлеи у шехерезадского падишаха. Лезвие, лучившееся Магическим Светом, разило Тут и Там. Однако, заметил Звенозар, непростые это были степняки. Их трупы исчезали в Никуда, роняя розовые искры в Мягкую Мураву. Парализованный карла по имени Колчедан успел-таки соткать в небе над Мявчиком неведомое злоклинание, но поздно. Сраженный Астериксом, хан печально воздохнул и испарился, оставляя победителю лишь смятый дорожный плащ… Порывшись в Складках Плаща, Мявчик извлек Глокую Важдру, магический Амулет кунгфуцианских мавров. И с Широкой Улыбкой Бросил Драгоценный Трофей к Ногам Звенозара…

Слишком много ирландского виски, поморщился я. Литературное пойло получилось тяжелым и вязким, как варево кельтского алхимика. Самое время добавить немного безалкогольного тоника с кипящими кусочками льда…

— Эх, задери меня робозавр из клана Сварожичей! — взревел Звенозар, отбрасывая бесполезный уже блистерный пучкоплеватель. — Вызываю Мяучика! Движущаяся цель типа BrainSucker XXS, тотальная аннигиляция! — прохрипел он в мелофон.
Повинуясь приказу, виртуальный андрон по имени Мяучик-2000 принял обличье удалого белобрысого паробка из младшей дружины князя Волобуя Оперативного и, обнажая оранжевый от запекшейся биомагнитной лимфы электрофорезный гиперквазимеч, ринулся навстречу файтерам легкой степной кавалерии. Те разом посыпались из седел на землю. Непростые это были степняки. Их черепа с чмоканьем трескались, вываливая микросхемы в мягкую мураву. Лидер кавалеристов, поспешно сорвав с кольчуги голографические погоны капитана астральной гвардии клана Колчеданов, успел-таки выпустить в Мяучика заряд протоплазмы, но уж было поздно. Попал в мощное защитное поле славянского андрона и, корчась, сгорел. В куче пепла Мяучик нащупал Глокую Вадждру 3.01 — секретный суперкомпьютер вражеского клана. С широкой улыбкой Мяучик бросил драгоценный трофей Звенозару под ноги…

Чего-то не хватает, поморщился я. И ужаснулся: напрочь не было эротики! Срочно, срочно добавить каплю розового кампари, сгусток кремового ликера, дольку цитруса иди ярко-алую вишенку… Только вот куда бы ее воткнуть, эту ягодку? Покосился на стену, где висел плакат Памелы Андерсон, и взялся за перо. Пару раз встряхнул его, словно шейкер, и написал:

— Ах, накажи тебя Сварог! — простонал Звенозар, отбросил так и не пригодившийся фотонный микрокондом и выпустил юную Мявочку из объятий. Раздосадованная на степняков, появившихся так не вовремя, Мявочка обернулась к врагу и тонкими пальчиками извлекла из корсажа изящный электрофорезный гиперквазикинжал, отравленный соком диковатых орхидей. Покачивая упругими ягодицами, обтянутыми полупрозрачной кольчугой боевых андронов звездной дружины князя Волобуя Напряженного, она двинулась навстречу косоглазым всадникам, медленно обнажая восхитительную металлопластиковую грудь, серебристо блестевшую в свете искусственных солнц… Степняки посыпались из седел на землю — их черепа расседались, вываливая закипевшие от чрезмерного вожделения мозги в мягкую мураву. Лидер степняков, рослая валькирия в кожаном бюстгальтере, шиповатых наручах и каучуковых ботфортах на шестидюймовом каблуке, успела-таки замазать тональным кремом клеймо астральной гвардии, горевшее у нее на предплечье, и нанесла Мявочке упреждающий удар хлыстом с золотой рукоятью. Но уж было поздно. Напоролась на славянский гиперквазикинжал и томно застонала. Мявочка, покраснев, нащупала у нее под одеждой глокую вадждждру калибра 69 — мощнейшую модель боевого вибратора. С широкой улыбкой Мявочка обернулась к Звенозару и бросила ему под ноги сначала драгоценный трофей, а потом и всю свою одежду…

Я осторожно перечитал написанное и сплюнул. Все-таки писатель из меня никакой. Гусиное перо не удержать в корявых пальцах. Я всего лишь ремесленник, виртуальный демиург с литераторской жилкой. Мой удел — сочинять дешевые сценарии для компьютерных игр. Моя стихия — черно-зеленый монитор и загрязненная бутербродными крошками клавиатура рахитичного белорусского ноутбука «Витябьск» с 386-м процессором. За последние три года я разработал сюжеты для четырнадцати игровых программ, из которых одиннадцать стали бестселлерами.
Да, я игротехник.
Если вы неравнодушны к электронным развлечениям, в вашей коллекции наверняка найдутся лазерные диски со знаменитой трилогией «Борьба За Мед: Братья Потапычи против Виннипухов» (на западе от бугра этот хит продавался под названием «Forest Dump»). Убежден, что вы знакомы с прочими моими разработками вроде ролевой игры «Замочить Баумана» и психологической аркады «Чапаев и Мутота». Вынужден признать, что именно в моем мозгу зародились чудовищные концепции таких знаменитых панк-стратегий, как «Syphilization» и «Total Syphilization-2». Тысячи людей до сих пор гамятся в тотальный 3D аннигилятор под названием «Родион Раздольников: 1000 и одна старуха-процентщица». Ух и сильная гамеса. Широчайший выбор топоров, секир и альпенштоков! А помните эротический квест «Машенька и медведи»? Моя работа. Убежден также, что тысячи затверделых геймеров провели не одну неделю в виртуальных лабиринтах компьютерного эпоса «ГосDooma» среди монстров с депутатскими значками на бронежилетках. Горжусь этим шедевром. Некоторым не нравится, что я сделал кулуарных зюгжориков неуязвимыми для серебряных пуль. Однако, несмотря на недоделки, юзеры расхватали стотысячный тираж «Госдумы» в несколько дней, и фирма-изготовитель («P.A.D.L.A Entertainment») с ходу заработала полмиллиона североамериканских талеров. А мне достался лишь ящик дешевого бренди и 300 тыс. гиперинфлированных рублей в смятом конверте…
Не спешите обвинять в том, что я унавозил виртуальным мусором мозги молодого поколения. Я всего лишь бедный студент филфака. Мне тоже изредка хочется кушать. Три года гнул шею на «P.A.D.L.A.» и «Русский софт», продавая безусловный талант по крупицам и растрачивая нищенские гонорары на портвейн для себя и вечно голодных друзей-студентов. Поверьте, я достоин жалости. Мог бы стать писателем. Но — увы. Некогда обостренное воображение поистерлось о жернова игротехнического бизнеса. Поначалу я разрабатывал безобидные образы космических рейнджеров, былинных витязей с «Калашниковыми» наперевес и симпатичных ведьм в теннисных мини-юбочках. Потом рейнджеров и ведьм перестали покупать, и моими героями стали боевые тараканы, дегенеративного вида цветочные эльфы, татуированные гоблины из московской подземки и даже целеустремленные, конкурирующие меж собой сперматозоиды (помните нашумевший ЗD-хит прошлого года под названием «Зачать рядового Рейгана», изрядно попорченный цензурой?). Наплодив тысячи монстриков, я уже не в силах разродиться настоящим, доброкачественным литературным образом вроде Базарова, Гумберта Гумберта или майора ОМОН Дарьи Жахнутой.
Я вновь покосился на исчерканный лист бумаги. Уже не первый раз пытаюсь засесть за настоящий роман. Заправляю самыми черными чернилами толстую авторучку с пером из мягкой стали и полустершейся надписью «Parker». Собираю волосы в смешной короткий хвостик на затылке — «как средневековый кузнец перед работой», однажды сказала девочка Ника. Но — вместо романа о5 получается виртуальная банальщина. Вот и сегодня опыт по извлечению золота из свинца не удался. Чудовищный стилистический коктейль из Стивена Кинга, Гаррисона, Толкина и — прости господи — Джона Кармака… Жуткая словесная смесь в моем шейкере бурлила и потрескивала от внутренней энергии — я вылил эту окололитературную гадость в унитаз, и унитаз потемнел. Вздохнул и раздраженно запустил фальшивым «Паркером» в плакат с изображением Памелы Андерсон.
Перо воткнулось Памеле в самое сердце.
Я вышел на улицу и поехал в аэропорт провожать Нику. Дело было неспокойным вечером 15-го числа.

Игротехник

Простите, дети! Я пьян.
А.С. Пушкин.
(Из письма Л.С. Пушкину и П.А. Плетневу)

Итак, давным-давно — а точнее, неспокойным вечером 15 июня 199… года желтый трамвай бежал сквозь плотный теплый дождь, ничуть не оглядываясь на перекрестках. Сегодня это звучит неправдоподобно. Сегодня теплые дожди, натуральные блондинки и православные студенты встречаются — и то нечасто — лишь в интерактивных детских сказках. Но у каждой эпохи свои чудеса. Тогда, дети мои, теплые дожди случалось даже чуть чаще, чем хотелось бы. Лично я так просто ненавидел его, этот пятнадцатый дождь июня.
Из-за него я впервые поцеловал Нику. Я редко кого целую. Маленькая самофракийская фея лишь на миг присела мне на плечо, разлепляя склеившиеся от влаги прозрачные крыльца — она обсохла, согрелась, стремительно похорошела и — вдруг подставила для поцелуя теплые губы. Потом вокруг зашумело, замелькали цветы и чемоданы, и я понял, что шум — не просто шум, это ревут двигатели аэробуса А300 «Рахманинов». Уже на рулежке турбины слаженно ревели Второй концерт, точнее, самое начало Andante Scherzando — я услышал только первые восемь тактов и стало жаль Нику. Теперь она проведет в гулком полутемном чреве «Рахманинова» три с половиной часа до Цюриха, ей придется дослушать жутковатое анданте до финала…
Все феи мира созданы, чтобы прилетать ненадолго и четыре с половиной секунды сушить крыльца на чьем-нибудь плече. Потом эти нежные насекомые твари слетаются обратно в свой золоченый улей — теперь я знал: проклятый улей находится где-то в Цюрихе. Все, что мне нужно для счастья, — это три мегатонны отлично обогащенного плутония. Несколько минут боеголовка проведет в стратосфере — и я утешусь срочным выпуском теленовостей: ТРАГЕДИЯ! ЦЮРИХ УНИЧТОЖЕН ПО ВОЛЕ ВЛЮБЛЕННОГО ТЕРРОРИСТА СТЕПАНА ТЕШИЛОВА! И — никакого улья, никакого меда, никакого французского языка! Тогда она прилетит ко мне залечивать опаленные крылья и подарит еще четыре с половиной секунды тупого, сонного счастья. Всего было бы девять.
Но — нет плутония. Ника будет жить в мирном, золоченом Цюрихе еще долго-долго… Там она встретит франкофонного эльфийского принца — он будет белоснежно улыбаться, с утра играть в поло, утонченно поедать гигантские артишоки при помощи серебряной вилочки. А еще он будет дарить ей бриллианты. Ola-la, mon cher ami! Ceci… c’est trop expensifl (Unbaiseur). Он будет высок ростом, импозантен и пучеглаз. У них будут пучеглазые дети… А я буду сочинять для этих детей омерзительные компьютерные игры. В этих играх будет много ужасов, кровищи, мертвых фей и мертвых франкофонных принцев! Это будет моя месть, месть нищего близорукого неудачника. Это будет просто праздник какой-то. Возможно, я даже утешусь.
Среди восьми миллиардов читателей, с жадностью вчитывающихся сейчас в эти строки, возможно, найдется и тот единственный, кто воскликнет во гневе, отбрасывая книгу в угол будуара: «О ужас! Автор бредит, у него жар!» Замечу кратко: ты прав, о единственный! Это бред, потому что я, кажется, был омерзительно влюблен. Уже в Шереметьево, провожая Нику в заветную для нее Швейцарию. И потом, когда стоял у ржавого скелета трамвайной остановки в Духовском переулке под теплым дождем и слушал, как звенят по брусчатке горячие жидкие рельсы. Всегда удивлялся, почему трамваи при движении не разбрызгивают их во все стороны…
Дополнительный 38-й, старый приятель, с радостным ревом вырулил из-за поворота. Я прищурил глаз, сплюнул и посмотрел на него через левое плечо — все в порядке. Это был настоящий трамвай, а не какой-нибудь трамвайный призрак. В Духовском переулке немало призрачных трамваев. Они тоже грохочут, пускают искры в глаза и делают вид, что рады вас видеть. Но упаси бог садиться в такой трамвай! Сделайте вид, что не заметили, и лучше сложите кукиш в кармане. Пусть себе катится прочь, электрическая нежить…
Желтый динозавр на время спас от дождя. ВнуЗ было пусто. То есть, разумеется, в салоне было с полдюжины промокших пассажиров, но я привык не замечать досадные оплошности небесного цеха по изготовлению жизненных декораций. Если бы я придумывал гамесу про одинокого нищего студента, то для начала засунул бы его в абсолютно пустой трамвай. Даже, пожалуй, без вагоновожатого. Страшно? Ага, то-то. По законам жанра в таких трамваях, мчащихся сквозь плотный теплый дождь, должно быть страшновато. Итак, я был определенно одинок — вот-вот прижмусь лбом к холодному стеклу… Положительные герои имеют склонность прижиматься горячим лбом к холодному стеклу с непременными размывами дождевых струек и россыпью холодно искрящихся капель, в которых отражается бог весть что — от оранжевых фонарных искр до света далеких уже погасших звезд. Интересно, почему авторы романов с такой нежной настойчивостью придавливают своих героев к мокрым оконным стеклам? Размышляя об этом, я уже почти подчинился закону жанра, но… вдруг увидел ее.
В самом углу окна по пыльной дрожащей плоскости стекла медленно оползала вниз, е2 перебирая усталыми лапками и молитвенно складывая размокшие крылья, крупная лимонно-желтая бабочка. У нее были проблемы. Она была похожа на Нику. Хотела вырваться из трамвая наружу, чтобы улететь в свой золоченый улей в далеком Цюрихе. Я криво усмехнулся. Даже нет. Не стал усмехаться. Не изменив выражения лица, протянул ладонь и быстро придавил насекомое к ледяному стеклу. Не спрашивайте, как бывает, когда убивают фей. Звука не было. «Проклятые мухи! — злобно и беззвучно рассмеялся убийца. — Вот вам Цюрих. Вот вам французский язык и король эльфов!» Ха! Кстати: замечательный сюжет для авантюрного квеста под названием «Уничтожитель дюймовок»: несчастный слепой крот вылезает из норы на тропу войны. Он разгневан. Любимая Дюймовочка кинула его ради короля эльфов. Разгневанный крот медленно наносит на тело боевой камуфляж (звучит хорошо оцифрованная музыка группы «ДДТ»). Крот грядет в страну сказочных эльфов и мочит обитателей из счетверенного пулемета. Море эльфийской крови, лимфы и соплей. Подстреленные эльфы окровавленными комочками шлепаются на землю, подранки медленно отползают, роняя кишечник. Потом в чашечке цветка крот обнаруживает беглую дюймовку. Здесь игроку предлагается выбрать вид оружия. Я рекомендую бензопилу или алюминиевую бейсбольную биту. Перед смертью отталкивающе заплаканная дюймовка, умоляюще заламывая крылья и кривя в гримасках маленький ротик, жалостно попискивает по-французски. Напрасно. Юзер не знает французского.
Отныне я ненавидел французский язык, потому что на нем говорила Ника. &gt;8-( Ее родители — потомки князей-белоэмигрантов, разбогатевших на торговле антиквариатом, — даже не знали, что ее зовут Ника. Они почему-то называли ее chere Dominique и смертельно переживали всякий раз, когда дочь уезжала в Москву к полоумной тетушке, графине Толстой-Тессье, которая не боялась реставрации большевизма и еще в 1991 году смело открыла собственный бутик на Большой Полянке. Отважная тетушка уговаривала Нику оставаться dans cette jolie ville de Moscou учить великий русский язык. Ника раздумывала четыре с половиной секунды и потом улетела в Цюрих.
Три мегатонны ненависти в моей душе. Я уже ненавидел все свои игровые разработки и дипломную работу по позднему Флоберу, вообще мою студенческую жизнь, за уши втянутую в жидкокристаллическую плоскость компьютерного экрана (или — в лучшем случае — по уши опущенную в разворот французской книги). Но… прелести студенческой жизни навязчивы, как любовь писателя-графомана к лирическому герою. Даже если от тебя сбежала любимая девушка, если больше нет прибыльной работы по вечерам, нет даже билета в Театр Гоголя — ты никуда не денешься. Не удалишься в пустынь и не запрешься в ночной университетской аудитории с кубической бутылкой двенадцатилетнего виски. Трамвай привезет к старому общежитию. Войдешь в безлюдную комнату и поставишь на плитку холодный чайник (холодные чайники — удел нищих неудачников вроде меня). А потом… неминуемо достанешь из-под кровати пустой походный котелок и начнешь жечь в нем маленькие цветные фото. Только не торопись и заранее продумай, как это сделать. Депрессия — строгий жанр. Надень любимую рубашку и лучший галстук. Нельзя грустить с грязными ногтями. Даже в ненависти есть своя восхитительная эстетика, которая не терпит пошлости.
Только прислушайтесь к моим мыслям! Недобитый комплекс неполноценности уже проснулся на мутном дне моей мелкой душонки и теперь лезет на берег, как отвратительный годзилла. Замечательный сюжет для мистического триллера «Обитатели левого полушария»: юный хакер медленно сходит с ума от несчастной любви и погружается в мир собственного подсознательного. Там его встречают хмурые оголодавшие монстры (трехголовый Змей Либидыч с компанией) и бегают за ним по заботливо затемненным лабиринтам с кровавыми брызгами на мраморном полу. Bay! Я сплюнул.
Итак, меня отвергли. В глазах Ники я — хилый маленький гном: не умею играть в поло, не способен отличить Бугатти от Ламборджини. У меня нет виллы на берегу Женевского озера.:-&lt; У меня есть только саркастически оскаленный зубастый рот да вытаращенные голубые глаза, причем в глазах — дешевые контактные линзы. Я, кажется, небрит и разнузданно не стрижен. Выгляжу примерно так: #8-/ Похож на влюбленного квазимодку, которого можно поцеловать только из жалости, уже под занавес, у трапа самолета. Это замечательно. Это почти красиво! Быть уродливым гномом. — великое искусство. Улыбаясь почти горделиво, я тщательно вымыл руки, как знаменитый хирург перед шунтированием. Достал из шкатулки единственную пару запонок, сбросил пиджак и остался в своей лучшей эрмесовской жилетке цвета «Рассвет над вересковой пустошью». Впрочем, нет: жилетка тоже не годится. Смерть как нужны клетчатые подтяжки. Именно так. Теперь ослабить узел галстука, настежь раскрыть окна (следите за красотой жеста). Небрежным движением руки утопить во внутренностях стереодискобола острый лазерный сиди с Рахманиновым. И только когда на психику мягко накатят первые вздохи Второго концерта, можно медленно сжечь первое фото. Почему эти волосы все время лезут в глаза?!
На карточке неестественно ярко зеленел роскошный зимний сад навеки неведомого европейского отеля. Среди зарослей — стройненькая русоволосая нимфа в мокрой майке («J’etait en chasse du paon et soudain… j’ai tombe sur un tuyau!»). Аккуратно положив на дно котелка обрывки зарослей, и фейки, и павлина со шлангом, я уже почти преподнес к растерзанной фотобумаге жадно-ласковый язычок пламени из тесного горлышка дешевой зажигалки… И о5 почувствовал: нельзя. Дурной стиль. Сколько тысяч влюбленных идиотов в этот миг будут жечь вместе со мной свои разноцветные мечты, хромистым серебром осевшие на фотобумаге? Нельзя подчиниться законам сентиментального жанра. Я сочиняю захватывающие игры, а не мелодраматические сериалы. Если любовь кидает тебя, надо обрушиваться в депресняк красиво, как герои модных компьютерных игр.
Обрывки были вновь извлечены из котелка, заботливо склеены воедино при помощи липкой чудо-ленты. Более того: эта веселая картинка была пригвождена к стене на всеобщее обозрение. Подожди, эльфийская бабочка, я еще раздобуду комплект остреньких дартс с разноцветным оперением! Человечество расстается с прошлым, глумясь… Все-таки я злобное существо, настоящий карла из подземного царства. Мало того, что я невысок ростом. Я низок душою, дети мои. Заклинаю: остерегайтесь низкорослых маньяков с горящими голубыми глазами. Мы способны на все.
Все. Когда я прокалывал фотографию стальной канцелярской кнопкой, прижимая нимфу к выцветшим обоям, показалось, что под пальцами хрустнуло. Так бывает, когда пронизываешь тонкой дрожащей иглой головогрудь редкой бабочки, засушенной для коллекции. Я снова ухмыльнулся. Теперь они висели на стене рядом: Ника с канцелярской кнопкой в сердце и Памела с китайским пером, вонзившимся под левую грудь. От ненависти захотелось… нет, не гигантских артишоков. Вареной картошки со сметаной. Это тоже дурной стиль (мутогибрид лубочного фолк-арта с постсоветским «джинсовым» соцромантизмом), но я стерпел стилистическую безвкусицу момента. Голод — не тетка: он больше похож на злого дядьку-провайдера. Я стиснул зубы и, взявшись за нож, начал очищать кожуру.
В тот самый миг, когда я снял картошку с плиты и залил сметаной, чтобы томилась в кастрюле, меня посетило предчувствие. Мы, злобные амбициозные гномы, иногда способны видеть сквозь стены. Гном Бонапарт предугадал вмешательство Блюхера под Ватерлоо. Гном Пушкин, говорят, предчувствовал появление анонимного письма с гербом «Ордена рогоносцев». А я, заливая сметаной картошку, физически ощутил приближение высшего существа. Возможно, ангела. Или про100 очень положительного супергероя — полковника звездного флота Галактической Федерации либо юного герцога, путешествующего инкогнито. Я — профессиональный сценарист игровых ситуаций, и авторское чутье никогда не обманывает: если мизансцена созрела и картошка сварилась, положительные супергерои слетятся на угощение как голодные шершни.
Итак, я замер в акте ясновидения, ощущая мощное астральное поле высокого гостя. В воздухе сгущались тяжелые эфирные масла, послышался приближающийся гром боевых тамбуринов и трепет старых знамен империи. Огромный кухонный нож неудержимо пополз к краю 100ла — и поспешно обрушился вниз. Вонзился осЗем в линолеум и нервно задрожал рукоятью. Светотехник приблизил каминную спичку к магниевой стружке, а рабочие за кулисами уже взялись за канат театральной машины, при помощи которой боги спускаются с небес на сцену. В воздухе запахло статическим элекЗчеством и удушливым одеколоном «Шевиньон». Усилием воли я вырвал организм из оцепенения и бросился к кастрюле. Важно успеть съесть как можно больше картофелин в одиночку.
Гулкий удар ногой в дверь — и мой сосед М.Бисеров вошел, задевая полами белого плаща, гордо вытянув вперед обе руки, в каждой — по бутылке.
— Привет-привет тебе, любезное дитя! — зычно гаркнул М.Бисеров с порога, и я улыбнулся в ответ. Я сов7 не похож на любезное дитя, но Бисеру многое прощается, потому что в большинстве проявлений своей богатой натуры он — хороший человек: ~:о]. Вот и сегодня он нежно опустил тяжелые стеклянные предметы на 100л и гордо выпятил грудь, ожидая благодарного рева толпы. Изображая толпу, я начал гудеть и скандировать лозунги. Я рад видеть Бисера даже больше, чем любого полковника Звездной Федерации. Польщенный Бисер извлек из внутреннего кармана два безудержно смятых плавленых сырка и, царственно поведя плечами, стряхнул с плеч забрызганный плащ. В этом неизменно-белом плаще три года назад он влетел в 100личную жизнь как в самый грязный и переполненный московский трамвай. Везде, в самой убийственной толчее ему находилось ме100, и отовсюду он выходил чист и свеж, как поцелуй ребенка. Отечественная грязь, казалось, не приставала к снежной ткани от Джулио Берсотти. Только разноцветные паутинки женских волос то и дело приходилось стряхивать с широких плеч…
Я посмотрел на стеклянные предметы на столе, и в душе моей сдержанно про100нали фанфары. Повторяю, что рад был видеть его. Две кристалловские поллитровки — это потому, что сегодня закончилась сессия. Плюс заветный сосуд с «Бифитером» у меня в тумбочке — бережно хранимый подарок сбежавшей возлюбленной. Начало каникул — прекрасный повод выпустить жуткого джинна из бутыли.
— Надеюсь, мы успеем разделить твою картошку на двоих, — сказал Мстислав Бисеров, приближаясь к кастрюле стремительно, как грозовой фронт. В серых глазах его отчетливо прорезался голод.
Он зря надеялся. Мягко хрустнул замок, и на пороге появился человек в черном. Некоторые не любят людей в черном и сразу пугаются. Напрасно. Господин Старцев — чрезвычайно просветленная личность, хотя и облачается почти исключительно в мрачные однобортные костюмы из английского сукна. Возможно, узкое лицо Старцева кому-то покажется строгим — это из-за круглых очков в тонкой стальной оправе: В-| Пожалуй, его взгляд порою пронзителен и льдист (тоже от близорукости) — зато он нравится романтически настроенным девушкам. Я признаю, кроме того, что у моего друга и впрямь жестковатое рукопожатие. Но — дети мои, не пугайтесь господина Старцева. Ну-ну, не хнычьте… Прижмите к груди любимого плюшевого медведя, положите под подушку свой черный пи100лет, переведите дыхание — и давайте все же знакомиться с этим человеком.
— На зэйи хрониа полла! — сказал Алексис Старцев и приветственно взмахнул в воздухе узкими пальцами. Потом таинственно усмехнулся, раскрыл черный, поблескивавший дождем дипломат и медленно извлек оттуда… четырнадцать белых кроликов, написал бы писатель-дилетант, стремясь произвести впечатление на доверчивого читателя. Но я замечу, что белые кролики, резиновые курицы и цветные платки — дешевая чепуха по сравнению с тем, что находилось в чемоданчике господина Старцева. В этом черном чемоданчике таилась некая полуфантастическая вещь, по убойной силе сравнимая разве что с глокой вадждрой конфуцианских магов. Это был… небольшой журнальчик . Самый обыкновенный на вид, но совершенно жуткий внуЗ.
Господин Старцев взмахнул рукой — небрежно метнул журнальчик  на истертую столешницу секретера в круг желтого света, падавшего от лампы. Обернулся и загадочно блеснул прямо на меня очковыми стеклами. Затем, почти не отбросив тени на грязную стену с плакатом Памелы Андерсон, целенаправленно скользнул к обеденному столу и — замер, проницательно глядя на кастрюлю. Бледные ари100кратические ноздри дрогнули.
— Картош-шка… — е2 слышно выдохнул он. — Угу…
— Даже не надейся, — бесстрашно ответил Мстислав Бисеров, прикрывая кастрюлю локтем.
— Ваша закусь — мое шампанское! — Алексис сухо щелкнул пальцами, и в другой руке появилась бутылка недурного игристого вина, выхваченная из-под пиджачной полы. Насмешливо сощурившись на миг, он тут же придал физиономии торжественное выражение. Мстислав поморщился, и я тоже понял, что Старцев скажет речь.
— Quousque tandem, собратья мои, возможно прозябать в пошлой плоскости параграфов и шпаргалок? Ни минуты больше не стерплю! Вперед, к свежему воздуху московского лета!
(Он был велик на фоне огромного имперского триколора, закрепленного на стене над кроватью. Мне даже захотелось вставить впечатляющий образ воодушевленного господина Старцева в очередную версию электронной игры «Товарищ Троцкий выступает с речью перед делегатами II съезда ВАСХНИИЛ», сценарий которой мне заказали на прошлой неделе специалисты пи-ар из коммунистической партии Башкортостана. Я давно заметил, что Алексис выгодно смоЗтся в торжественных декорациях. Правая рука его, описав в воздухе краткую дугу, легла за отворот темного пиджака. Тонко зазвенело надтреснутое стекло книжного шкафа, по занавескам заструилось легкое волнение, знамя на стене вздулось и трепетно опало — за окном на улицы блудливой бессонной Москвы опускалась благородная русская ночь.)
— Братья студенты! Пора гасить свечи ученичества и отряхать пыль послушания с капюшонов. Забудем книги и латинские стихи! Дружно вольемся в летнее наступление народных масс на республику! Наполним новым содержанием интимную жизнь первокурсниц! Сейчас, в этот неизбывный момент, в эту гулкую революционную полночь, когда длятся последние секунды уходящего учебного года…
— …Мы просто вымрем от голода, если ты немедленно не заткнешься! — громогласно закончил Мстислав и тут же звездно улыбнулся, протягивая свою тарелку к кастрюле.
Безумный грохот вылетевшей пробки заглушил по100ронние звуки. Толстая струя воздушного вина, шипя, взметнулась ввысь, но, так и не достигнув потолка, рассыпалась и опала крупными каплями на сидевших за столом. Поверх столкнувшихся стаканов Алексис обвел окружение теплым взглядом:
— Ну вот мы и вырвались на волю, господа студенты. Велите поднять знамена отдыха и невинных игр.
И мы почувствовали, как наступило лето. Оно пришло не сразу, а где-то после третьей. Сначала на дне бокала, а затем и в ночном небе за окном появились пульсирующие южные звезды. Комната постепенно наполнилась их многоцветным сиянием. В воздухе запахло чесночным соусом и слегка подтухшими водорослями — это ветер странствий пьяно ввалился в окно и тут же начал вальяжно приставать к занавеске. Нетрезвый зюйд-вест принес с собой запах пороха, золотистую пыль Эльдорадо и острый аромат каленого железа, которое словно умоляло ковать, пока горячо. Мстислав добавил в шампанское немного водки и стало сов7 весело. Все вокруг тянуло на авантюрный экшн. Из стены выдвинулась огромная бычья голова, провоцировавшая немедленно взять за рога. У противоположной стены из полумрака соткался гигантский болт с отчетливой гравировкой: «забей меня на все». Сушеные грибы на подоконнике бесстрашно назвались груздями и, облачившись в шведские камуфляжные бронежилеты, стройными колоннами полезли в кузов. «Мене, текел, фарес, волков бояться — в лес не ходить», вывела на стене невидимая рука посредством аэрозольного баллончика с краской. «Кто не рискует, тот не пьет шампанское!» — строго напомнил невидимый официант у меня за плечом и попытался отобрать стакан. Памела Андерсон на плакате раскраснелась и откровенно строила Мстиславу глазки. Мстислав воодушевленно восЗл виртуальные лыжи. «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним», — рефреном звенело в голове. Невесть откуда на столе появился томик Жюля Верна и призывно зашелестел страницами. По обоям замелькали тени дирижаблей с отважными путешественниками в идиотских пилотских очках.
Я посмотрел на часы и ужаснулся. Часы показывали без тридцати полпервого. В сей страшный миг русский студент способен на все. В такую минуту можно одним махом написать на смятой салфетке венок сонетов. Сочинить стильный сценарий для компьютерной real-time стратегии с правдоподобной экономической моделью. Или, скажем, в одиночку напасть на толпу вооруженных кавказцев. Можно даже… сломать свою гордость и позвонить любимой девочке в Цюрих. Одним словом, в этот миг особенно легко влететь в и100рию — на крейсерской скорости и с максимальным количеством искр.
Так оно и вышло. Так получилось. Именно в это опасное время Алексис вдруг повернулся на стуле (он сделал это менее грациозно, чем обычно, но никто не заметил неловкости) — и… протянул… руку… к журнальчику  на столе.
— Так вот, любезные собутыльники мои! Это, как говорится, прелюбопытная находка. — Журнальчик  дрогнул в его жестких пальцах, но голос не дрогнул ничуть. — Заглянул я давеча в один журналец под звучным названием э-э… «Наследие». И вдруг, вообразите себе, нахожу там заметку, подписанную знакомым именем! Как по-вашему, чье это было имя?
— Александра Сергеича Пушкина? — искренне полюбопытствовал Мстислав.
— Отнюдь нет. Степана Тешилова!
Стул подо мной покосился — это милый Мстиславушка дружески вломил кулаком в плечо. «Ха! Прозаик! Начинающий московский беллеЗст! Качать его! Читать его!» — радостно закричали собутыльники, и пришлось объясниться.
— Это прошлогодняя история. Дело было на практике по сбору фольклора. Нас, студентов филфака, послали под Кандалакшу. Натравили на тамошних старушек: надлежало записывать байки на магнитофон. А потом моими записями заинтересовался редактор «Наследия»…
Я вдруг почувствовал, что страстно желаю прочитать опубликованное. И не потому, что это была первая публикация Степана Тешилова в серьезном окололитературном журнале. Дело в том, что… об этом журнальчике мне успела рассказать Ника. Мы ехали в аэропорт. Я смотрел на нее близорукими глазами влюбленного идиота, а она улыбалась и безудержно хвалила мою публикацию! «Ah, cher Stephane! — чирикало это восхитительное синеглазое чудовище в мини-юбке и черной маечке, приобнажавшей пупок. — J’ai lu ton article dans numero de „Nasledie“… C’est formidable! C’est absolument круто, comme on dit en Russie…». Проклятая фея утверждала, что прочитала мою статью до конца и якобы поверила каждому слову…
Алексис, смакуя ситуацию, медленно разогнул тоненькую книжечку, поправляя на длинном носу астигматические линзы в английской оправе.
— «Легенда о Серебряном Колоколе», — драматично зачитал он и покосился на слушателей. Мстислав подавил зевок и с усилием сосредоточил взгляд обоих глаз на лице Алексиса.

«…Давным-давно тут монастырь стоял. Там, где теперь некоей напротив острова, на том берегу Супони. И в том монастыре хранился серебряный колокол. Именно что хранился, потому как монахи в тот колокол никогда не били. В прочие часто званивали, а в серебряный — нельзя. Непростой, гляди-ка, предмет был.
Ну вот, а потом пришла сюда англичанка. Много кораблей — и под Архангельским встали, и к нам сюда дивизию свою послали. А монахи, как узнали про это, за колокол испугались, оно и ясно — серебряный. Сняли его с колокольни, да унесли в лес, к реке — с пением, со свечами, с почтением, как полагается. Пронесли поза рекой да где-то на валунах в воду и опустили, чтоб англичанка не нашла.
Корабли-то ихние скоро ушли — пожгли у нас, конечно, много — и деревни, и в монастыре пожар был. Когда все потушили, пошли колокол доставать — а уж где там! И сам он на глубину ушел, в самую пучину, и берег над ним обвалился… Монахи его веревкой заденут, потянут — а он все доньше идет. Словом, погоревали, да оставили.
А колокол и верно непростой был. Ежели его наверх-то здынуть, да ударить в него — тогда по всей Руси жизнь перевернется и по-старому пойдет. Вот, примерно сказать, школа и сельсовет — все это тихонько под землю скроется, и холм сверху сойдется, весь строевым лесом порастет. Снова пойдут по лесу девки в снарядных сарафанах собирать малину и княжевику-ягоду. Дороги зарастут, как их и не было — будем в гости реками ходить. А где кипиратив теперь — там церква снова построится, как встарь была — беленькая, тоненькая вся… Старуха-то бабка покойная мне про нее сказывала. Вот так все будет — надо, однако, колокол достать, да ударить с толком. Впрочем… нам, старикам, теперь не в силу его вытянуть. А молодые что? — только смеются. Скоро все старые-то повымрут, тогда и место забудется — то самое, где колокол упрятан. Посмеетесь тогда, ага…»

Мстислав незамедлительно рассмеялся, чудом не подавившись куском сосиски. А я вспомнил, как старый Евсеич, рассказывая, медленно ковырял ножом маленькое зеленое яблочко, которое собирался съесть, порезав на дольки. Так и не съел — уронил под лавку в траву.
— Самое интересное, что это не моя выдумка, — сказал я, подливая закашлявшемуся Мстиславке джина sans tonique. — Кое-какие частушки, и правда, мы сами придумывали и выдавали за народную мудрость. Но эту романтическую байку мне поведал совершенно конкретный Николай Евсеич Тихомиров, старый сторож поселкового пищеблока. Этот Евсеич действительно существует в природе.
— А… колокол? — вдруг спросил Мстислав и, странно прищурившись, медленно поднес к губам граненый стакан с «Бифитером».
— Что — колокол?
— Колокол тоже существует в природе?
Я только рассмеялся и полез вилкой в кастрюлю. И вдруг понял, что смеюсь в одиночестве. Эти двое сидели напротив и были совершенно серьезны. Наконец Алексис встал и, уронив стул, отошел к окну. Там он по100ял некоторое время, массируя пальцами переносицу, и внезапно обернулся:
— Я уже думал об этом. Серебряный колокол надо найти .
Так были произнесены эти страшные слова. Как видите, изначально виноват не я, а господин Старцев. Лично мне не пришла бы в голову такая пьяная ерунда.
— Гей, славяне! — Мстислав откинулся на спинку стула, и в глазах его заискрились шампанские блестки. — А ведь это будет недурной бизнес… Два-три пуда серебра — это, конечно, не миллион долларов, но…
— Нет, это не миллион долларов! — горячо подхватил Старцев, прыгая обратно к столу, — и я увидел, что его очки слегка запотели от возбуждения, — Это наш последний шанс! Вернуть старую Русь, раз и навсегда очистить ее от сельсоветов и «кипиративов»! Это вызов, и я принимаю его! Evadere ad auras… hie labour est! Я сегодня же еду в Кандалакшу. Какое счастье, что я слегка нетрезв! Только по пьянке русский интеллигент способен на действие… Alea, alea jacta!
— Ага, я бы тоже метнулся в Кандалакшу, — сказал Мстислав, отставляя опустевший стакан с жалкой лимонной корочкой на дне. — Жаль только, что за билет принято платить деньги, а их не было с прошлой стипендии.
— У нас есть десять долларов, — радостно сказал Алексис, ощупывая внутренний карман. — Этого недостаточно, и поэтому мы, так и быть, возьмем с собой Стеньку. У Стеньки всегда есть денежка.
Тут я вывернул наизнанку бумажник и бережно положил на стол четыре банкноты. На каждой гордо значилось: «Республиканский банк. Десять рублей». Все, что осталось от гонорара за краткий обзор современных эротических видеоигр, написанный с неделю назад для мужского журнала «Верзилка».
— Ура, — подавленно сказал Мстислав. — Как раз хватит на утреннюю банку пива.
Он выжидательно воззрился — и словно весь мир замер, прислушиваясь к ответу Степана Тешилова… Показалось, что я попал в хитроумную игру фирмы «Sierra» — и должен вот-вот принять судьбоносное и, как водится в играх Sierra, единственно правильное решение.
Стало быть, о5 нужны деньги. В который раз одно и то же! Я медленно опрокинул полета грамм. Выдохнул. Потом откинулся на спинку стула, картинно ероша довольно длинные вьющиеся волосы над сравнительно высоким лбом. Уехать с горя за полярный круг — это сильно. Я люблю подобные акции протеста. Она — в Цюрих, а я — в Лапландию, погибать среди айсбергов и безразличных тюленей! Определенно, надо ехать. Иначе эта любовная тоска удавит меня…
Я протянул руку к магнитофону и выдавил из него разгоряченный диск с эстетствующим Рахманиновым. Довольно слез! Выбросите вон осколки сердца! Пора менять тональность повествования. Когда уходит любовь, начинается рок-н-ролл. Вот она, дребезжащая кассета с корявой надписью: «Пыж и компания». Музыка странствий. Коллекция гимнов для пьяных авантюри100ов… Госпелы для алкоголиков, блюзы для неудачников. Я быстро сбросил подтяжки и запонки. Вместо модных брюк натянул… нет, не кавалерийские галифе и не за5нанные тропическим камуфляжем рейнджерские бриджи. Есть еще версии? Вовсе не старые байкерские джинсы, исчерканные шариковой ручкой (автографы случайных попутчиц). Не эротичные велосипедные шортики и даже не боевой килт озлобленного горского клана Гленов-Макливеттов. Всего лишь… тренировочные штаны с оттянутыми коленками.
Друзья в ужасе наблюдали за многообещающей сменой имиджа. Они знали, что такие штаны — это неспроста. Это боевые доспехи. В них я облачаюсь, когда работаю над сценариями игр. Строго по формуле «ДДТ»: «Я шабашу на кухне в дырявом Зко». Более того. Именно в этой униформе я совершил оба величайших подвига своей жизни: а) десять раз подряд подтянулся на перекладине и б) ущипнул (тоже на спор) выдающуюся задницу абсолютно трезвой однокурсницы, забредшей попросить французский словарь. Вообще-то я человек слабый и несмелый. Почти не занимаюсь спортом (кроме электронной версии гольфа в Инфернете) и побаиваюсь щипать однокурсниц. Но в тренировочных штанах преображаюсь и становлюсь похож на Роджера Вилко, Ларри Лизарда и прочих компьютерных персонажей. А все из-за чудесно оттянутых коленок. Недоброжелатели утверждают, что я специально их оттягивал, дабы придать стильность. Клевещут. Колонки оттянулись сами собой.
Итак, я оправил штаны и сказал…
Нет, не так было дело. Сначала я выдвинул ящик письменного стола и осторожными пальцами вобрал в прохладную ладонь три маленьких кубика из слоновой кости — подарок Ники. Игровая зернь. Подбросил… поймал. Посмотрел на комбинацию очков. И только потом оправил штаны и сказал:
— Знаю, где взять деньги.
Деньги были у Данилы. Этот полумистический легендарный Данила считался моим приятелем, хотя я знал о нем крайне мало. Известно, что у Данилы были странные глаза — не светло-карие, а желтые, как у дикого животного (поэтому недоброжелателям он напоминал знаменитого крушителя нацистов Иована Блашковича из игры «Вольфштайн»). Известно также что полгода назад Данила единственным и неожиданным ударом сломал челюсть тележурналисту Леве Галевичу за то, что тележурналист Лева Галевич в одной из своих передач обозвав плоскостопым фашистом старого физтеховского профессора Бородавкина. Какой-то черт дернул Леву Галевича зайти на физтеховскую дискотеку — очевидно, он не знал, что Данила случайно увидел его телерепортаж по своему девятнадцатидюймовому «Айва». В тот вечер мы с Данилой вместе располовинили бутылку мерзейшей лимонной водки, и с тех пор считалось, что мы как бы знакомы.
Ничуть не стыдясь тренировочных штанов, я подчеркнуто твердо вышел в коридор и поднялся на одиннадцатый этаж, где обитали в одиночных комнатах сумасшедшие люди с физико-технического факультета. Известно, что девять из десяти первокурсников физтеха в первые полгода теряют рассудок под влиянием технического спирта и тяжелых формул, но зато оставшийся процент за десятерых двигает вперед отечественную науку. Данила с ума не сошел, а потому отечественная наука надеялась на него — и, кажется, совершенно напрасно. Размышляя об этом, я постучал в дверь (звонок куда-то подевался, хотя я честно искал его минуты две).
Данила возник на пороге, и я увидел на нем огромные белые шорты до колен. В рыжеватых волосах на широкой груди тускло поблескивал нательный крестик, а в ушах торчали крошечные наушники аудиоплейера. Лицо Данилы было тяжелым и скучным, но я все равно шагнул через порог.
Я знал, что завтра у него пересдача экзамена по теорфизу, и потому удивился, заметив на столе не развал запредельных учебников, а одинокую и толстую черную книжку — на обложке читалось короткое слово: «БЕСЫ». Данила вынул наушники и бросил плейер на кровать.
Я мужественно выдержал взгляд волчьих глаз и с ходу попросил денег.
— Зачем тебе деньги, Стеня? — Он тяжко опустился в кресло, и я рассказал ему про колокол. По простоте душевной.
Он слушал, листая «БЕСОВ», и определенно скучал. Наконец я замолчал, и в комнате мерно затикал элекЗческий будильник.
— Хочешь сбежать отсюда? — спросил он, откладывая книгу.
— Надоело… — внезапно ответил я. — Я здесь никто. А там будет весело и шумно. Он кивнул.
— Когда вы едете?
— Прямо сейчас, если деньги дашь.
— Я еду с вами.

* * *

…Счастлив тот, кто встречает утро похмелья своего в домашней постели. Я же оторвал больную голову от жесткой повлажневшей подушки с клеймом МПС и, увидев над собой пластиковый потолок купе, в медлительном ужасе сомкнул веки. Я помнил страшный Петербургский вокзал, затянутый волнами едкой гари, поднимавшейся от горевшего мусора. Помнил вокзальный буфет — мы ждали посадки на мурманский поезд, пели неприличные песни про муниципальных милиционеров и в упор обсуждали ночную девушку, развлекавшую огромного тощего негра за соседним столиком. У девушки были губы в шоколадной помаде и серебристая ювелирная змейка на шее… Проснись я раньше, все сталось бы иначе, но я открыл глаза где-то между Сухиничами и Костерином — наш поезд был уже критически близок к Кандалакше, и пришлось ехать до конца.
Какой там колокол! Все, что мне нужно, это даже не три мегатонны плутония, а… три таблетки «Алка-Зельтцер». Провинциальный вокзалец был пустым и светлым — летнее утро светилось сквозь непромытые окна. Старинный паровозик дремал на постаменте, и его спящее лицо было болезненно-чинным, как у крейсера «Аврора». Мы сидели в жестких стульях с фанерными спинками и думали, где найти денег на обратный билет до Москвы. А Мстислав не сидел и не думал. Он поморщился и, прижимая ладонь к животу, пошел в противоположный конец вокзала — ну, всякое бывает с людьми, тут понимание нужно. По пути он стянул с газетного прилавка тоненькую четвертушку районной «Зари Заполярья» (три рубля за экземпляр) и, свернув ее в трубочку, болезненно удалился.
Его не было минут пять. Наконец Данила, оторвав плоские ладони от лица, вгляделся в дальний угол здания и удивленно двинул бровью: Мстислав приближался стремительно, расталкивая старушек, юрко путавшихся под ногами, — русые волосы необычно растрепаны, влажные татарские глаза (подарок покойной бабушки) глядят ненормально. Еще мгновенье — и он рядом: молча, не моргая, протягивает обрывок заполярной газетки.
Кратковременная схватка с Алексисом (четыре кадра из регби) — и я побеждаю: в руках расправляется неприлично помятый кусок газетной передовицы. Сразу — жирный заголовок с обкусанными буквами на конце:

«КОМУ МЕШАЕТ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДН…»

Еще прыжок в сторону — подальше от жестких пальцев Данилы, тянущихся к моей бумажке, и читаем — скорей, прыгая по абзацам:

«…Возрождение религиозного самосознания не должно привести к средневековому наступлению на музейные комплексы»…

Дальше, быстрее:

«…Вопрос о передаче Русской Православной Церкви комплекса зданий историко-архитектурного заповедника Спасо-Челобитьевского монастыря не может быть решен положительно до тех пор, пока…»

Все это неинтересно — дальше! —

«…о невозможности сохранения здания в условиях ежедневной эксплуатации во время церковных служб»…

Мимо! — ага, вот:

«бесценный музейный экспонат, шитое золотом покрывало с мощами местного святого было передано храму еще в прошлом году, а теперь…»
«…теперь решается вопрос о судьбе уникальной находки, обнаруженной два месяца назад в старом русле реки Супонь — речь идет о серебряном колоколе работы неизвестного мастера XVI века»…

* * *

Здесь начинается Древнерусская Игра. Слышите шум? Он приближается, поэтому спешу объясниться. Прежде чем читатель перевернет эту страницу, ему придется сделать выбор. Если тебе плохо с нами, добрый читатель, — не уходи. Если тебе неуютно с нами, всегда помни: это не более чем сказка. Просто игра: в любой момент можно закрыть книгу, и строки исчезнут, и Русь оставит тебя в покое. Если мы тебе чужие, не верь ни единому слову. Помни, что в природе не бывает серебряных колоколов. Повторяй себе, что история не движется вспять. Убеждайся, что прежнюю, колокольную родину уже не вернуть. Если ты поморщился в середине предыдущей фразы, прошу тебя: не доверяй глупым северным легендам. Потому что, поверив старому Евсеичу хоть на миг, ты попадаешь в ловушку, в русскую западню: ты уже не просто читатель, а… действующее лицо будущих томов этой книги. Согласившись с нами, ты принимаешь правила этой Игры — а ведь это не «просто игра» и, уж конечно, никакая не сказка. Открою тебе секрет: удар колокола не возвращает древнюю, былинную Русь ДЛЯ ВСЕХ. Он дарит ее только тому, кто поверил… Берегись, игрок: не вышло бы так, что в тот самый момент, когда ты вдруг почувствуешь реальность возвращенной истории, какой-нибудь идиот под Кандалакшей ударит в серебряный колокол, и…
…твои родные недосчитаются тебя в конце двадцатого века!

Press F1 То Start New Game

Душа моя! Горчицы, рому, что-нибудь в уксусе — да книг подавай!
А.С. Пушкин
(Из письма Л.С. Пушкину)

Я метнул гранату через голову Добрыни Никитича. Старенькая РГД брякнула о дощатую стену горницы и покатилась под лавку — не сработал ржавый взрыватель. Мой напарник Добрыня, как страшная серебристая пантера, красиво прыгнул с порога на середину комнаты — сразу отовсюду затрещало, ударило искрами: коренастые головорезы в расшитых рубахах повскакали с лавок, выдергивая стволы из-под залатанных крестьянских гунь. Никитич ловко, словно персонаж компьютерной игры «Квака III», срезал обоих «селян» короткой очередью из «Кедра» — не зря обучался три года в тренировочном лагере ФСБ на Непрядве-реке. И все же Никитич рано расслабился: толстяк, которого я тоже поначалу принял за настоящего монаха-бенедиктинца, вдруг задрал рясу — и из-под подола ощерилось жальце укороченной полуавтоматической винтовки! Я понял: не успею даже вскрикнуть. К счастью, Алеша Попович и его ростовские хоробры держали «инока» на прицеле — по груди толстяка скользнуло роковое пятнышко инфракрасного излучателя, раздался сухой неприятный звук… Били через окно, разрывными. Я отвернулся. Еще одна база натовского Бюро Экспериментальных Вмешательств в Историю разгромлена. Трое агентов агонизировали на кленовых половицах. Надо их обыскать… Я склонился над умирающим головорезом, запустил руку ему за пазуху. И… остолбенел.
Под пальцами дрогнула нежная женская грудь. Она была крупная, упругая и горячая. Я вздрогнул и — проснулся.
В комнате еще темно: раннее утро. Я лежал на боку, стиснув в объятьях огромную подушку. Шевельнулся — и застонал: в голове болезненно загудело. Чувствуется, накануне о5 нарезались: Никитичи с автоматами — это мой классический похмельный сон. Только обычно мы крошим натовских агентов безо всяких эротических неожиданностей…
Не размежая тяжких вежд, я пошевелил пальцами затекшей руки. Ой. Странное ощущение. Вдруг показалось, что… Ой-ой. Я быстро открыл глаза.
Мои руки обнимали вовсе не подушку.
Она была маленького роста, пухленькая и темноволосая. Свернулась калачиком, поджала ножки и чуть посапывала во сне. Оказывается, я дремал, прильнув к ней сзади и придерживая за… бюст. Клянусь джойстиком! Это не продолжение сна. Я сплю с незнакомой :)=3&lt;|==…!!!
Я замер, тихо леденея. Уф! Жизнь редко забрасывает в омут чужой постели. Не потому, что девочки меня держат на игноре, вовсе нет. Просто не хочу на них тратиться. Я не какой-нибудь ламер, чтобы водить длинноногих Клавдий по ресторанам и оплачивать их Маргариты и фруктовые ассорти. Во-первых, по ночам надо не любиться, а работать в «Инфернете» — пока остальные юзеры с5 и не тол5ся в перегруженных сетях, как горбушки на нересте. А во-вторых… в том же «Инфернете» обитают легионы виртуальных красавиц! Глаза цвета сатурированной магенты, нежная пастелевая кожа с фактурой тончайшего целлулоида, изящно смоделированное личико — родинка от Кроуфорд:.), губки от Пфайфер:-ф. Поэтому я завожу подружек не в соседнем подъезде, а на порнографических серверах. Виртуальный секс — вот мой вид спорта. Но это — секрет. Ok?
Незнакомка засопела и томно засучила ножкой под одеялом. Я помертвел: проснулась?! К счастью, нет… Осторожно высвободив руку, придавленную горячим телом барышни, я начал отползать к краю кровати. Проклятие… Даже не знаю, как ее зовут. Должно быть, это подстроил мой друг Бисер. Напоил и упаковал в постель с дерзающей первокурсницей, забредшей из темноты общежитийных коридоров на звуки «Пыжа и компании»…
Впрочем… я не в общежитии. Понял это, когда отползал к краю ложа. Вместо простыни одр был застелен… мехами. Bay! Это не шутки. Это такие шкурки пушистых зверьков — теплые и скользкие на ощупь. Вот почему так сладко спалось… Меховое белье. От страха похолодели ноги… где я, вирус меня разрази! Почему я голый, где мои драгоценные тренировочные штаны? Кто эта полногрудая нимфа?
Вот версия: нахожусь в особняке знатного мафиози; переспал с его женой (или дочерью) и теперь нежусь в хозяйской постели. Неловкая ситуация, осознал я, тихо выбираясь из зыбкой рухляди мехового одеяла. Манерно прикрывая ладонью низ живота, спрыгнул с высокой кровати на пол.
Босые подошвы утонули в мягком болоте. Опять меха. У меня в общаге дешевый коврик с нарисованным супергероем Д.Ньюкемом, а тут седые барсы да черные куницы по полу расстелены. Хозяин виллы — явно состоятельный налогоплательщик. С большим мобайлом, черно-зеленым чемоданом от Mercedes-Benz и немногословной охраной, которая сплошь вооружена пампганами Винчестера и доберманами Пинчера. Куда деваться? Куда бечь? В темноте виднелась полоска сиреневого света, протискивавшегося, должно быть, в дверную щель. Отказавшись от идеи отыскать во мраке любимые штаны, я двинулся на свет. Прильнул глазом к щелке и, помаргивая, начал вглядываться.
В соседней комнате было почти светло: через неплотно сдвинутые жалюзи лился прореженный теплый рассвет, и на золотистом брюхе роскошной итальянской софы в стиле этнографического необарокко дрожали одинаковые голубые полосы… В центре просторного зала среди вальяжно расставленных шезлонгов темнела громада нефритового джакузи — от молочно-белой воды еще поднимались легкие размывы ароматного пара — в комнате пахло сладковатым пальмовым маслом и искусственной океанской солью. У стены в дремучих дебрях рододендронов, среди цветочных кадок и пышных надувных матрасов ровно светился небольшой дымчато-сизый квадрат немого телевизионного экрана… Мраморный Диоскур в крылатом шлеме с позолоченными крылышками презрительно косился на сервировочный столик с остатками десерта, а чуть дальше, в самом углу, угрожающе вздыбилось чучело бурого медведя с оскаленной мордой и в солнцезащитных очках, криво нацепленных на нос…
Ну, каково? Прости меня, любезный читатель. Признаюсь, я грубо подшутил над тобой. Клянусь: в первый и последний раз. Я наврал тебе насчет джакузи и проч. Все это я по-честному ожидал увидеть, вглядываясь в просвет дверной щели — но… видимо, в мире что-то изменилось. На самом деле в комнате не было рододендронов с диоскурами. Было несколько иначе.
Сквозь неплотно сдвинутые резные ставенки лился просеянный холодный рассвет, и на золотистом брюхе леопардовой шкуры, накинутой на роскошную мурзамецкую скамею, дрожали острые голубые блики… В горнице среди расставленных полукругом удобных яворчатых стульчиков темнела громада деревянной кадки с нагретой водой — в воздухе тошнотворно пахло мыльными щелоками и ядреным квасом, У стены, завешанной гигантскими тесаками и изящными секирами, среди опрокинутых бочек с брагою поблескивала золоченая клетка с немой нахохлившейся иволгой. Мраморно-серый кот, с ног до головы облитый вином, облепленный крошками и куриными перьями, презрительно косился на нетесаный стол с темными лужицами и остатками печеного лебедя, а в дальнем углу угрожающе вздыбилось чучело бурого волколака с обломком стрелы, по-прежнему криво торчащим в глазу…
Вот что я увидел на самом деле. Впечатляет? Неудивительно, что я позабыл обо всем на свете. Распахнул дверь… перешагнул порог… Голый и дрожащий от жутковатых предчувствий, подошел к деревянной ванне — потрогал пальцем чуть шероховатый бортик. Дерево настоящее. Чучело волколака тоже. Я почувствовал: мозги сладко спекаются под крышкой черепа. И понял: это болезнь. Именно так сходят с ума величайшие геймеры планеты: они попадают внутрь любимой Игры…
Лезвие меча, висевшего на стене, было острым — из разреза на пальце быстренько выступила алая капля. Больно и страшно. Итак, это не сон. Сошел с ума? Или — попросту… умер? Стоп. Нельзя задумываться слишком глубоко. Побережем мозги. Мир изменился — плевать. В конце концов, все геймеры на свете только и мечтают, чтобы реальный мир оставил их в покое. Чтоб не доставал мелкими бытовыми проблемами — вроде необходимости ходить в булочную и создавать семью с таинственным визгливым существом противоположного пола. Считай, что тебе повезло! Отныне — никаких экзаменов, троллейбусных билетеров, докучливых преподавателей и коварных провайдеров! Рефератам — нет! Военкоматы — больше никогда! Ты свободен, Степан.
Ничего, кроме любимых игрушек.
В прошлой жизни я был… я был никчемный неудачник. Ника… не смешите: она не любила меня. Да наплевать. Я принимаю правила новой гамесы. Обещаю быть идеальным игроком: жизнерадостным и тупым. Не буду задавать вопросов. Давайте сюда джойстик, пускайте вашу видеозаставку. Буду играть.
К счастью, я умею это делать.

Ding! New Player Joins

Перенеси мужественно перемену судьбы твоей.
А.С. Пушкин
(Из письма С.А. Соболевскому)

Я вообразил это так: из-под левого нижнего века выдвинулась и замерцала перед глазами — как на компьютерном экране — универсальная игровая консоль с датчиками: здоровье игрока — 99 %, моральный дух — 100 %. Количество набранных очков — 00. Число выпитых волшебных эликсиров — 00. Ключей от лифтов — 00. Патронов — 00. Запасных «жизней» — 00.
Начнем.
Я улыбнулся и вышел на середину средневековой горницы. Замусоренный кот хрипло мявкнул и сиганул со стола прямо под ноги — мурлыкать ему не удавалось по причине тяжкого похмелья, посему он сдавленно захрипел, вытирая грязную спинку о мои ноги. Что за глюки! Кажется, он узнал меня…
Что там дальше по сюжету? Ах да: загрузка так называемой «запутки», т. е. игровой легенды. Пошел видеоролик: звучит таинственная музыка, игрок в недоумении осматривается, не забывая целомудренно прикрываться ладошкой. Итак… разумеется, я поразился странному ощущению… Мне показалось, что… я тоже узнал этого кота! И не только. Вся эта горница, эти скамейки и стол, тесаки и копья на стене — все это… моё . Кажется, чем-то родным веяло от леопардовой шкуры — наверное, я играл с нею в детстве, бегая по комнатам и пугая нянек… А чучело небывалого монстра в углу комнаты — разве не мой отец всадил ему в глаз горячую арбалетную стрелу? Потом он долго рассказывал об этом богатырям-собутыльникам, а я, пятилетний княжич, должно быть, сидел притаившись под столом и слушал его повесть про ночевку в горах, про атаку жутких упырей… Это мой дом. Иначе как я попал в княжескую спальню? И почему кот принял меня за хозяина?
Нет, я ничуть не удивился. Все очень просто: сработал серебряный колокол, и в мире все перевернулось. Удар колокола сорвал с людей драпировки скучного XX века. Древняя сущность вещей проступила сквозь обветшавший камуфляж. Кощеям и Горынычам больше не скрыться под бровастыми полумасками министров и инвесторов. Вчерашние инженеры, слесари и студенты, загнивавшие в декорациях хрущоб и спальных районов, почувствуют, как внутри каждого из них просыпается старорусский богатырь! Что же касается лично меня… признаться, в глубине души я всегда ощущал себя кем-то зело знатным, состоятельным и благородным. Вроде князя.
Определенно, я князь. Хей-хо! Такая роль нам по душе. Тихо-тихо, не надо прыгать по горнице и орать «й-й-йес!!!». Это свершилось, это факт. Я проведу остаток жизни в государственных заботах. Это тяжелое бремя, любезные читатели. Поэтому не надо так завидовать. Вам тоже когда-нибудь повезет! Будет и на вашей улице танковый парад. Поверьте: я сразу ощутил, как нелегко быть князем. Страшно утомляют эти банкеты, званые приемы, государственные ужины и деловые завтраки… Разумеется, я буду иногда позволять себе кратковременный отдых где-нибудь на Валдае в обществе самых красивых девушек княжества… Только изредка, обещаю вам. В остальное время клянусь честно трудиться на благо подданных, защищая их интересы путем захватнических войн.
Радостно забилось сердце. Отпихнув кота пяткой, я подскочил к окну и распахнул изящные ставни, украшенные тонкой сквозной резьбой. Ха-ха! Нас ждут превеликие дела! Отсюда, с верхнего этажа огромного терема, можно наблюдать, как внизу, в клочьях мутно-голубого утреннего тумана, залегает просторный двор — десятки резных башенок и мелких хозяйственных построек, соединенные висячими галереями, еще ниже какие-то заборы и частоколы, спящие в пыли сторожевые псы (чуть не написал «ротвейлеры»), телеги, мешки и бочки (надеюсь, не пустые). Как приятно! Вот он, скромный быт будущего властителя половины Вселенной. Отсюда мы начнем свои завоевания. Отсель будет грозить шведам великий князь Степан Тешилов! Все развивается как в добром квесте про персонажа, попавшего в параллельный мир. Персонаж начинает без штанов, а заканчивает на белом коне. Оказывается, умному человеку сов7 не сложно стать хозяином жизни. Важно лишь вовремя ударить в серебряный колокол. И будет вам счастье.
От счастья покалывало в пальцах ног и очень хотелось прыгать. У-у-у-х-ха-а! Я все-таки издал краткий победный клич и с разбега сиганул в ванну с теплой водой. Даже не промахнулся. Плюхнулся, взметнув к потолку облако водяных брызг и густого пара — огромная деревянная бадья покосилась, со стены попадали какие-то кинжалы, а кот пискнул и шарахнулся под лавку. Ура, ура, ура. Я князь! Ля-ля-ля. Я схватил мыло и принялся намыливать себе голову. Сюда, прямо на темечко, мы скоро водрузим красивую золотую корону… (Мыло пахло тухлятиной, но мне наплевать.) Водрузим корону, а на плечи золотые эполеты (я намылил плечи).
Итак, серебряный колокол, кажись, и впрямь жахнул. Жахнул по-черному, как и обещал ветхий заполярный старожил Николай Евсеич. Мир вздрогнул и попятился задом. Кипиративы и супермаркеты ушли под землю — в Москве, должно быть, по деревянным мостовым вновь, как полтыщи лет назад, ползет нескончаемый поток телег… Вчерашние мафиози тупо оглядывают рыжих и вороных жеребцов, в которых внезапно превратились их оранжевые «ягуары» и траурно-черные «саабы». Стриженые пятнадцатилетние птючки примеряют новые вышитые сарафаны, а их мамаши с выпученными глазами перелистывают обнаруженные на журнальном столике «Домострой», «Житие протопопа Феофилакта» и придворный рукописный журнал «Про то и сьо въ стихахъ и прозе». Мои друзья, Бисеров со Старцевым, думается, в эти минуты уже привыкают к лаптям и онучам… Интересно, в кого они превратились? Бисер небось так и остался трактирным озорником и повесой. А Старцев метаморфировал, пожалуй, в умного чернокнижника или княжеского дьячка по особым поручениям…
Ха! Я радостно фыркнул и бултыхнулся в ванне, заливая водой медвежью шкуру на полу. Я очень рад. Пропади пропадом прежняя Россия с ее пирамидами, мавзолеями, зиккуратами, парламентаризмами и траншами МВФ. Вот вам новые исторические декорации! Дремучий лес и тысяча кикимор! Весьма недурная получилась шутка с колоколом. БеллеЗстам и не грезилось. Вместо сталинских высоток, казино и автобанов — заимки в непроходимых лесах, постоялые дворы и грунтовые дороги… Вместо ментов — дружинники, заместо правозащитников — юродивые. Журналисты превратились в скоморохов, банкиры — в толстомордых купцов, а курящие фригидные феминистки-автомобилистки — в ласковых многодетных молодух. У девушки Ники, должно быть, исчез пирсинг в пупке, и даже дырочка заросла…
Стоп-стоп, братец. Не надо думать о Нике. Для нас ее больше не существует. Впрочем… интересно, что теперь с Цюрихом?
Я злобно ухмыльнулся и снова фыркнул. Полетели мыльные пузыри. Кот вылез из-под лавки и ошалело уставился на меня. В оловянных гляделках застыло удивление.
— Что наблюдаешь, Пафнутьич? — весело спросил я, вальяжно поигрывая мочалом (я почувствовал, что кота зовут Пафнутьич; мой кот — как хочу, так и называю). — Не бойсь, мы с тобой отныне заживем по-княжески. Всех крестьянок — на барщину, всех парней — в рекруты. И походным маршем на Швецию. Построим боевых дрессированных медведей в клин, сверху прикроем штурмовыми горынычами, как в игре «Whorecraft». Возьмем для начала Стокгольму с Копенгагеном. А потом и до Цюриха доберемся. В Цюрихе много аппетитных жирненьких эльфов. Их можно мочить из счетверенного пулемета и терзать когтями. Тебе понравится в Цюрихе, Пафнутьич.
Горделиво осмотревшись, я заметил неподалеку дубовую доску с углублениями для чаши, подсвечника и блюда с фруктами. Ух ты! Подобная доска имелась у Наполеона (видел в кино) — Бонапартий любил полежать в ванне после напряженного рабочего дня, а на доске он писал гусиным пером длинные письма возлюбленной Жозефине. И я желаю как у Бонапартия! Ухватив край доски, положил поперек бадьи. Получилось удобно — вроде столика. Фруктов, правда, в блюде осталось немного: половинка яблока и холодная куриная ножка, изрядно попорченная Пафнутьичем. Зато рядом (опять-таки в специальном углублении) — невесть откуда взявшийся костяной кубик с зернью на истертых гранях. А также — крохотный золоченый колокольчик. «Чтобы слуг вызывать», обрадовался я.
Позвонить не успел. Через распахнутое окно со двора донесся отдаленный гул, что-то вроде конского топота. Шум приближался: прозвенел рожок, радостно залилась собака… «Ха-ха, добрая нынче зоря — само лыбедей две дюж изловили!» — загремело от коновязи, и тяжелые сапоги застучали по ступеням и мостам. «Чумырля, комони напой да хвосты расчеши, — грохотали, приближаясь, пьяные веселые голоса. — Живо-живче! Наверх, Дзеничку разрадуем!» Людей было много — должно быть, мои ловчие вернулись с охоты. Оч-чень хорошо. Две дюжины лебедей прямо к завтраку. Давненько, признаюсь, не вкушал свежей лебедятинки.
Когда первый охотник вошел в горницу, я намыливал колено. И, разумеется, сделал вид, что не заметил этого грязно-рыжего гиганта в мокром дорожном плаще поверх кожаных доспехов и с набитым ягдташем на поясе. Охотник как охотник, подумаешь! Что ж нам, князьям, вылезать из ванны навстречу всякому встречному егерю? Вот еще. Князь занят, он в душе. Скажу по секрету: я немного волновался. Это был мой первый опыт общения со слугами. Сохраняя независимый вид и продолжая тщательно намыливать слегка подрагивавшее колено, я напевал любимую песню. Кажется, это была ария Саурона из виртуального мюзикла «В Бараддуре все спокойно».
Вслед за рыжим веснушчатым гигантом, приседая под низкую, окованную железом притолоку, в горницу один за другим полезли другие гиганты — белокурый, седой и, наконец, лысый. У белокурого в руках был арбалет; седой удерживал под мышкой помятый топор, а лысый и вовсе был облачен в нетипично яркие багровые тряпки, покрытые золотыми блестками. Более того: на каждом пальце у лысого поблескивали кольца с цветными камушками. Хм… Видать, неплохо я плачу своим ловчим!
Возникла неловкая пауза.
— Ах! Как вы меня напугали, господа! — сказал я неожиданно тонким голосом (голос изменился, должно быть, от волнения).
Ловчие тупо молчали. Возможно, они стеснялись наблюдать своего владыку голым и намыленным. Белокурый изумленно приоткрыл рот — это выглядело примерно так: &lt;)8-0. Рыжий зачем-то сжал кулаки и нехорошо побледнел. Лицо лысого господина в блестящих одеждах, напротив, медленно багровело. В воздухе, медленно поводя скользким хвостиком, проползла продолжительная и напряженная секунда. Я покосился на игровую консоль внизу экрана: датчик морального духа показывал теперь всего 75 процентов. Пафнутьич высунулся из-под лавки и вновь сокрушенно покачал взлохмаченной головой. Я решил подбодрить подчиненных:
— Что же вы толпитесь в дверях, друзья мои? Проходите и садитесь на лавочку у стены.
Согласитесь, я не самый плохой князь на свете. Я внимателен к слугам. Неблагодарные холопы этого не оценили. Лысый господин в блестках издал краткий неестественный звук, похожий на хриплый лай. При этом карие глазки выпучились настолько, что я начал беспокоиться за его здоровье. «Смеррр-р-ррд!» — прорычал лысый и совершил неожиданный поступок. Скрипнув зубами, он быстро бросил в меня охотничий кинжал с золотой рукоятью.
Раздался неприятный звук. Я перевел взгляд вниз и увидел, что кинжальная рукоять (оплетенная золотой нитью и инкрустированная грубо ограненными изумрудами) торчит у меня из груди. Вот так. Прелюбопытное ощущение. Замечу, что не ощутил никакой боли — только обида безжалостно сдавила сердце.
— Ну вот… — обескуражено выдохнул я. — За что?
Присутствующие, видимо, были не готовы отвечать на вопросы человека с кинжалом в груди. Белокурый е2 не уронил арбалет. Седой пошатнулся и схватился за косяк. Только лысый негодяй сохранял присутствие духа: тряхнул головой и вынул еще один ножик из кармана.
Наконец я понял, почему не умер. Ножик вонзился в дубовую доску, лежавшую поверх ванны как раз на уровне моей груди. Я испугался. Лезвие кинжала пронизало тесную древесину на добрых три дюйма в глубину! Шутка лысого ламера в перстнях не понравилась. Я даже разозлился.
Медленно и, должно быть, ужасающе я начал подниматься из мутной воды. Мыльная пена стекала по моему стройному телу — влажные волосы рассыпались, закрывая лицо. Мышцы перекатывались на спине, и я напрягся, чтобы все видели мой отлично накачанный пресс. Я знал, что им страшно. И пусть боятся: ведь я уничтожу всех.
— Бойтесь меня, негодяи! — неуверенно сказал я, пытаясь вытащить вонзившийся в доску кинжал. Проклятие… Днище ванны скользкое, немудрено и оступиться. — Бойтесь, злобные ламеры! Я — великий князь хакеров, страшный гроссмейстер и вебмастер Степан Тешилов, безжалостно вырву сердце у вас из груди. Please wait…
Ножик не хотел выдергиваться из доски. Странно: в нормальных американских играх такого не бывало. Плевать, я возьму их голыми руками. Ни тени сомнения. В любой ролевой гамесе герой, внезапно попадая в чужую эпоху, немедля обнаруживает дремавшие ранее способности к рукопашному бою. Таковы законы жанра. Тощие доходяги-студенты начинают накручивать сальто по паркету, привыкают со всей дури метать дротики и прыгать с небоскреба на небоскреб. И правильно: жизнь вокруг изменилась, а значит — люди тоже претерпели трансформацию. В прежней жизни я довольно метко расстреливал монстров в компьютерных аркадах — стало быть, теперь без труда справлюсь с четырьмя бородатыми негодяями. У них и базук-то нет, не говоря уже о лазерных пушках и полуавтоматических гвоздеметах!
Я знал, что делать. Тело замерло, готовое к броску. Сильно оттолкнуться от днища ванной и прыгуче взмыть под потолок — резко развернувшись в воздухе, ударить переднего огненно-рыжего бородача обеими ногами в голову. Он скажет «Ohh… shit!» и красиво отлетит назад, сбивая с ног белокурого. Белокурый воскликнет «Ouch… Goddamit!» и тоже упадет. В это время я приземляюсь на руки, делаю кувырок, подхватываю арбалет и с лету выпускаю стрелу в чучело волколака. Чучело выкрикивет «Hey… eazy!» и рушится, придавливая седого здоровяка с топором. Лысый молча бросает в меня второй кинжал, но я ловким мускулистым колобком перекатываюсь по полу и сбиваю плешивую тварь изящной подсечкой (не зря ж тренировался, еженощно поигрывая в «Мортал Комбат»). Пафнутьич с визгом «I’ll take him, boss!» атакует из-под лавки и кусает лысого бедолагу за целлюлитную ягодицу, отвлекая внимание. Я подлетаю к очухавшемуся белокурому и добиваю его ударом голой намыленной коленки в область поясницы (удар типа «Фаталити», т. е. +50 очков бонуса). Пафнутьич удерживает плешивого в партере, пока я выбираю наименее тупую секиру из тех, что висят на стене. Отрубленная лысая голова, подпрыгивая, выкатывается из горницы в сени…
«Время пинать задницы и жевать бубль-гум», — объявил я и прыгнул. К сожалению, алгоритм не сработал: неудача подстерегала в самом начале. Пытаясь выпрыгнуть из ванны, я поскользнулся и рухнул обратно в воду, жестоко отбивая спину о днище. (Ouch! My ass hurts! — справедливо подмечал в такие минуты известный персонаж Д.Ньюкем.) Потирая ушибленный копчик, я замешкался и не заметил, как рыжеволосый детина с бледным от озлобления лицом подскочил к моему деревянному джакузи! Я хотел вцепиться злодею в ржавую бороду, но опоздал. Конопатый верзила попросту ухватил тяжелую бадью руками, натужно поднял в воздух и… выбросил в широко распахнутое окно.
Деревянная ванна проломила оконные перегородки и вылетела наружу вместе с обломками стены. Замечу, что в этот момент проклятая бадья отнюдь не была пустой. В ней была вода. А в воде находился, прошу учесть, живой человек.
Напоследок замечу, что горница располагалась на третьем этаже княжеского терема. Здешний князь, видите ли, любил пентхаусы под самой крышей.

Press F2 For Same Shit

Несколько путешественников находятся здесь в самом затруднительном положении и, зная по слухам Вашу снисходительность, решились прибегнуть к Вашему покровительству.
А.С.Пушкин
(Из письма Б.Г.Чиляеву)

Имя подлого князя я узнал, когда очнулся в по2ле для рабов-смертников. Властителя звали Веча Потатровский, и был он тем самым плешивым ламером в перстнях и блестках, которого я столь опрометчиво принял за егеря. Поведал об этом сребрский паренек по имени Ракита — мы познакомились в по2ле. В наших судьбах было кое-что общее. И меня, и Ракету (я предпочитал называть его именно так) через несколько часов должны были бережно уложить на высокий, украшенный цветами и флагами эшафот посреди славного города-героя Потатрова — только для того, чтобы легким движением хорошо заточенного топора отделить наши головы от остального организма. Князь Веча назначил казнь на полдень, дабы все жители могли в обеденный перерыв поглазеть на прелюбопытное шоу с нашим участием. Я скосил глаз на виртуальную консоль: счетчик заработанных игровых очков показывал минус триста. На крошечный зеленый градусник — датчик моего морального духа — косить глаз не хотелось. Тоже небось в минусе.
«Славий птичка мала сваком щасте дала, только мне юнаку тугу нагадала…» — мелодично напевал Ракета, уткнувшись носом в стену. Я не видел его лица: только наголо выбритый сиреневый затылок с оттопыренными ушами светлел в полумраке карцера. Затылок был покрыт синяками и шрамами, а на темени рыжим пятном горело загадочное клеймо: выжженная надпись по-восточному. «Ово написано йе по-турски шта я сам вырло опасен вояк», — пояснил Ракета, не поворачивая головы,
Он попросту не мог этого сделать. Потому что был, по местной тюремной традиции, посажен в большую бочку из-под квашеной капусты — только голова торчала из дырки, прорубленной в крышке. Ракетина бочка была поставлена так, что бедолаге постоянно приходилось глядеть в земляную стену подвала. Мне повезло куда больше. Хотя мой бочонок был из-под браги (а стало быть, значительно меньше размером), зато он лежал на боку и легко перекатывался по грязному полу карцера (для этого достаточно лишь судорожно толкнуться телом о стенки). Поэтому я мог по желанию изменять угол зрения — то в пол посмотришь, то в потолок, а то и на дверь. Море удовольствия. Гораздо интереснее, чем просто пялиться в стену.
«Кнез Веча есть вырло мерзкий глупак, — вздохнул затылок Ракеты, прерывая песню. — Нажалост я йому главу не срубио сам у прошле године». Ракета недаром жаловался на лысого князя Вечу Потатровского. Ракета был гордый юнак (что на русский переводится как «смелый парень, умеющий махать саблей и крошить плохих»). В прошлом году бритоголовый сребр нанялся в потатровскую дружину и верно служил работодателю: при неудачной осаде Турова он причинил защитникам неприятельской крепости немалый ущерб, когда ночью тайно перелез через стену и занес в город мешок с причумленными крысами. Минувшей зимой Ракета прославился тем, что, заблудившись пьяным в Татраньских горах, провел ночь в берлоге с самкой снежного человека и, проспавшись, ушел невредимым домой.
Жаль, что глупый князь Веча не ценил в Ракете ценного работника: за мелкое правонарушение, совершенное на женской половине княжьего терема, он приговорил храброго юнака к смертной казни. Князь Веча не любил, когда подчиненные попадались ему на глаза в обнаженном виде, да еще в спальне его единственной дочери, симпатичной и пухленькой Дзенички. Дзеничка славилась своим бюстом и подлинным демократизмом в отношениях со слугами противоположного пола, благодаря чему казни молодых и симпатичных холопов в Потатрове давно стали привычным явлением. Жители чуть не еженедельно собирались на очередное шоу, заранее прихватив с собой пиво и сандвичи. Что ж… я всегда говорил, что виртуальный секс — намного безопаснее обычного: из-за него на эшафот не потащат.
Нынешней ночью я тоже оказался на роковом ложе княжны Дзенички. Оказывается, я был ее любимым… рабом. Бесправным дворовым холопом, в чьи обязанности входило прибирать в комнатах, подкармливать певчих птиц и котов (кормежку собак доверяли более квалифицированным белым воротничкам вроде псарей, доезжачих и брзятников). А я то возомнил себя князем! Признаться, сбили с толку меховое белье и подобострастный кот Пафнутьич. А также темнота, из-за которой я так и не заметил возле кровати свои перепачканные рабские порты и драную рубаху. «Ты си смрд», — честно сообщил Ракета. Я грустно улыбнулся. Любопытно: неужели все студенты превратились теперь в рабов? А кто ж тогда князья — бывшие депутаты Госдумы? Хочу разобраться, наконец, в новых российских реалиях.
— Послушайте, Ракета! — обратился я. — Вы не подскажете, какой нынче день недели?
— Полунник, — с готовностью ответил Ракета. И пояснил: щестьнадесятый травкос на длинной зоре. Празднуется второй день битвы Перкуна с Волотом и похищение Индрик-зверя. Нельзя вкушать лягушек и змей.
Ух ты! Вчера еще был понедельник, 15 июня — а сегодня уже полунник, шестнадцатый день травокоса. Сильно. Всего-то один удар колокола — и столько новых ощущений для народа. Интересно, как это было? Помнится: беру в руки веревку раскачиваю тяжелый колокольный язык. Он плывет нехотя вязко, как серебряная ложка в бочке густого меда. Колокол грузно покачивается, поводя почерневшими неровными боками (работает графический ускоритель Voodoo) — на колокольне ветрено, холодные воздушные струи нехорошо постанывают внутри колокольного свода — и ветер будто цепляет язык невидимыми когтями, стремясь отвести удар… Но я упорно тяну за веревку — ветер уж не стонет, а ревет (на самом деле, это Кинчев. wav ревет в наушниках). Ах, господи, весь хмель как рукой… Вниз смотреть страшно: колокольня старая и перекошенная: дощатый настил скользкий, на черных досках мутно белеет мелкая росяная россыпь. Внизу, под нами, движутся макушки шумящих деревьев, сквозь черную маету ветвей видно: еще ниже горбатой тварью затих мертвый колхозный трактор, рядом в кустах едва светлеет тело спящего тракториста Сереги…
«Вниз не гляди!» — орал на ухо Данила. Он взбирался первым, осторожно переступая по прогнившим ступеням босыми ногами. Не смотреть вниз… а вверх еще страшнее: в развороченной крыше колокольни иссиня-черными квадратами сквозит звездное небо — утро совсем раннее, и колокол отблескивает зеленоватой лунной плесенью. Веревка рвет кожу с ладоней, и язык ворочается как чужой — а друзья будто оцепенели. Данила вцепился в обломки перил — морда задрана кверху; Старцева словно придавило спиной к бревенчатой стене, а Мстислав и вовсе намеренно смотрит в сторону. «БИЛО ГРЕМИЩЕ ВЕЛИКО ПЕРЕГРИМИЩЕ…» — горят серебряные литые буквицы на боку, «ПЕРЕГРОМИЩЕ ГРЯДУЩЕ РАСКОЛИЩЕ…» — угрожающе поворачивается колокол, медленно наезжая краями тяжкого купола — вот-вот удар…
Будто взрыв. Звон распахнулся быстро, как закипает гром — сдавило и заныло в ребрах, воздух растекся стеной жидкого серебра: миллионы нервных игл пронизали все тело. Сквозь сухую суету молний я увидел, как рядом повалился на пол Данила, мотая головой и будто задыхаясь в разливах серебряного звона. Похолодевшее звездное небо накренилось и быстро-быстро поехало, отрывая мои ноги от дощатого настила — должно быть, я потерял сознание.
Что было дальше? Я покосился на бритый затылок сребра. Несчастный парень. Он, видимо, до сих пор в шоке. Не может понять, что произошло. А я догадываюсь. Наверное, это напоминало чудовищное цунами: тугие волны разбуженной древности плеснули в небо брызгами оборванных секунд, разошлись кругами по планете. Потом соленая пена хаоса отступила, и небо, ласково заглядывая в размывы меж облаков, увидело новое посвежевшее лицо мира. Детское лицо средневековья.
— Вы помните, что произошло вчера вечером? — спросил я Ракету.
Наступила гулкая тишина. Он не ответил. Я улыбнулся.
— Наверное, это было красиво, — пробормотал я. — Вспышка в небе над Кандалакшей вмиг сжигает все компьютеры на планете, всю электронику, все провода и предохранители в мире. Сейсмоприборы фиксируют мощнейшее сотрясение земной коры. Небесный гнев волнами расходится по планете — только в этот раз на развращенное человечество наступают отнюдь не воды великого потопа. Наступает детство. Варварство, чудовищное в своей девственной прелести. Леса и дикие степи, дремучая темень чащ, жестокие, небывалые разливы могучих рек! — мир наполняется звуками леса, ревом возродившихся хищников и пением воскрешаемых птиц. Словно густые россыпи кровавых брызг, из-под земли проступают на травяную поверхность ярко-алые ягодные россыпи. Непуганые олени выходят из леса на окраины городов, на скоростные шоссе — асфальт крошится и тает у них под копытами. Медленно, как умирающие гекатонхейеры, оседают в мелкую асбестовую пыль высотные человечьи термитники. Повсюду бетон взрывается фонтанами колючей крошки — словно ракеты, стартующие с подводной лодки, к посвежевшему воздуху вырываются томившиеся под асфальтом корабельные сосны. Одна за другой расседаются плотины электростанций. Одуванчики зацветают на взлетно-посадочной полосе Шереметьево и Джей-Эф-Кей. Миллионы запаркованных автомобилей сжимаются в оплавленные комки ржавого железа. Люди выходят из обжитых подземелий XX века к свежему воздуху будущего. Тугие, невидимые знамена давно забытых запахов вновь летят над землей, в небе роятся вихри древних полудетских помыслов и желаний человечества, горячим ветром разворачивается над крышами домов старинная речь…
— Ну ты, брат, врло силен выпити! — перебил Ракета (в его голосе почувствовалось нескрываемое уважение). — Надо ж такому привидеться! Мне с полуведра браги само-только девочицы голые мерещатся. А у тебя — гляди-ка — одуванцы сплошь зацветают, невидимы знамена разворачиваются…
— Молодец, — не унимался он. — Посоветуй, где си брагу купил? Если кнез Веча помилует и главу не отрубит, сигурно попробую так же накушаться. Это ж надо красота какова: сосны с-под земли вылетают! Олени сотнями из лесу прут! А главно дело: знамена, знамена реют! Лепота…
— Бросьте юродствовать, Ракета! — строго оборвал я. — Скажите честно: неужели вы не замечаете перемен в окружающем мире?
— Замечаю, — подумав, сказал затылок Ракеты.
— И что же?
— Да хреновы перемены, — буркнул сребр. — Попрежде я бражку йе тянул да песни пел, а нынче в темницу сел… Вот так перемены! Главу отрубят — и весь сказ.
Я горько вздохнул. Видимо, магическое превращение демократической России в древнюю Русь произвело на некоторых граждан слишком сильное впечатление — у них подвинулась крыша и отказала оперативная память. Скорее всего, еще вчера Ракета защищал интересы микрорайонной братвы из Южного Бредятино — а сегодня от прошлой жизни ему осталась только тюремная татуировка на черепе да гордая рэкетирская кликуха.
Я снова вздохнул, ворочаясь в бочке. Лежать приходилось, поджав ножки и обхватив колени руками. Озлобленный палач, надзиратель в карцере смертников, специально подобрал под мою стройную фигуру самый тесный бочонок с узким отверстием в крышке — просовывая в это отверстие мою голову, он е2 не оборвал мне уши! Теперь уши болели, а также остальное тело, сов7 недавно упавшее с третьего этажа. Подумать только: я летал по воздуху в ванне с теплой водой. И не разбился! Что ж: в игре как в игре. Должно быть, языческие божки уберегли.
Но — жить игроку оставалось недолго. Уж полдень близится, и экзекутор наготове.
— Эй, ламеры! — заорал я, перекатываясь в бочке поближе к двери (я был раздосадован). — Выпустите меня немедленно! Я хочу говорить с вашим князем!
Как ни странно, тяжкая дубовая дверь отворилась, и на пороге появились заляпанные куриным пометом сапоги грозного надзирателя. Рискуя свернуть шею, я задрал голову и увидел его огромный живот в клочьях замасленной рубахи, а также толстый кошель и связку грубых ключей на поясе.
— Немедленно извлеките меня из бочки и отведите к князю, — твердо сказал я. — Меня зовут великий вебмастер Степан Тешилов, ловчайший из хакеров и неуловимейший из взломщиков. Я возглавляю русскую мафию в глобальной сети «Инфернет». Буду жаловаться лично господину Биллу Гейтсу. У вашего князя возникнут существенные неприятности. Требую тысячу извинений, миллион гривен и ковер-самолет с опытным пилотом. Иначе мы заразим ваш город жесточайшим сетевым макровирусом. Придут наши парни с базуками и вынесут всех.
— Не надо разговаривать, — мягко сказал надзиратель, вытирая подошвы сапог о мои русые волосы. — Сейчас до вас придут покупатели. Ведите себя прекрасно! Может быть, князь Веча удобрится заместо казни продать вас доброй господарке Морене из граду Потравнице…
Чтобы я не вертелся, он ухватил пальцами мое ухо и крепко сдавил, продолжая очищать подошвы о шевелюру великого Степана Тешилова, мудрейшего из хакеров. Видимо, этому морону понравились блеск и сила моих здоровых волос. Захотелось рычать и плакать, но я не мог даже повернуть голову, чтобы плюнуть ему на сапоги. Грязная тварь. Припомню, если выживу.
— Господарка Морена скоро придет до вас, — продолжал стражник, полируя сапоги остатками моего некогда стильного каре. Придав обуви желаемый блеск, садист легонько толкнул мою бочку пяткой, дабы она откатилась к дальней стене подвала (я четырежды кувыркнулся вместе с бочкой и затих, испытывая головокружение). — Морена сказала, что нужен ей неглупый раб… Молите своих богов, дабы ей понравиться…
— Нет!!! — заорал вдруг Ракета, мотая бритым черепом. — Басурмани! Не желаю к Маринке! Нечу ичи код Маринке!
Хлопнула дверь, громыхнул в скважине запор. Я тряхнул головой и недоуменно покосился на Ракету. Тот неистовствовал; его бочка трещала.
— Послушайте, господин юнак, — обратился я, угадав паузу. — Кто такая Морена из Потравнице? Разве плохо, если онa нас выкупит и тем самым избавит от неприятной процедуры обезглавливания?
— Шта? — Ракета изумленно затих на мгновение. — Да ли не знашь Маринку Потравницу?
И Ракета рассказал о Маринке (когда играете в ролевые игры, всегда внимательно слушайте, что говорят нейтральные персонажи — это полезно). По словам сребра, это была самая страшная ведьма в Татрани (так именовался этот край). Она жила в замке на западном склоне горы Силун и внешне вела себя безобидно: гуляла по склонам планины, нашептывая и собирая особо редкие растения для гербария. Иногда даже пела песни на чужом языке и плела венки — только не из цветов, а из болотной травы. Видимо, неспроста жители окрестных сел каждое новолуние приносили ей богатый оброк — надеясь, что задобренная колдунья не станет опробовать свои новые заклинания на их стадах и посевах…
По слухам, юность волхвицы прошла далеко-далеко, в краях соленого Упадка. Там Маринка жила на чудесном яблоневом островe. Земля была пепельно-серой и мертвой, без единой травинки — только низенькие темные яблони, знаменитые своими молодильными плодами (а также тем, что поливать их надлежало кровью). Маринка была хранительницею сада. Ближние немцы звали ее Морген, а дальние прозвали Морганой — потому что она родилась в море. Ледяне из Млетока знали ее под прозвищем «морской ведьмы». На Руси о ней прежде слыхом не слыхали — до тех пор, пока бурной летней ночью она не появилась на постоялом дворе города Потравнице в мокром дорожном плаще. Говорили, что Маринку изгнал с яблоневого острова человек в капюшоне, который пришел, удерживая в руке трилистник. И вот морская чаровница нашла себе новый дом. Славянские язычники — не знавшие ни креста, ни даже трилистника — были перед нею беззащитны. Некогда оживленный городок Потравнице опустел за полгода. Недалеко от него господарка Морена построила свой красивый белый замок под черепичной крышей. Никаких мертвых голов, насаженных на железные жерди тына. Как можно? Напротив, на роскошной вилле кипела жизнь: проезжие путешественники, забредшие на ночлег, настолько привязывались к радушной хозяйке, что оставались погостить еще недельку-другую. Потом до конца года. Потом еще на год…
Слушая, я бесшумно хихикал в своей бочке, как некий саркастический Диоген. Рассказ Ракеты безумно напоминал… опять-таки загрузочный видеоролик компьютерной игры. Дескать, давным-давно в далекой галактике бушевал естественный отбор: эльфы мирно мочились с гоблинами, гномы со счастливыми улыбками шинковали нарков, а хоббиты воровали бижутерию и втихую свергали неугодных диктаторов, прикрываясь лозунгом защиты прав человека. Вся эта идиллия продолжалась бы, пожалуй, почти бесконечно (точнее, вплоть до Горной Эпохи Великой Эры Свистящих Речных Омаров), если бы не злобная гостья-колдунья, поселившаяся на самой высокой горе и мешавшая омарам свистеть… Из-за нее захирели эльфийские посевы анаши и упала цена стронция на гномских аукционах. Из-за нее великая сушь пришла в джунгли, как говоривал индийский бог Маугли. И вот — в загнивании лежит Великая Средиземная Промежность. Экономика смертельно больна и тайком стагнирует. Давно уж не слышно шутовских колокольчиков Фродо, не бухают хлопушки невысокликов, белокурые трансвеститы Галадриэли не разбрасывают повсюду свое розовое конфетти, и ветер с Запада уже не пахнет знаменитым соусом, продававшимся в старые добрые времена для барбекю из нежной горлумятины. Кажется, уже никто от Серого Моря до Пурпурного Болота не в силах совладать с фирменным заклятьем злобствующей ведьмы…
— Эта Маринка, видимо, самая крутая и навороченная из местных чародеев? — поинтересовался я, продолжая выведывать инфо.
— Страшна чудинья Маринка, но сила ее невелика есть, — ответил Ракета. — Она лишь волхвинья, смертна чаротворка. Куда посильней ее будут Траян, Жас, Радегаст и прочие божички. Их могучество безмерно.
— Что же мешает наказать плохую девочку?
— Божки ослаблены межусобицами, в сукобляваньи проводят они свой век, — гулко молвил Ракета, по-прежнему уткнувшись носом в стену. — Слабеет йе мышца вещаго Траяна, Вот и озорничает Маринка.
Ура! Я узнал имя человека, который рулит. Его зовут Вещим Траяном — очевидно, так поэтично называют теперь всенародно избранного гаранта конституционного строя Киевской Руси. Он подгреб под себя армию, внутренние войска и ядерный чемоданчик. Траян — реальная фигура на небосклоне отечественной политики. А Маринка Потравница — всего лишь мятежный губернатор, глава отщепившегося субъекта федерации.
— Если я правильно понял, Вещий Траян — самый мощный парень на горизонте?
— Траян непобедим. Он боится само-только сулнечна света. Зато и живет в пещерицах, где изостроил велики да лепны дворцы. Там не бывает сулнца, и ничто не осилит Вещего…
— Угу. А если собрать большую армию, вооружить базуками, напылить на боевиков магическую защиту…
— Бесполезно. Траяну прислужат могучие девы-самовилы, волшебны пчелы да огненны псы-семарглы. Они сильнее даже подземных людей Радегаста. Сильнее небесных волков и лесных лошедев Стожара…
— А Маринка? — перебил я.
— У Потравницы нет армии. Она всегда одинока, и не дано ей ни слуг, ниже воинов…
В этот миг — бум! — тяжелая дверь темницы распахнулась, и в подвал, гулко погремывая сапогами и позванивая металлом доспехов, спустились один за другим шестеро латников в разномастной броне. Следом спешил пузатый надзиратель. Латники замерли у стены с факелами в бестрепетных дланях: в желтых отсветах пламени просияли золоченые нагрудники, ярко расцвели эмалевые пятна на щитах. Я смотрел на них с благоговейным ужасом. Эти болваны были прекрасны, как когорта вымуштрованных тяжелых пехотинцев из игры «Whorehammer». Словно в подтверждение моих слов латники синхронно подбоченились, угрожающе стиснули рукояти мечей и хором произнесли:
— Именем великой господарки Морены повелеваю: падите ниц!!!
Содрогнулись стены, пауки посыпались с потолка. Все увидели, что Ракета мелко затрясся в своей бочке. Я тоже, признаться, немного испугался.
— Извините… — тихо сказал я. — Очень хочется пасть ниц, но бочка мешает. Если вас не затруднит, будьте так любезны…
— Мол-чать!!! — заорал, подскакивая, ненавистный надзиратель. Хотел пнуть мой бочонок ногой, но от волнения киксанул. — Молчать и слушать приказы доблестных воинов господарки Морены! Шапки долой!
Тюремщик затих, когда ближайший латник положил ему на плечо металлическую десницу.
— Тихо, — сказал латник, клацая забралом, как гигантской искусственной челюстью. — Меня зовут Акундин, Путник Без Пристанища. Я возлюбленный прекрасной Маринки. Ома велела выбрать для нее раба. Какова цена ваших невольников, уважаемый?
Надзиратель, морщась от боли в сдавленном плече, ответить не успел. Еще один витязь, облаченный в доспехи из толстой бычьей кожи, подскочил и вцепился ему в горло загорелой ручищей, поросшей рыжими волосами.
— Хальт! — взвизгнул «кожаный». — Менья свать фелики Кульбитц фон Маркобрун, Вездеходт Без Упокоища. Их бин фослюблени дер прекрасни Морген. Школько штоить айн нефольник? Шмотреть прямо глаза, отвечайт бистро!
Это начинало забавлять: латники действовали по одинаковому алгоритму, как зомбированные киборги. Я уж заранее перевел взгляд на третьего по счету воина, с любопытством ожидая его выхода на сцену, но — будто ледяная струйка сквозняка скользнула по полу подвала… И вдруг — тесную камеру залило неестественно желтым светом! Как на дискотеке. Ух ты! Не обошлось, видать, без легкой магии. В дверном проеме возник черный силуэт хрупкой узкобедрой женщины в полупрозрачных плазменных драпировках. Похоже на африканскую статуэтку… нет, на золоченую фигурку египетской фараонки в полный рост. Вау-вау! Явление топ-модели. Это была не статуя, а живая колдунья в сияющем одеянье. Отсветы факелов струились по шафрану, и казалось, что тело волшебницы охвачено ласковым пламенем.
Что ж… господарка Маринка из Потравнице прекрасно выглядела в это хмурое утро. И это при том, что проклятая колдунья была на самом-то деле облачена в… роскошную камчатную паранджу! Только глаза горят да вырвалась из-под ткани прядь рыжих волос, а остальное — холодное золото шелка! Странное дело… этой паранджи никто, казалось, не замечал. Наоборот. Иногда казалось даже, что чародейка восхитительно полуобнажена…
Я вздрогнул: отовсюду загрохотало железками. Завидев возлюбленную хозяйку, каждый из шестерых зомбированных воителей как по команде кинулись преклонять перед нею колено. Проклятый рыцарский политес! В ушах загудело от скрежета, и все же — негромкий голос волшебницы удивительно ясно прозвенел под сводчатым потолком подвала:
— Вынесите пленников наружу. Хочу их смотреть.
Три тысячи багов мне в операционку! Услышав ее голос, я едва не потерял сознание. Голос был… сладким, словно слюнявый поцелуй полусонной нимфетки. Короткая фраза провисла в воздухе как мягкая золотая нить — тут же лениво просочилась в душу, сжимая сердце в тягучей ворсистой спирали восторга. Возможно, так говорят травяные эльфы в разгар брачного сезона. Что-то внутри меня растаяло и едва не хлынуло через уши (надеюсь, не мозги). Захотелось, чтобы Мариночка вновь раскрыла ротик и произнесла еще что-нибудь… Увы — она сверкнула черными глазами, горевшими в прорези полупрозрачной паранджи, обернулась — и исчезла в темноте коридора.
Мой бочонок разом подхватило с полдюжины бронированных конечностей. «Снимите крышку! Я пойду сам!» — вотще выкрикивал герой (то есть я). Едва не размозжив герою голову о дверной косяк, броненосцы шумно поволокли бочку вверх по каменной лестнице. Уронили всего трижды, и на том спасибо. Наконец — ура! утренний свет! свежий воздух! — вышвырнули в пыль посреди двора.
Тысяча песчаных червей в печень Билла Гейтса! Я не поверил близоруким очам. Поперек двора в шеренгу выстроилась… армия Маринки Потравницы. Небольшая: человек полета. Парад уродов, честное слово. Гордо блестят изрубленные рогатые шлемы и помятые лысины. Выцветшие стяжки мотаются на копьях. Слуги князя Вечи, сновавшие вокруг, глядели на вооруженных гостей с очевидным уважением — за постой своей армии Маринка платила городу драгоценными камнями! Я поморщился, созерцая грозное воинство: мортирное мясо, драконья сыть! Неужели они все — Маринкины возлюбленные?
Сбоку, из облака травяных ароматов, выплыла тонкая фигурка женщины в огненной парандже.
— Мне нужен молодой невольник! — извивистыми теплыми змейками расползлись слова. — Покажите товар…
— Прекрасные, здоровые рабы! — как-то судорожно закричал надзиратель, выпрыгивая вперед и танцуя меж бочек. — Молодой среброй юнак (он ласково погладил бритый затылок Ракеты) и довольно жизнеспособный дворовый холоп (легкий пинок в днище моей бочки). Цена смешная: за холопа полгривны, за юнака всего дюжина! Дюжина гривен — за ловкого сребра, обученного владеть мечом! Если покупаете сребра — в придачу получаете холопа совершенно бесплатно!
— Я вижу только головы, торчащие из бочек, — усмехнулась чародейка.
Тюремщик подскочил к бочонку с Ракетой. Выхватив нож, принялся откупоривать дубовую крышку, поспешно орудуя лезвием в опасной близости от Ракетиной шеи. Видимо, Ракета испугался.
— Her… Нет!!! — зарычал он. — Не хочу! Не пойду к Маринке!
Бочка с обезумевшим пленником затанцевала в пыли. Наконец диковатому сребру удалось вонзить белые зубы в потное запястье злобного тюремщика. — тот взвизгнул и отскочил.
— Возлюбленная госпожа! — раздалось характерное забральное клацанье, и из молчаливого строя латников вышагнул кривоногий гигант в обрывках мутно-серебристой кольчуги (я узнал Акундина, Путника Без Пристанища). — Дозволь мне откупорить сию неподатливую бочку.
Маринка благосклонно повела ресницами. Акундин, припадая на ногу и волоча длинный меч в исцарапанных ножнах, подвалил к Ракетиной бочке. Склонил голову набок, примериваясь. Потом размахнулся и с чудовищной силой пнул бочонок сапожищем. Й-йес! Он сделал это! Бочка разлетелась на куски — и, разумеется, Ракета не растерялся. Кубарем выкатился из чехарды обломков, с ходу метнулся к бревенчатому частоколу, норовя преодолеть его в изящном прыжке. Помеха ли юнаку тюремщик толстопузый? Голый, загорелый и вертлявый сребр с лету пнул тюремщика коленом, шарахнулся от неподвижной Маринки и, бешено мелькая пятками, запетлял по двору среди раскоряченных телег и засуетившихся холопов.
Это напоминало проход Джереми Говарда в штрафную «Атланта Брэйвз» в финале Национальной Футбольной лиги 1939 года. Бритоголовую сребрскую ракету остановили уже возле самого забора. Рыжий немец в кожаной броне (знаменитый полузащитник барон фон Маркобрун) сбил несчастного сребра в красивом подкате.
— Пенальти!!! — заорал я, бешено дергаясь в бочке (я и раньше всегда болел за югославскую сборную). Латники навалились на мятежного Ракету, старательно вываживая мордой в грязи. Наконец кривоногий Акундин растолкал кольчужистых коллег и поднял раздавленное тело сребра на руки. Нежно, как больного ребенка, уронил к ногам возлюбленной Маринке.
На этот раз Ракета не стал убегать. Сглатывая кровавую слюну, прикрыл глаза и затих, слабо ворочаясь в пыли.
— Молодой и крепкий юнак, — простонал тюремщик, держась за ушибленный живот. — Видите, какой проворный… Мой повелитель князь Веча хочет за него одиннадцать гривен.
Маринка насмешливо хмыкнула и отвела от глаз рыжую прядь.
— Всего десять гривен за юного великана, за эту гору молодого мяса! Подивитесь, какие здоровые зубы! Какие резвые ноги! — продолжал тюремщик, опасливо приближаясь к стонущему Ракете. — А сколько радости этот красавец доставит своей прекрасной госпоже… — лукаво подмигнул он, старательно улыбаясь чародейке.
— Еще одно слово… и ты проглотишь свой скользкий язык, — ласково сказала Маринка. Видимо, у нее отсутствовало чувство юмора. Надзиратель смолк, испуганно моргая глазками.
Чародейка тем временем быстро нагнулась и положила маленькую темную ручку на бритый череп бесчувственного Ракеты.
— Нет, меня не интересует этот раб, — молвила она через мгновение, убирая ладошку с сизого сребрского затылка. — Уберите его. Теперь покажите холопа.
Я замер. Ой. Она двигалась ко мне.
Я боялся поднять голову. Датчик морального духа на виртуальной консоли посинел и покрылся наледью. Длинный подол золотистого платья зашелестел совсем рядом — я ощутил, как от легкой шемаханской парчи веет льдистым холодом. Ужас. От чародейки сквозило, как от кондиционера.
Она подошла совсем близко, и я увидел ступни маленьких ног, мелькнувших под подолом паранджи. Ножки крошечные, как у ребенка. Поразило даже не то, что они сплошь покрыты густой сетью черно-зеленой татуировки. И уж конечно, не то, что выкрашенные золотом ноготки на пальцах были длиной сантиметров пять. Интересно другое. Ножки были… мохнатые.
Это не шутка. Маринка давненько не пользовалась эпилятором. Легкая шелковистая шерсть на изящных ступнях была светло-рыжей и слегка курчавилась. Волосы такие густые, что скрывают даже рисунок татуировки — и без того затейливо-невнятный. Bay… госпожа из Потравнице была похожа на гибрид козы с хоббитом. Теперь понятно, зачем она носит паранджу. Меня чуть не стошнило от страха и омерзения.
Еще хуже стало, когда волшебница ласково коснулась пальчиками моего затылка. Показалось, что в волосы залез крупный кровососущий паук — и зашевелился там, закапываясь в шевелюру. Пальчики были холодными, как ледяные сосульки. Они властно легли мне на затылок — и вдруг… волшебница с визгом отдернула руку!
Латники сорвались с мест, выхватывая железки — а Маринка мелко запрыгала, тонко визжа и размахивая рукой, точно обжегшись. Подол паранджи взметнулся солнечным вихрем — ведьма завертелась, как обдолбанная фея на эльфийской свадьбе.
Перестала визжать так же внезапно: коротким жестом остановила добряка Акундина, уже приготовившегося отрубить мою голову. Быстро оправила выбившиеся рыжие пряди и наклонилась, очень осторожно заглядывая мне в лицо. Совсем вблизи я увидел черный электрический взгляд — и вздрогнул. Она, бесспорно, была красавицей. И все же синие глаза девочки Ники мне нравятся куда больше. По крайней мере у Ники зрачки нормальные, а не распахнутые до размера мелкой монеты… И веки, слава Богу, не покрыты, как у Маринки, тонкой, нежной сеточкой татуировки!
— Как тебя звать, о великий маг? — прозвенел голос колдуньи.
Я не ответил: не сразу понял, что она обращается ко мне.
— Я не желаю тебе зла, — вновь зазвучала ее речь, легкой патокой загустевая в ушах и сладко дергая сердце. — Я выкуплю тебя из рабства, о великий чародей!
Жуткая волшебница смотрела почти испуганно. Я сглотнул и поежился в своей бочке. Я — великий чародей? Оч-чень хорошо. Все как в дешевой ролевой игре, забодай меня провайдер!
Мысль о ролевой игре прибавила бодрости. Уж я то знаю, как действовать в сложных игровых ситуациях. Главное — сделать надменное лицо.
— М-меня з-зовут великий вебмастер Стефан Тешилофф. Я прибыл с планеты Xeen по поручению Магистра Астрального Синклита, герцога Арчибальда Коракс-Эйдолон-де-Спэриэла. У меня мандат. П-подчиняйтесь или умрите все!
— Приветствую тебя, могущественный Штефан, — тихо сказала Маринка. — С тобою говорит фея Моргана.
Почти никто не испугался. Спокойно: это всего лишь игра,
— Я могу выкупить тебя у князя Вечи Потатровского, — вновь зазвучал голос Морганы. — В моей власти уберечь твою жизнь от топора. Но — я хочу знать… что ты предложишь взамен?
— Взамен? — Я смутился. — Если избавишь меня от казни… Что ж, так и быть. Походатайствую перед герцогом Арчибальдом, чтобы тебе сохранили жизнь. Прости, но остальных придется уничтожить. Герцог закупил новую партию паровых танков Граджбрингера и мечтает опробовать их в деле…
Предательски тряслись колени. К счастью, никто не видел (я напоминаю, что сидел в бочке).
— Мне нужна твоя помощь, о Штефан! — Черные зрачки замерцали совсем близко — я с ужасом разглядел несколько мелких золотых колец, поблескивавших на припухших веках волшебницы. Необычный пирсинг! — Велики ли твои познания о пещерных демонах? — вдруг спросила она испытующе.
Я хмыкнул. Обижаете, барышня. Этих тварей я десятками валил из дробовика, расслаивал бензопилой, превращал в горящие рождественские елки посредством огнемета Hellfire Mortar Gun фирмы «Unreal Technologies, Inc»… Уж кого-кого, пещерных-то демонов мы знаем. И повадки их гнусные. За дверями лифтов прячутся, от выстрела уклоняются, огненными черепами кидаются с упреждением, гниды. Не один квадратный метр паркета в виртуальных лабиринтах вымостил я их хрупкими костями. Достаточно месяц-другой поиграть в «Schismatic», чтобы досконально изучить, где у этих парней кнопка.
— Я знаю про пещерных демонов практически все, — сказал я. — Плохие парни бывают спрайтовые, пиксельные и восксельные. Также подразделяются на кактусов, чайников, папакарл и бармалеев. «Кактусы» мечутся по коридорам, любя радиацию и плюясь отравленными иглами. «Чайники» гремят броней и машут топорами (при прямом попадании в голову заряда дроби номер 5 у них красиво откидываются окровавленные коньки). «Папакарлы» охраняют разноцветные ключики от потайных дверей и вырождают из себя отмороженных длинноносых риперботов с базуками. Наконец, «бармалеи» прячутся в тайниках и вооружены шестиствольными пулеметами. У этих уродцев коэффициент AI чуть повыше, что при наличии у игрока счетверенного ракетомета роли не играет.
С гордостью замечу, что Маринка слушала, вытаращив глаза.
— А василиски? — вдруг перебила она, впиваясь взглядом. — Ты забыл о василисках! Как они выглядят?
— Ax да… василиски. — Мой голос дрогнул. — Признаться, эти премудрые твари встречаются нечасто. Наделены могучим искусственным интеллектом, как у Электроника. Внешне — нечто среднее между механическим рэптором, пароходом «Титаник» и калифорнийской певицей Беладонной. Лобовая броня, зубы настежь в три ряда. Пуляется ракетами и несет яйца. Уничтожается навесным минометным огнем или отравленными иглами из специального ружья.
— А вот это ложь! — зашипела Маринка. — У василиска железная чешуя, и не пронзить ее отравленной иглою…
— Расслабься, подруга! — запальчиво перебил я. — На шестом уровне «Schismatic» в тайнике есть электрический гарпун. Василиск насаживается на него с легким попискиванием, как нежный лягушонок. Только успевай кишки подметать.
— Нельзя забывать, что василиск убивает одним своим взглядом! — возразила чародейка. — Он вылупляется из дубового яйца и дышит пагубой отравы…
— Ну и хрен ли нам, кабанам? — распалился я. — А скафандр на что? Кроме того, я тебе скажу по секрету… Есть такой читерский код — нажимаешь одновременно кнопки Ctrl и F3, потом быстро пишешь бессмысленную на первый взгляд фразу: «IDKFA — THEBASTARDMUSTDIE!» и давишь на «Enter». Василиск вздрагивает, удивленно моргает ресницами и мгновенно дохнет. Хакерская хитрость, запоминаешь?!
Я увидел восхищенные глаза — возможно, так глядят на профессора-друида молоденькие ученицы СПТУ прикладной магии и спиритологии.
— Ты великий волхв, — наконец прошептала Маринка, благоговейно смежая дрожащие ресницы. — Может быть… — Черноглазое чудовище в парандже воровато оглянулось и добавило почти беззвучно: — Может быть, ты знаешь… как убить самого главного пещерного демона?
Сказав это, Маринка зажмурилась, словно ожидая громового удара свыше. Удара, к моему сожалению, не последовало.
— Что вы имеете в виду? — напрягся я.
— Поведай, как убить Траяна! — отчетливо сказала чародейка, и бровь ее, прошитая золотыми кольцами, нехорошо задергалась. А голос был уж совсем не тот, что давеча. Низкий и хриплый, как у злобной старухи.
Услышав этот голос, я похолодел. Вдруг представил, что под золотой паранджой скрывается вовсе не юное гибкое тело… Да, у Маринки яркие глазки обкурившейся тинейджерки — но никто не видел ее лица под плотной вуалью чадры! Что, если… о ужас… я содрогнулся.
— Понимаю. Ты не хочешь раскрывать свои тайны безвозмездно, — прошипела Маринка, по-своему истолковав мое молчание. — Ладно же. Я покупаю тебя, о драгоценнейший из невольников!
— Я покупаю вашего холопа, — обернулась она к тюремщику. Подойдя к нему, вдруг нагнулась и подняла с земли несколько серых камешков. — Вот! — жестко сказала чародейка, протягивая камни надзирателю. — Это драгоценные изумруды. Я плачу за невольника. Теперь он мой.
Тюремщик, бледнея, уставился на камни.
— Говори, — разрешила Маринка.
— О великая господарка! — боязливо простонал надзиратель. — Не гневайся, но… ведь это… простые камни… Я не вижу изумрудов!
— Как? — поразилась фея Моргана. — Ты не видишь изумрудов? Посмотри внимательнее. В моей ладони лежат четыре превосходных изумруда… Нежно-зеленые, как глаза любимой племянницы, и холодные, как слеза горного дракона. Они похожи на крупные яйца неведомой лесной птицы — такие же округлые, хрупкие и драгоценные. Посмотри и не говори, что не видишь!
Барышня — талантливая тварь, осознал я, наблюдая, как широкое лицо надзирателя начинает кривиться в тупой зачарованной улыбке. Он смотрел на гравий, не в силах отвести взгляд. Более того: через плечо чародейки в ее маленькую темную ладонь заглядывал рыцарь Акундин, Путник Без Пристанища. Из-за тяжелого забрала я не видел его лица, однако по напряженной позе (колени полусогнуты, шея вытянута вперед) можно судить с уверенностью: бронированный бедолага тоже наблюдал изумруды. Молодец бабища. Впарила им гравий вместо драгоценностей. В Москве могла бы торговать щебенкой…
— Это — тебе. Передай своему князю. А я забираю раба, — ласково сказала Маринка, протягивая тюремщику камешки. Едва слышно усмехнулась и, обернувшись к своим латникам, громогласно объявила: — Я купила еще одного бояна, любимый! А теперь седлай коня — мы покидаем этот город. Пора продолжать поход, возлюбленный мой.
Догадываетесь, что меня поразило? Правильно. Вовсе не то, что могучего вебмастера Стефана почему-то обозвали «баяном» — наплевать. Дело в ином. Эта черноглазая коза обращалась к полусотне бронированных тупиц так, словно перед ней был один-единственный человек. Впрочем, латники вели себя соответственно: словно по команде развернулись и синхронно разбежались к своим лошадям. При этом вооруженные балбесы натыкались друг на друга, как слепые утюги.
— Итак, ты теперь мой раб! — радостно объявила чародейка, обжигая взглядом. — Я буду беречь тебя. Но предупреждаю: не вздумай замышлять коварство. Иначе отправишься под землю, в гости к пещерным демонам. Лучше покорись мне! Я сделаю тебя счастливейшим из рабов. Чего ты желаешь?
Я растерялся.
— Извините… я, право, не настаиваю… и все же, если не затруднит, я бы не отказался от чистой рубашки. И от горячего завтрака. Да! Если можно… извлеките меня из бочки. Неловко как-то…
— Акундин, любовь моя! — громко позвала фея. Вскоре у нее за спиной выросла знакомая фигура кривоногого зомби. — Принеси Штефану хлеба и соленого мяса. И, пожалуй, немного вина.
— Э… кхм-хм! Бочка… — шепотом подсказал я. Волшебница с усмешкой покачала головой:
— А вот это навряд ли, мой хитроумный Штефан. Ты останешься сидеть в бочке. На всякий случай. Как я могу видеть, пребывание в ней весьма ограничивает твои колдовские способности… И хорошо. Мне будет спокойнее.
— Что? Как в бочке? — Я оторопел от такой низости. — Хорошо. Ладно. Я предупреждал. Вы забыли, с кем имеете дело. Я — великий вебмастер, а не норвежская селедка. Так. Сейчас вы все умрете. Самое время жевать бубль-гум! Я вырву сердца у вас из грудей!
— Возлюбленный! — зашептала Маринка на ушко верзиле Акундину. — Не надо вина и мяса. Легонько ударь этого раба по затылку. Только побыстрее, пока он не обернул нас в лягушек…
Это было последнее, что я услышал в то утро.

Press F3 For Extra Gore

Permettet-moi, Madame la Comlesse — de me mettre a vos pied pour…
A.C. Пушкин (Из письма Неизвестной)

Судя по тряске и скрипу пыли на зубах, везли куда-то на телеге. По-прежнему в бочке. Голова звенит; в затекших согнутых ногах покалывает. Датчик здоровья замер на отметке 20 %. М-да. Немного странная игра. Я вздохнул и раскрыл глаза.
Горбатая спина — это, видимо, возница. Плюс три пассажира. Старичок с изжелта-седой бородой и артистически всклокоченной шевелюрой дремлет, прислонившись спиной к моей бочке. Розовощекий парень лет двадцати сидит на краю, у колеса — болтая ногами в облачках дорожной пыли, грызет редьку. Глаза сожмурены от удовольствия. Еще один NPC громко и как-то страдальчески храпит, зарывшись в сено, — я заметил только, что голова его повязана окровавленной тряпицей.
Наиболее разговорчивым оказался розовощекий. «Вещий боян Славейко», — представился он и великодушно предложил откусить половинку редьки. Упорствуя в акте альтруизма, начал тыкать овощем в мое изможденное лицо.
— Осторожнее! — заметил я. — Это не рот. Здесь у меня глаз. Неужто не видите?
— Не-а, не вижу! Я слепой! — ответил парень, не переставая улыбаться. Только тут я понял: он не жмурится. Кто-то выколол ему глаза! Кошмар.
— И тебе выколют, это точно, — внезапно пробудившись, сурово пообещал артистический старичок, не поднимая морщинистых век. — Нашего брата баюна завсегда ослепляют. Иначе мы шибко опасные. Вон на брата Пустолея погляди! — Старик кивнул на спящего мужика с кровавой повязкой на глазах. — Его Морена только позавчера купила — на рынке в Дебрячене. А ночью пришла с кинжалом и саморучно ослепила. Так, мол, спокойнее будет…
— Спокойнее?! — Я нервно завозился в бочке. — Варварство… Зачем же глаза выкалывать?
— Для того, что баюнская наша сила весьма опасная! — задумчиво и как-то нараспев молвил старик, — В рокочущих струнах велико могучество дремлет, волшебство несказанное… И господарка Морена хорошо сие знает…
— У меня нет никаких струн! — перебил я.
— Не важно. — Старик покачал головой. — Ты мечты слагать умеешь? Умеешь. Для того тебя господарка Морена и купила. Ей теперь баюны очень нужны. Она на войну собралась, и нас тожде воевать заставит.
— Как ты будешь воевать? — нервно хмыкнул я. — Слепой и старый!
— А вот и буду, — Старик грустно поднял брови, извлекая из котомки тряпичный сверток. — Напущу десять соколов на стаю лебедей… Возрокочут тетивочки волшебныя, завьется-заколдуется по ветру песня чародейная…
— Значит, хором будем петь? — Я скрипнул челюстями. — Это и есть боевое задание господарки?
Старик улыбнулся в усы. Бережно развернул сверток… кажется, это были гусли — мутно блеснули на солнце струны, ворсистые и будто влажные.
— Сегодня у нас задание непростое, — молвил он, беззвучно поглаживая любезные струночки сухими пальцами. — Солнце будем зажигать. Разумеешь?
Я кивнул. Зажигание солнца — знакомый трюк. Так называемый «Delayed Fireball» — очень распространенное боевое заклинание. Используется в доброй сотне компьютерных игр. Требуется сорок единиц маны. Маг кастует спелл и потирает ладони, будто сплетая из воздуха огненный клубочек. Закинутый в гущу враждебной тусовки, клубочек взрывается будто миниатюрное (метра три в радиусе) плазменное солнышко. Плохие парни сразу бросают все дела и начинают бегать, горя и потрескивая весело, как Дом актера. А правильные парни созерцают сие и радуются. Среди геймеров такой прием называется «Пусть всегда будет солнце».
А Маринка-то — умница. Собрала неслабую армию — полсотни бронированных латников (я уже заметил длинную колонну всадников, попарно скакавших впереди) плюс спецотряд слепых кудесников с магическими гуслями. Узнать бы еще, с кем мы воюем? Обычно «Fireball» применяют против канализационных гоблинов, ночных големов, сталагмитных мочалистых червей и проч. Против тех, кто ненавидит яркий солнечный свет.
Тут я замер в своей бочке. Ну конечно! Эта коза в парандже вздумала свалить самого Траяна! Недаром расспрашивала про его уязвимые места. Уфф… Капли хладного пота выступили на челе. Неужели мы держим путь в пещеру самого могущественного из здешних волшебников…
— Как вы полагаете, коллеги, — выдохнул я. — Ваши волшебные солнышки могут поранить кого-нибудь из серьезных парней? Например… Траяна?
Розовощекий парнишка прыснул, а старик строго покачал желтоватой бородищей:
— Эка мысль сумасбродна! Самого Траяна!
— Почему бы нет? Потратить побольше маны, запустить в него три-четыре солнышка — залпом! А?
— Навряд сработает… — ответил слепой дедушка. — К тому же… не добраться до него, до Вещего! Он в горе сидит, и пещеру знойным заклятием запечатал. На порог ступишь — вмиг подрумянишься, ровно каравай в печи…
Забавный нюанс! Траян загородил вход в свою пещеру заклятием типа «Wall of Fire»! Это нам знакомо. Сплошная стена плазмы — метров десять в толщину. Эдакий электрический гриль для незваных гостей. Ловко! Чувствуется рука мастера… Интересно, на что надеется Маринка?
Размышления были довольно грубо прерваны громом копыт и лязганьем стальной чешуи. Судя по мутно-серому щиту с жирным финифтяным пятном в центре, приближался господин Акундин.
— Приветствую вас, о Путник Без Пристанища, — вежливо сказал я.
— Как?! Великий баюн Штефан уже очнулся? — изумился всадник, качая изрубленным шлемом. (Вот сволочь! ударил по голове рукоятью меча и еще издевается.)
— Напрасно ты проснулся, — продребезжал голос из-под дырчатого забрала. — Возлюбленная Морена приказала выколоть тебе глаза. Лучше б ты спал. Со спящими получается быстрее.
Нормально? У меня просто нет слов.
Пока я бледнел и пускал пузыри, Акундин извлек из седельной сумки небольшой охотничий кинжал — корявый и тронутый ржавчиной.
— Будет немножко больно, — предупредил он. Стальной болван замешкался (выпустил поводья, уронил ножны и потерял стремя). Это спасло меня. С холодной ясностью я вдруг осознал, что происходящее — нелепо, несерьезно. Просто игра, мелькание виртуальных образов… А в любой игре главный герой неуязвим — по крайней мере на ранних фазах сюжета. Я настаиваю! Это золотое правило игротехники! Героя нельзя уродовать — как он будет очаровывать принцесс? Героя нельзя ослеплять — как он сможет потом «гневно блистать очами», «проницательно вглядываться», «таить улыбку во взгляде»?
Нечего бояться — напротив, нужно… атаковать! Злое спокойствие нахлынуло на психику. Раскаленный датчик харизмы на виртуальной консоли зазвенел, достигнув отметки +451. Я перевел взгляд на ржавый кинжал и презрительно сощурился:
— Слушай сюда, грязное чудовище без пристанища! Поначалу ты ничего не почувствуешь. Из моих холодных голубых глаз ударят лучи смертоносной радиации, они вонзятся тебе в гипофиз и прожгут две болезненные дырочки. Затем я произнесу краткое заклятие на чуждом языке, и ты удивишься, почему вдруг зазудело твое ожиревшее тело. Под сохнущей кожей заведутся небольшие, но очень прожорливые огненные червячки. Голодные и скользкие… Твоя левая рука внезапно хрустнет, отломится в локте и с неприятным мокрым звуком упадет на землю. Нет, она не останется лежать на месте. Быстро перебирая посиневшими пальцами, она будет бежать за тобой, припадая на подломленный мизинец и обиженно урча. Наконец, настигнув, радостно хлюпнет/высоко подпрыгнет и стиснет тебе горло. Пальцы будут сжиматься медленно. Сначала вылезут твои остекленевшие глаза, а потом…
— Ты поистине великий баюн, — восторженно прошептал седобородый слепец. Он слушал с видимым одобрением и даже изредка побрякивал струнами в такт моим словам.
— Попрошу не перебивать! — сухо сказал я. — Так вот, любезный Акундин! К вечеру твои уши скукожатся, и с тихим потрескиванием отслоится гниющий скальп. Сизый кончик языка высунется, подрагивая, из-под забрала… — Я покосился на остолбеневшего всадника и понял, что переборщил. Несчастный Акундин уронил кинжал и, кажется, медленно вываливался из седла. При этом он взирал на свою левую руку с таким ужасом, словно она уже приготовилась вцепиться ему в горло,
— Все это произойдет, если будешь плохо себя вести, — резюмировал я. — А теперь ступай. Иди и бойся.
— Не забывай: великий вебмастер все видит! — проорал я вослед удаляющемуся рыцарю и замолк, гордо держа голову, торчащую из пивного бочонка. Настоящий волшебник всегда может постоять за себя!
— Вот как надо песни слагать! — назидательно шептал меж тем старец на ухо розовощекому ученику. — Сразу видать вещего баюна: сказано круто, угрозисто, без сладких излишеств… А ты, Славию, растекаешься мыслию по древу. Мечешься, как шизый орел под облакы…
Парень слушал, уязвленно догрызая редьку. Лесная дорога вилась среди холмов, забираясь все выше — впереди громыхали железом всадники, изредка позванивал голос рога… Вдруг процессия остановилась, спереди донеслись крики: рыцари быстро спешивались, забегали оруженосцы.
— Все, кончился шлях! — меланхолически пояснил горбатый возница. — Отсель дорога только к дядьке Траяну, а он гостей-то не любит… Вона — по висячему мостику через пропасть — и прямо к нему в пещеру.
К телеге подлетело нечто суетливое, жужжа, как заведенный немецкий электровеник: барон Кульбитц фон Мракобрун черно-рыжей молнией выпрыгнул из клубов пыли.
— Форвертс! Шнеллер! — заорал, потрясая франкским мечом и разбрызгивая горячую слюну. — Ди боянен! Молшать! Слюшайт команда! Строиться колонна по три!
Слепые баюны неохотно сползли с телеги. Мне показалось, что худощавый Пустолей — мужик с окровавленной тряпкой на лице — едва стоит на ногах: розовощекому коллеге приходилось поддерживать его под локоть.
— Шайсен! Ферботен! Вертгегенштейндлихькайт! — проорал барон и на мгновение затих, моргая в моем направлении бледно-голубыми глазами. Видимо, он осознал, что пленник, посаженный в бочку, не в состоянии передвигаться самостоятельно. Я дружелюбно улыбнулся в ответ: возможно, рыжий германец додумается вытащить меня из проклятой тары. Зря надеялся.
— Айн-цвай, взяли! — взвигнул Кульбитц фон Мракобрун, подталкивая опешивших слепцов к бочонку. Увы — коллегам придется нести меня на руках…
Битый час колонна спешившихся латников, змеисто извиваясь по склону и жарко блестя доспехами, словно драконьей чешуей, взбиралась к вершинам Татраньского хребта. Стонущие от жары баюны несли меня на плечах, как умирающего генерала… бочка содрогалась, жутковато накрениваясь над пропастью. Внизу, в зубчатых теснинах шумно дышали горные потоки, цеплялись за скалы корявые деревца с обломанными ветвями. Еще ниже темной массой двигались буковые леса, нежно зеленели пастбища — отсюда до них не менее 1,5 тыс.м. Пять минут скоростного спуска. Достаточно один раз уронить мою бочку — и ее уж не догнать, нет-нет! Весело покатится, набирая обороты и подпрыгивая на валунах, вниз, в пропасть.
— Шнеллер! Швидче! Бистро! — повизгивал неутомимый барон, прыгая по камням. Вереница латников взобралась на самый хребет: врезало холодным ветром, с обеих сторон открылась гулкая сизо-зеленая пропасть, нервно дрожащая ртутными прожилками горных потоков. Наш караван, видимо, был почти у цели. Золотистый паланкин в голове процессии остановился: Маринка объявила минутный привал перед атакой. Ужас! Уже видна огромная пещера у седой растрескавшейся вершины…
Что-то вроде полуразрушенной крепостной стены отделяло наши боевые порядки от зияющей дырки в горе. Отсюда начиналась суровая иерархия грубых каменных плит, восходящих к холодному порогу пещеры: гранитные ступени высотой в полметра каждая. Несколько человеческих и конских скелетов демонстративно белели в расщелинах между плитами: из трещин торчали обломанные клинки и полусгнившие бунчуки неведомых полководцев.
При всем уважении к господину Траяну не скажу, что вход в его домен выглядел гостеприимно. Даже солнце, как на грех, трусливо спряталось в свинцовую дымку: ветер сделался жестче и теперь совсем неприязненно дергал флажки на копьях и шлемах Маринкиных воинов. Витязи притихли и посуровели: сбились в устойчивый клин, немедля покрывшийся сверху чешуйками разноцветных щитов и выпустивший наружу острия долгих подрагивающих копий.
Ага, теперь я тоже услышал. Гул. Он доносился из недр пещеры.
Потоптавшись у порога, броненосный клин медленно двинулся вперед. Я поморщился. Гул тоже приближался, многоголосо звеня, как шумливая туча гремучей картечи. Застучали, сдвигаясь плотнее, широкие щиты латников в первом ряду — Маринка, как огненная фурия, вылетела из паланкина и заметалась за спинами рыцарей, звонко выкрикивая приказы. «Нефертити в треуголке… Тутанхамон в юбке», — раздраженно подумал я. Внезапно — из пещерной глубины ударило ожившей жгучей темнотой! Волна черных пятен… Нефть? Камни? Летучие мыши? Ж-ж-ж-жаххх! — рокотнуло над головой, словно прошел на бреющем темный инопланетянский назгул… это были…
Пчелы! Густой, горячий рой яростных шершней косым вихрем пронесся над головами — словно накрыло сверху бархатно-черным и яростно-золотым гудением! «Ну вот, началось», — обреченно пробормотал розовощекий парень. «Зачалось», — согласился слепой старикашка, поспешно извлекая из котомки заветные гусли. «Первая фаза битвы: появление слабейшего типа вражеских ВВС, — догадался я. — Панику сеют, перепончатокрылые твари».
Злые пчелы пронеслись мимо и по широкой дуге ушли на разворот. «Карлсоны улетели, но обещали вернуться», — вздохнул я. У меня не было стальных доспехов: оставалось только спрятать голову внутрь бочонка, под крышку с тесным отверстием…
Я не успел этого сделать, потому что заметил старушку. В самом темном углу, в предбаннике пещеры. Рослая сухощавая бабулька сидела… не на камушке. Не на табуреточке. А… на корточках, как молодой кавказец. Из-под короткого бурого подола виднелись костлявые коленки, мускулистые икры и… индейские мокасины. С тихим восхищением я разглядывал это жилистое, энергичное существо: черные с проседью патлы топорщатся, как перья у озлобленного минга. В углу рта закушена… короткая костяная трубка.
— Доброй погоды, деточки, — произнесла старушка металлическим фальцетом. — Куда путь-дорожку держите?
Броненосный клин замедлил движение, разворачиваясь к старушке правым флангом (там были, надо думать, воины с топорами).
— Дальше иттить вам никак нельзя, — продолжала старушка, имитируя на загорелом лице подобие улыбки. — Отсель Траяновой тропе начало. Смертным человечкам не можно вторгатися в польщенные врата Траяна — они запечатаны подземным зноем. Вы сгорите как соломенные куклы!
Старушка улыбалась почти беззлобно. Я бы на месте латников прислушался к ее рекомендациям. Так и есть: передний ряд Маринкиных зомби дрогнул — над частоколом блестящих шлемов скользнул быстрый вихрь ропота: «пламенные врата… подземный зной… верная гибель…»
Но — желтая огненная молния вертлявым демоном скользнула вдоль рядов… и девичий голосок феи Морганы дюжиной сладкопоющих колокольцев прозвенел в прихожей древнего славянского божка Траяна:
— Ты выжила из ума, старуха! — ласково рассмеялся волшебный голос. — Ты забыла нынешний день! Вспомни — и ужаснись!
Даже я помнил число: шестьнадесятый день травокоса…
— Нынче чудный Индрик-день! — колючим серебром прозвенел голос Потравницы. — Единственный, незаконный день лета, когда тень Индрика скользит по нутряному миру и распахивает подземельные врата вселенной! А значит — пламенные сени Траяна тожде незримо разверзаются и беспомощно стоят, холодны и разведены настежь!
Старуха мелко дернула головой: седой волной приподнялись и без того вздыбленные волосы на затылке.
— Сегодня — день открытых дверей! И вот — я пришла в гости! — расхохоталась Потравница. Весело плеснула по ветру золотистым подолом паранджи, словно примеряясь к первым тактам торжествующего фанданго. Но — замерла вдруг… И, обернувшись к войску, добавила негромко и жестко: — А теперь… вперед, мой возлюбленный. Вперед, в пещеру!
Вместо фанданго начался рок-н-ролл. Пестрая стена щитов дернулась в атаку: наперебой затрещали тетивы. Лицо индейской старухи исказилось… и железные колени разогнулись с сухим треском — как гигантская саранча, она сиганула метров на двадцать вверх, под самый потолок пещеры! Раздулось черное облако кожистых крыльев за спиной, блеснула во взгляде желтая ненависть: откуда она выхватила свои арбалеты? — по одному в каждой руке! Фр-р-р… — Жах! Жах! Черные иглы молнией просквозили воздух — я в ужасе содрогнулся: обе стрелы уже торчат из… шеи несчастного Пустолея! Несчастный коллега стоял совсем рядом, а теперь… медленно оседает на каменные плиты.
— Укрыть боянов щитами! — истерически визжит Маринка, и тут же рослый щитоносец заслоняет старого слепца; другой латник подскакивает ко мне, прикрывая бочку щитом. А безумная арбалетчица призрачной тенью мелькает высоко, под самым сводом меж сталактитовых сосулек — смеется, ведьма! Визжит, как индеец!
— Взять, достать ее! — рычит вертлявый демон в желтой парандже: арбалетчики бьют частыми плотными залпами — все мимо! «Эх, сюда бы ручной BFG-девастатор с зарядом ядрено-зеленой плазмы! — подумал я. — Один выстрел — и морщинистую шкурку можно соскабливать с потолка»…
Парни обошлись без плазмы. Чудовищная старуха замешкалась всего на миг — и жестокий залп немедля накрыл ее колючим облаком. Лопнули крылья, тут же расползаясь широкими прорехами, сухое тело мелко задергалось, и — словно тяжелый ворох тряпья обрушился на жадные копья. С лету насаживаясь на три острия, сползла вниз, цепляя по щитам костистыми лапками и… дискретно, клочьями — растаяла без следа. «Вила… настоящая вила!» — возбужденно зашумели панцирники.
Вдруг — удар черного града. Будто мелкие гнилые яблоки застучали по щитам! Это вернулись злые обдолбанные шершни. Щитоносец сбоку завыл, мотая головой, — и поделом. Шлем без личины — признак дурачины. Теперь пчелки облепили физиономию. Цирк! Арбалетчики хватаются за обожженные лица, розовощекий баюн покатился по камням… в воздухе гудит черный снег.
К счастью, Потравница умела сладить с острожалыми инсектами. Всего-то пару раз взмахнула тонкими руками над головой, распыляя невидимый порошок… Похоже на крапивное семя: воняет болотом, падалью и немочью…
Хрустя сапогами по сплошному ковру из пчелиных трупиков, броненосный клин прогремел по подземному коридору еще метров триста и остановился. Почему? Как вам ответить… Мы услышали задорный, слаженный хор старческих голосов — омерзительное гиканье приближалось… Я сразу понял: на смену пчелам приходит более серьезный противник. Так и есть: на виртуальной консоли вспыхнул приветственный транспарант: «Level 2. Welcome to Ladies’ Domain».
Вот как это было. Сразу четыре вилы, подобно небольшим истребителям, держась под потолком и виртуозно огибая скалистые выступы, на крейсерской скорости вылетели из мрака навстречу непрошеным гостям. «Баюны! Укрыть баюнов!» — взревела Маринка голосом разбуженной сирены. Поздно. Мутные тени скользнули так быстро… Две стрелы. Две краткие молнии. И — старый боян уже хрипит, с удивлением глядя на свою окровавленную бороду. Жесткое колючее оперение еще трепещет… Жаль старика. Забавно: летучие вилы в первую очередь гасят именно боянов! Неприятная тенденция.
Маринка словно услышала мои мысли. Покосилась на бочку…
— Любимый Акундин! Последи за Штефаном! — звонко прокричала она, перекрывая суетливое щелканье арбалетов. — Этот человек важнее дюжины всадников! Сохрани его, возлюбленный мой витязь!
Неведомая сила подбрасывает меня — это Акундин взваливает бочку на плечо. А сквозь стоны раненых вновь долетают осколки Маринкиной речи:
— Mein liebe Kulbitz!.. Schnell!.. Ich bitte Sie: diesenjungen Zaubersanger zu schuzten!.. Ich liebe nur Sie, Herr Baron!
Из пыльного облака выстреливает, похрустывая искрами, силуэт рыжего немецкого электровеника: фон Мракобрун подлетает к перепуганному Соловейке (некогда румяная рожа паренька раздулась от пчелиных укусов) и с ходу взваливает юного бояна на плечи, аки мешок с цементом…
— Вперед, к цветочной поляне! Уже близко! — рычит Маринка, будто в бреду. — Главное — добраться до цветущего любекса… Тогда бояны смогут зажечь волшебное солнце! Гибель, гибель Траяну!
Что ж — потери войска феи Морганы невелики: два убитых бояна да несколько раненых арбалетчиков. По «утюгам» в панцирях аэробабки вообще не стреляют. Злобные бабищи действуют, кстати говоря, строго по законам тактической игры «Whorecraft». Я даже улыбнулся: ну конечно! Старушки — это летающие монстры типа «banshee» (сила атаки — 100, защита — 10, стамина — 50, псионический фактор — 250). Осознав это, я ужаснулся. Вспомнил: в играх проклятые банши не только стреляют из арбалетов, но и…
Так и случилось. Следующий налет вражеских вил ознаменовался чудовищными потерями в Маринкином войске. Сразу две эскадрильи с воем накатили на наши боевые порядки — только на этот раз не штурмовики, а скорее… бомбардировщики. Каждая могучая старуха сжимала в объятьях кусок гранитной скалы весом не менее центнера. Хорошо что Акундин успел подхватить бочонок и отпрыгнуть к стене. Восемь тяжких валунов красиво обрушились в месиво пестрых щитов, ломких копий и таких непрочных бронзовых шлемов… Красота. Чудесная графика!
— Вперед! Не разрывать строй! — завизжала Потравница, бесстрашно прыгая через останки возлюбленных витязей. — Я уже чую аромат цветущего любекса! Мы почти у цели!
Разрозненная толпа зачарованных броненосцев, позабыв о раненых, покатилась следом — вниз по коридору. Судорожно икая, сотрясаясь в бочке в такт Акундиновым скачкам, я пытался прикинуть шансы на выживание. До следующего захода вил на бомбометание остается минуты три. Успеем пробежать еще метров двести?
Не успели.
— Стоять! — Это Потравница пламенным пятном пересекла дорогу. — Здесь обрыв!
Мой Акундин едва успел затормозить — зашатался над пропастью… К счастью, не уронил бочку. Вау! Тесный коридор неожиданно распахнулся вширь — стены расступились, и под ногами затуманилась иссиня-черная падь в искристых блестках, гулкая и холодная. Там, метрах в десяти внизу — вода! Подземное озеро с соленой водой?
На виртуальной консоли замигала пламенная надпись: «Stage 3. Welcome to the Shore of Dispair». Третий уровень… интересно, сколько их всего? Надеюсь, не больше пятидесяти…
— Любеке! Чуете сладостный смрад? — расхохоталась Потравница, огненной ведьмой танцуя у обрыва. — Цветочная поляна недалеко, на другом берегу… Это не важно. Нам потребны не цветы, а запах! Мы чуем его — и бояны могут колдовать! Время зажигать наше солнце!
— Ди Боянен!!! — взвизгнул фон Мракобрун. — Кудесникен! Арбайтен! Слюшай мой команда! Зашигайте зоненбомбен бистро-бистро, йа-йа!
— О великий Штефан, умоляю: скорее, — пробормотал, задыхаясь, рыцарь Акундин, аккуратно опуская бочку на камни возле обрыва. — Запаливайте ваше волшебное светило, добрые баюны, — иначе нам конец!
Что делать? Зажигать солнце? В игре, помнится, надо нажать кнопки Ctrl+М, после чего сверху выдвинется вспомогательная инструментальная консоль с обширным меню магических заклинаний…
— Баюны, проклятые смерды! Колдуйте же быстрее! — зашипела фея Моргана. Я вздрогнул: в ее руке тусклой струйкой стали блеснуло лезвие кинжала. — Колдуйте — или я саморучно рассеку вам глотки!
Я покосился на юного Соловейку — тот, тяжело дыша, повалился задницей на камень и извлек из-за пазухи… гусли! Поспешно закатал рукава грязной сорочки, опустил пухлые ручки на струны, и —

…О ветер-ветрило!
Спеши, господине, насильно веяти…

Удивительно, как быстро отозвалось пещерное эхо на нежный переплеск бояновых струн… Звучки рокотнули тихо, как россыпь бубенцов в дремучей траве — но гул все сильнее, и звон нарастает, и эхо рокочет и стонет в ответ… Я поежился — пронизывающий ветер потянул из черной глубины…

О ветер-ветрило!
Лети, по ковылю вой вражия развей!

Дальше я не расслышал. Ветер ревел в голос, как раненый зверь. Витязи, пригибая головы, вцепились в стены — плащи оглушительно хлопают, и бешеный вихрь срывает перья и бунчуки, мгновенно унося цветные обрывки прочь в темноту… Гаснут факелы, пуская по ветру черные хвосты дыма… мутно-желтое пятно медленно ползет над обрывом — это фея Моргана: медные волосы разметались по золоту вихрящихся одежд…
— Проклятие… холопы… остановить… — долетел слабый звон ее голоса. — Не вихрь, а солнце! Пойте о солнце, полоумные вещуны!
Ветер на мгновение застыл в воздухе — и с легким хлопком растворился в холодных завертях тишины. Витязи едва не попадали с ног: с шумом покатились с обрыва камни.
— Извиняюсь… — сказал Славейко, боязливо вжимая голову в плечи. — Забылся. Не гневайтесь, добрая господарка. Зараз будет вам солнце.
— Тебе стоит поторопиться, дружище, — не выдержал я, высовывая голову из бочки. Слепой боян не мог видеть эти подвижные тени, просквозившие туманистую муть вдали. Опять банши. Сейчас налетят и покоцают… Если юный баюн не успеет соорудить «Fireball» помощнее, можно смело надевать новенький кружевной саван, падать на спину, сучить ножками и кричать: «О-го-го!»

О светлое и тресветлое солнце!
Всем ты тепло и красно сияеши…

Сначала показалось, что Славейко разжег маленькую масляную лампу: пятнышко света, трепетно мигая, прожгло полумрак и повисло в полуметре от каменного пола. На холодные плиты упал, быстро расширяясь, дрожащий круг бледного света — мгновенно высвечивая мелкий рисунок морщин да трещин на каменных плитах. Теплые блики, весело перемигиваясь, заискрились на чешуйках доспехов. Все ярче светлое облачко плазмы — легкие оранжевые волны скользят по Маринкиной парандже, и верхняя часть ее лица под капюшоном желтеет в полумраке, как пергаментная маска. Даже латники, привыкшие к боевой магии, восхищенно перешептываются: от пламенного пятнышка ощутимо жарит огнем, как от печки! Но нет — это не факел в руках молодого бояна; его пальцы по-прежнему тихо скользят по струнам. Блаженно сожмурясь, парень смотрит в сторону…

О светлое и тресветлое солнце!
Протяни лучи свои на полки вражия гады…

Славейкино солнышко было плоское и изжелта-бледное. Неправильной формы — яйцевидный клубок нагретого газа: внутри солнечного пузыря мутно перекатываются, огнисто закипая, какие-то оранжевые, розовые сгустки энергии. И светлеет вокруг: медленно, словно выступая по очереди из мрака, прожелтели граненые основания гигантских базальтовых колонн, упертых в невидимые своды пещеры… Попадая в круг света, ожили и задрожали на стенах серебристые рудные прожилки, засуетились, разбегаясь по щелям, какие-то пауки да мокрицы. Теперь совсем отчетливо виден обрыв: мы стоим, оказывается, на небольшой площадке, нависшей над подземным озером на высоте пятого этажа. Bay! Моя бочка всего в двух шагах от края!
Латники с серыми от каменной пыли лицами, жмурясь, попятились… Огненный клубок шаровой молнии раздулся до размеров детского воздушного пузыря и тихо поплыл вдоль оледенелой каменной стены.
— Быстрее, быстрее, — сладко зашептала Потравница, приближаясь. Протянула тонкую черную руку: огненный шарик мягко скользнул ей в ладонь, как пузырь с теплой водой! Искусственное солнышко словно прилипло к этой ладони — даже изменило цвет: из солнечного золота в платиновую лунь. Жуть… пальцы Потравницы, прилипшие к поверхности шара, насквозь лучатся розовым светом: просвечивает быстрая кровь и хрупкие птичьи кости.
— Хорошо, хорошо! — шепчет Маринка. — Восхитительное, настоящее золотое яблоко богини Идунн… Теперь мне нужно второе. Твоя очередь колдовать, великий Штефан! Запевай свою песню, зажигай еще одно солнце — да погрознее, покрупнее!
Визжащие вилы-босоркани совсем близко. Собираются в стаю, виясь над водой, вспенивая желтые брызги и визжа, словно боевые обезьяны воинственного бога Раджпахмурти перед атакой.
— Братишка… А что нужно делать, чтобы зажечь такое солнышко? — тихо спросил я Славейку. Он сидит рядом — Потравница не услышит…
— Да дурное-то дело нехитрое… — выдохнул Славейко, отдуваясь и отирая пот с горячего лба (я с ужасом заметил, что кожа на его лице облупилась, как от солнечного ожога). — Вдохни побольше запаха и пой про солнце… Оно и возникнет.
— Запаха? — быстро переспросил я.
— Ага… Чуешь? — Слепой парнишка шумно втянул носом воздух и заулыбался. — Это смрад горного любистока, что растет в подземных пещерах Траяна. Мой дед называл его «дохновенной травой». Дед говорил, что только этот запах оживляет вещуньи мечты. Без него — мертвы наши песни.
Славейко говорил еще что-то, но я и так все понял. Уже вдохнул этот восхитительный аромат меда и горячего металла, легкую взвесь серебристой морской соли и сухой горчичной пыли фиванских пирамид, громокипящую смесь пурпурного сока мандрагоры и скользкого пряного имбиря… Так пахнет медвяное млеко вальгальской козы Хейдрун, смешанное со слюной юной красавицы Гуннлед. Я и раньше чуял его, принимая за тяжелый дух гнилого подземного моря. Но теперь — чувствуя, как сухо покалывает в дрожащих ноздрях — вполне узнал его, этот аромат. Любеке. Аленький цветок поэтов и волшебников. Он пахнет внутренностями любимой женщины, вообразил бы Набоков. Имеет вкус казацкого сыра, яванского рома и сожженных писем, утверждал бы Пушкин. Отдает зеленым порохом, сохнущими чернилами и окалиной на каминной кочерге, писал Бунин. Космической пылью пополам с дешевой пудрой танцовщицы Ля Галетт, признавался Лотрек. В нем тягучая сладость масла из раздавленных облепиховых зерен, жидкое золото в глазах молодой легавой суки на низкой стойке. Мерзость тщеславия и горечь ранней паранойи, липкий пот Пегаса и сладкая губная помада его, Пегаса, прародительницы — медузы Горгоны. Аленький любекс, горный сельдерей… Невидимая пыльца вызывает приступ горячего и сладострастного вдохновения. «Обыватель грез» — так называли его друиды в ролевой игре «Betrayal in Kharkov». «Эликсир вдохновения» — неточно определяли некромансеры из игры «Мандат Поднебесья». «Фебова навь» — уточняли средневековые алхимики, соскабливая драгоценные пылинки с усиков редчайшего трехсотлетнего мотылька, пойманного мавританскими пиратами у подножия Геркулесовых столпов.
Я знал о магии любекса из компьютерных игр. Нечего бояться! Сделал вдох и задержал в груди горячо искрящую многоцветную патоку запаха: теперь надо петь, петь о солнце. Как на грех, ничего не помнится… Придется наспех самому сочинять.

Солнышко… э-э… типа… ясное!
Ты типа светишь, но не греешь…

Я пропел это низким голосом и с любопытством огляделся. Никакого эффекта. Попробуем еще:

…Светишь типа светишь,
Но не греешь вообще типа того.

Нет, на поэзию не похоже. Неудивительно, что любекс не срабатывает. Маринка злится, смотрит косо — и вилы приближаются!

Солнце восходит над речкой Хуанхэ,
Китайцы на работу идут…

Глупо, конечно. Эту песенку я слышал в пионерском лагере десять лет назад. Не успел допеть — в ужасе вытаращил глаза, наблюдая, как бледные тени китайцев проступают на фоне каменных стен. Китайцы были трепетные, как отражение в желтой речной воде. Стриженые, в мышастых гимнастерках и с цитатниками в нагрудных карманах. Еще не вполне живые, но, скажем так, стремящиеся к бытию… Тощие фигурки на фоне желтушного троцкистского солнышка…
Нет, не годится, понял я — и китайцы вмиг растворились без следа: восточное солнце болезненно мигнуло и погасло. Снова вдох — ура, вспомнил:

Ночь пройдет, наступит утро ясное!
Знаю: счастье нас с тобой ждет!
Ночь пройдет, пройдет пора ненастная —
Со-олнце взойде-о-от!

Откуда мелькнул в мозгу обрывок детской песенки? Ура! В воздухе радостно нарисовался двухметровый силуэт персонажа в красном хипповском свитере и советских джинсах, и я вздрогнул: Бремлинские музыканты! Так и есть: рядом с трубадуром возникла, вертясь как новогодняя сосулька, юная принцесса в откровенной мини-юбке и с короной на опергидроленном темени.
— Со-о-олнце взойде-о-от! — подхватил веселый трубадур, бренча на акустической гитаре. Солнце, и верно, взошло — оранжевое, словно нарисованное лучезарным маркером. Плоское и вертлявое, не более 20 см в диаметре, светило было наделено голубыми глазами и дегенеративной толстогубой улыбкой.
— Что ты творишь, сумасбродный чародей! — просвистел вдруг озлобленный ведьмин шепот совсем рядом. Я вздрогнул, безвозвратно роняя в небытие анимационное солнышко вместе с трубадуром. Мультпринцесса замешкалась на миг, капризно топнула ножкой — но тоже растворилась в легком взрыве бумажного конфетти.
— Солнце! Мне нужно огненное страшное солнце! — зашипела Потравница. — Быстрее! Вилы совсем близко!
Лопни мой винчестер, она была права! Пронзительный, переливчатый визг хлесткой волной накатил сверху — первый дымящийся валун с размаху обрушился в толпу «утюгов», продавливая в суетливом железном месиве кривую кровавую дорожку… Воздух взорвался обломками железа, кольчужной пылью и бурым крошевом рваной плоти… фантастически злобные спецэффекты в этой игре! Чья-то расплющенная железная перчатка просвистела над ухом… Bay! Вот это я называю эффектом присутствия!
Гвоздевые зрелища начались, когда Маринка все-таки запустила в дело свой Fireball. Плазменный мячик прожег во мраке огнистую кривую и вломился аккурат в середку вражеской эскадрильи: бах! под потолком расцвело слепящее белое облако — на его фоне остро прочернели хрупкие фигурки старушек, их разорванные сухие тельца. На краткий миг пещера озарилась добрым солнечным светом: я увидел дальний берег — какие-то скалы, извилистые тропки и… о, ужас! Темную шевелящуюся массу непонятных существ… Что это? Армия гоблинов?!
Разглядеть не успел: ослепительное облачко растаяло, и над головой вразнобой разлетелись пламенеющие ошметки старушек. Горящая головогрудь со скрюченными руками, вертясь и выпуская во мрак арбалетные стрелы, высоко просвистела и, описав оранжевую дугу подобно чудовищной сигнальной ракете, рухнула в озеро, осветив в точке падения серо-зеленые волны со свинцовыми барашками пены. Почти целиковая старушка, визжа и мотая плоской головой в облаке растрепанных горящих волос, с размаху влепилась в каменную стену чуть повыше наших копий. Тут же часто заегозила, истыканная дюжиной стрел, и принялась таять, тягуче стекая по камням вязкими каплями самораспадающейся пси-материи. Еще одна бабулька — наименее пострадавшая от солнечной атаки — камнем обрушилась вниз и гулко ударилась в скалистый обрыв чуть ниже нашей площадки. Ух ты — молодец! Повисла там, хрипло бормоча, потрескивая дымящимися крыльями и цепляя камни обломанными когтями.
— Добить старуху! — взвизгнула Маринка, подскакивая к краю обрыва.
У подранка были оторваны задние лапы — но вила, как настоящая летчица, не сдавалась без боя. Вытянув шею, я поглядел вниз: охваченная предсмертным приступом энтузиазма, обезноженная старушка карабкалась вверх по отвесной стене — вот-вот дотянется крючковатой лапой до Маринкиных ног, бегающих по самому краю обрыва.
Подумав об этом, я всего лишь озвучил предположение:
— «Того и гляди, схватит Маринку за ногу…» — пробормотал я.
Фантастика. Стоило произнести это, как… старушка вздрогнула, словно после ударного допинга под лопатку! — дернула плечом! — и… ее костлявая рука вдруг… вытянулась на манер телескопической антенны! Выстрелила на добрых три метра — желтые когти вонзились Потравнице в лодыжку! Короткий рывок…
К счастью для Маринки, в природе существуют влюбленные и энергичные бароны из Южной Пруссии. Волшебная ручища вилы уже подтащила визжащий клубок золотого шелка к обрыву. Но — гип-гип! ура! — ржаво-черная комета прогудела в воздухе… Яволь, майне кляйне фослюбленни фрау Морген! Подскочивший барон фон Мракобрун махнул франкским клинком — и крас-сиво рассек коричневатую старческую руку, словно дюссельдорфский телячий рулет. Отцепленная старуха молча отделилась от стены и тяжко обрушилось вниз, в воду. Вау-вау! That was close, говаривал в такие минуты великий Д.Ньюкем.
Кульбитц фон Мракобрун еще гордо потирал дымящееся лезвие — а Маринка уже вскочила на ноги и — в два прыжка подлетела к моей бочке!
— Ты! Омерзительный раб! Ведь это ты наколдовал!
Я вздрогнул. В хозяйкиной руке вновь блеснула игла кинжального лезвия.
— Как?! Ты не ослеплен?!
Черные глаза Потравницы едва не выскочили из орбит. Рыцарь Акундин за моей спиной мелко задрожал и с грохотом упал на колени.
— Проклятие! — взвизгнула фея Моргана. — Здесь повсюду воняет любексом, а этот боян до сих пор не ослеплен! Тысяча горных фоморов! Это измена!
Поудобнее перехватывая кинжал в маленькой ладони, она подступила на шаг. Я заерзал в бочке — датчик морального духа тревожно зазвенел, зашкаливая в минус. Сейчас меня зарежут, однозначно.
К счастью, Маринка не успела приблизить острие. В воздухе сухо защелкали какие-то искры, потом на миг распахнулась звучная недобрая тишина — и случилось непонятное. Возможно, по нашему отряду ударил батальон минометчиков. Или, скажем, внезапно обрушился потолок подземной пещеры. Но нет: позднее я выяснил, что это была всего лишь атака божественных семарглов.
Сначала пришла атомная зима. В пещеру вломился радиоактивный снег: первая шипящая струя разжиженного льда хлестко, как пулеметная очередь, плеснула по каменной стене, намертво вмораживая в нее парочку железных латников. Размытая острокрылая тень семаргла мелькнула вверху и — повсюду расцвели ярко-желтые облачка разрывов. Подброшенная взрывной волной, моя бочка покатилась к обрыву. Перед глазами завертелись каменные своды, стены в пятнах игольчатого инея… сверкнула железная нога Акундина, вмороженная по колено в ледяную глыбу… сбоку опалило Маринкиным взглядом…
«Похоже на магическое заклинание типа „Subzero Attack“», — успел подумать я. Сухо потрескивая, заиндевелый бочонок мягко подпрыгнул на камешке и, красиво вертясь, поплыл вниз, в пропасть. Я почувствовал, как приветливо разверзлась подо мною высокая пустота. Game over, догадался герой.

Press F4 For Superhuman Mode

Люблю тебя — но ненавижу деспотизм. Прости, лапочка!
А.С.Пушкин
(Из письма П.Б.Мансурову)

Она не раскололась! Настоящий дуб. Уж что-что, а тару для пива на Руси всегда делали добротно. Падая, я успел втянуть голову под крышку — это спасло. Как глубинная бомба, бочка плюхнула с обрыва в жесткую черную воду — я едва не захлебнулся, пока дубовый батискаф вертелся, пуская пузыри, возле самого дна — наконец мы пулей вынырнули наружу и тихо закачались на мелкой ряби.
Итак, герой опять не умер. Поглядим на приборную доску. Здоровье — 10 %, психика — 110 % (золотая формула бытия всех киногероев в исполнении Брюса Уиллиса). Теперь бросим взгляд вокруг: вау! Наверху — там, откуда я упал — по стенам шарили жирные лазеры семарглов, нащупывая и вмиг одевая жидким пламенем разрозненные серебристые фигуры, машущие мечами… Вдруг — ух ты! похоже, коллега Славейко склепал еще одно солнышко! — желтое пятно шаровой молнии взмыло вверх под потолок, со страшной силой настигая кого-то невидимого… Баб-бах и искры. Гуляют ребята.
Течение меж тем уносило прочь от берега. Все сложнее различать детали кровавого шоу: я огорченно вздохнул — и, кажется, совершенно напрасно. Когда поблизости цветет любекс, лучше вовсе не дышать. А глубокий вдох — почти самоубийство.
Показалось, будто в лицо брызнуло мягкой перевивающейся волной золотистых женских волос: в груди остро и сладко закололо, а перед глазами затанцевала солнечная паутина, какие-то пушистые белые перышки, ярко-синие степные колокольчики и ломкие травинки… В голове словно вспыхнул медовый июльский полдень — сухой жар стоит над звенящей пшеницей: чуть выше, в синем небесном пламени среди перистого марева я увидел глаза Ники Трояновской-Тессье и понял, что схожу с ума.
К счастью, бочка вовремя кувыркнулась на волне, с размаху окунув меня разомлевшей мордой в гулкий водяной холод! Бр-р-р! Вода мигом смыла золотой налет пыльцы, осевший на лице: жмурясь и отплевываясь, я быстренько очухался. Жуткая вещь этот аленький любекс. Пыльца так и вьется в воздухе! А у меня аллергия…
— «Хоть респиратор надевай», — проворчал я.
И пожалел об этом. Хлоп! Словно мокрой тряпкой ткнули в лицо! Противная резиновая маска сдавила нос и щеки, щелк-щелк! — быстренько сцепились на затылке брезентовые лямки. Заныли придавленные резинками уши; дышать стало на порядок труднее. Пол-литра колы мне на клаву! Это был, натурально, респиратор. Братцы, я же пошутил!
И вдруг сразу позабыл о такой мелочи, как респиратор. Потому что разглядел-таки в звенящем тумане пыльцы противоположный берег. Да-да, тот самый. На котором я давеча — при свете искусственного солнышка — мельком увидел скопления неведомой живой силы противника. Ах нет! Это были даже не гоблины. Я смотрел, не веря глазам. Напоминает мормонскую богадельню.
Пологий берег метров на триста в глубину был забит старухами. Конкретными бабками в халатах, шлафроках и шушунах. Они толпились среди камней, степенно расхаживали у воды, сидели тесными кружками у костерков и даже, кажется, пели хриплыми голосами какие-то старческие блюзы.
Течение медленно несло мимо берега, и я глядел, разинув рот, — нет, это не богадельня. Больше похоже на военный лагерь. На центр боевой подготовки истребительниц-банши. Точно, будь я напрочь вирусован! Ухо уловило негромкую барабанную дробь… Так и есть: пожилые дамы у воды не просто разгуливают, а — патрулируют территорию с боевыми дубинами наперевес!
Признаться, я растерялся. Стройные сухощавые бабушки расхаживали в боевом камуфляжном макияже: черная губная помада, румяна цвета хаки, сизые тени для век… Они строились в колонны, маршировали и бегали стометровку. Среди вигвамов десятки старушек, влажно блестя мускулистыми конечностями, синхронно отжимались от песка. Рядом похаживала, ритмично похлопывая стеком по накачанному бедру, бабушка-ефрейтор в короткой бурой тунике с клочьями звериного меха по подолу. У штабного шатра чистили картошку и звякали вязальными спицами ушастые бритоголовые старушки-новобранцы в неловких застиранных кофтах. А рядом, обнаглело развалясь на травке, курили поцарапанный кальян и резались в преферанс татуированные, покрытые шрамами и боевыми ожогами старушки-«деды». Они не обращали внимания даже на дозорных вил-босоркань. Эти летучие твари, напоминавшие раскормленных грифов, изредка совершали контрольный облет периметра, а в прочее время озирали окрестности с головокружительной высоты дозорных вышек, поразительно напоминавших гигантские куриные насесты.
Когда очередная босорканя, тяжело хлопая пыльными крыльями, пролетела над водой и едва не заметила в тумане мой мокрый блестящий бочонок, я снова втянул голову под крышку. Я бочка-бочка-бочка. Я вовсе не вебмастер. Никакой не жуткий чародей Штефан Тешило. (Который, кстати, так или иначе вас всех замочит — только please wait. Вот доберусь до ядрено-плазменно-фотонного BFG-девастатора с лазерной накачкой — ах, как красиво воспылают ваши сморщенные трупики… Ц-ц-ц! Кажется, дождь собирается! Свинцовый град, кровавый ливень! Я уже гряду! Ждите.)
Для начала нужно выбраться из бочки. Надоело ощущать себя тоскливым толкиновским хоббитом, путешествующим в пломбированной таре из-под Лородриэльского вина. Или — малолетним царевичем Гвидоном:

Ты волна моя, волна,
Ты гульлива и вольна,
Не губи ты мою душу —
Вынеси меня на сушу!

Я напевал тихонько (сквозь респиратор). Этого оказалось предостаточно: бочка мелко задрожала, подхваченная свежим водяным потоком… Темная гладь позади вспенилась веселыми бурунчиками — откуда у бочки мощный водомет от морского мотоцикла?! Ха! Это весело: бочонок загудел, плавно развернулся и пошел… против течения. Через восемь секунд он разогнался узлов до двадцати и теперь рассекал волну, задирая над водой днище, как заправский скутер.
— Левее… Право табань! — шептал я, пытаясь управлять реактивной бочкой. Но — не успел вовремя сбросить скорость: в облаке брызг и дизельного рева мы пронеслись мимо военного лагеря старушек (они сбежались пострелять из арбалетов в отважного пижона, рассекавшего верхом на джет-ски) — я уж захотел было развернуться…
Но — заметил прямо по курсу небольшой островок. Идеально круглый, как искусственная площадка для коктейль-бара посреди роскошного бассейна. Метров тридцать в диаметре. Вы спросите, что необычного в этом острове? Отвечу: он мерцал.
Вода у округлого берега розово лучилась изнутри: видно, как в глубоком малиновом мареве медленно ходят сонные крупные рыбины… Это еще не все. Поверхность островка тоже переливчато искрилась во мраке: будто горячие угли или новогодняя гирлянда на сто тысяч лампочек рассыпана в черной траве. Красиво. Но жутковато. Я улыбнулся. Вот они, аленькие цветки.
Заглядевшись на волшебную растительность, я не сразу заметил хозяина. Вещий Траян сидел аккурат посередь острова: черная согбенная фигура в кресле-качалке. Тощий и яйцеголовый, обе руки со стиснутыми кулаками лунатически выставлены вперед. Я пригляделся: на пальцах поблескивали тусклые искры перстней. Две штуки. Иссиня-бирюзовый, льдистый и будто колючий — на левой руке. Оранжево-золотой, жаркий и почти жидкий — на правой. Ах да, конечно: при помощи этих перстней он управляет своими смертоносными семарглами, которые небось шинкуют сейчас остатки Маринкиного войска.
Бочка замедлила ход и тихо подвалила к берегу. Днище бесшумно ткнулось в невысокий берег, сплошь облепленный толстыми, тугими стеблями: голубоватыми и мягкими, как электрические провода. Запах стоит стеной: пыльца оседает на ресницах… Это и есть, стало быть, цветочная поляна батьки Траяна! Я с немым восторгом глядел на Вещего садовника: он даже не повернул головы в мою сторону. Это ж надо так намертво сохранять самообладание!
— Вила Жумерица — ко мне, — глухо кашлянул старик в кресле.
Голос как голос — человеческий. Хриплый, как у чахоточного. Я шмыгнул носом под мокрым респиратором.
Сухо треснула зеленая молния над водой, и из шуршащего облака разорванной тьмы выделилось худое продолговатое тело штурмовой банши — с мерзким воркованием она распахнула, снижаясь и тормозя, драные серые крылья, покрытые пепельным налетом седой шерсти — цепляя когтями задних лап буйную поросль жирных побегов, пропахала в искристом любексе борозду и остановилась у самого кресла хозяина: жестко дыша и покачиваясь на кривых лапах. Мне стало не по себе: старушка была под два метра ростом. И вооружена не арбалетами, а… кривыми томагавками!
— Там, в воде — незваный гость, — не меняя позы, прохрипел Вещий Траян. — Растерзать.
Я вздрогнул. Не меня ли?
Так и есть. Банши медленно повернула плоское лицо. Желтые латунные глазки, мерцавшие из-под низкого черепа, изъеденного чревоточиной морщин, разглядели в полумраке мой бочонок. Тупой взгляд вилы немедля приобрел осмысленность. В нем даже мелькнула эмоция. Какая? Как вам сказать…
Плотоядно скрипнули гнилые зубы, сухо хрустнули старческие колени — как злобная самка саранчи, бабка выпрыгнула из травы, на лету распахивая шумные дырчатые крылья. Томагавки попарно блеснули в лапах — эх, сейчас бы модернизированный китайский маузер образца 1999 года с винтовочным патроном, подумал я…
Нет, не просто подумал. Я еще и пробормотал  этот бред — насчет маузера. Врач-психолог поймет меня: герой слишком много тешился в «Whorecraft». В этой забавной игре есть одно правило: «Дракона бери на живца, а банши — на винтовочный патрон». Почему именно маузер? Объясняю: из 11-миллиметрового ствола (калибр 45) весьма хорошо тюкать дюжих красноармейцев в моей собственной гамесе «Чапаев и Мутота». Выдумывая для этой игры наиболее брутальные виды оружия, я изобрел и фантастический «Маузер», предназначенный специально для грядущих гражданских войн XXI века. Я сделал его самым мощным — и не напрасно.
Когда ребристая сталь рукояти прохладно затвердела в ладони, я почти не удивился. Не успел. Бабка была уже на подлете: серое лицо в индейском макияже перекошено, верхняя губа закушена гипертрофированной нижней челюстью. Томагавки взмыли над моей головой… я спустил курок с непередаваемым наслаждением.
Йес. В душе тихо рокотнули литавры. Только теперь началась забава. Винтовочная полуоболочечная пуля со стальным сердечником легко пробила толстую дубовую доску бочонка, вылетела наружу, недоброжелательно прожужжала в воздухе и со всей дури хлопнула бабушке между глаз. Бабушка еще растерянно помаргивала, а крышка черепа, медленно вертясь, уже отлетала назад в траву. Напрочь лишенная башни, недобрая банши пронеслась в воздухе еще метров десять — вильнула вбок, аккуратно сложила крылышки и камнем рухнула в густую траву. Подергалась для порядку и принялась таять.
Я поспешно вытащил горячую гильзу, застрявшую в промежности. И только потом заметил, что один из томагавков все-таки зарылся в почву всего-то в полуметре от моей бочки. Вон — кривая рукоять торчит из любекса. Уф. «Порою важно просто иметь маузер», — осознал я, наблюдая, как легкий дымок сизой струйкой изящно поднимается от аккуратной дырочки в бочонке. Пушка была зело длинноствольная — чудом помещалась внутри бочки (я держал ее меж стиснутых лодыжек — напоминаю, что сидел в бочке, подогнув колени). Интересно, откуда она взялась? И еще вопрос: как насчет запаса патронов?
— Кто ты? — прошелестел красноватый полумрак голосом Вещего Траяна.
— Я — великий Штефан Тешило, — честно прогундосил я из-под респиратора. И тихо приказал коварным шепотом: — Полный магазин патронов. Серебряные пули дум-дум с выгравированным заклинанием против подземных демонов.
В пистолете послушно захрустело. Патронник наполнялся тяжелым серебром.
— Отвечай, кто ты? — снова захрипел Траян. — Если демон ты — рассыпься в злые клочья тишины. Коли маг — сгори на месте в буйном пламени страстей. Если гордый джинн — утихни, спрячься в недра глубины!
— Джин это, джин можжевеловый! — огрызнулся я в темноту, чувствуя, как закипает от геройской наглости датчик морального духа. — Штефан Хоттабыч из бутыли. Точнее — из бочки. Сейчас выберусь на свободу, и каждый из вас сможет загадать желание. Последнее. В смысле предсмертное.
— Я не буду разничтожать тебя, джинн-самоубийца, — властно рокотнул голос. — Я… усыплю тебя. На четыреста лет.
Пуфф! Очень красивое облачко зеленого дыма расцвело невдалеке и, зрелищно клубясь, быстро поплыло над цветами в моем направлении. Наверное, это было снотворное снадобье навроде sleeping-gas или сон-травы. Должно быть, тошнотворный запах.
Я так и не узнал. Клубы газа накрыли меня — на голову и плечи посыпался какой-то рыхлый порошок, похожий на ведьмину перхоть. Признаюсь, глаза и правда слегка отяжелели и начали чесаться. Но — в целом спать не хотелось. Траянова магия явно не действовала… Почему бы? Неужели у меня иммунитет? Возможно — я и впрямь великий маг? Или… все дело в респираторе?
— Дешевые фокусы, дядя, — сказал я. — Твоя сон-трава бодрит, как аромат чилийского кофе.
— Вила Лунь, ко мне. Вила Марцоля, ко мне. Вила Мергоря, ко мне, — поспешно забормотал яйцеголовый колдун в кресле-качалке.
Я понял: надо действовать быстро и жестоко.
— Десантный катер на воздушной подушке. Шестеро озлобленных коммандос на борту. Они в прекрасной форме, гладко выбриты и только что позавтракали тройной порцией мультивитаминного шпината. Подчиняются только моим приказам. На каждого по триста патронов плюс литровая бутылка «Катти Сарк»…
Я замер на миг, прислушиваясь к шуму двигателей за спиной — катер приближался. И тут же услышал бормотание Траяна:
— Вила Винерья — ко мне, — не унимался колдун. — Вила Субода, ко мне. Вила Думинега…
— Двоих снайперов — на дальний конец острова, — перебил я (из травы немедля донеслось приглушенное щелканье затворов). Троих дипломированных австралийских аквалангистов сюда, ко мне. У аквалангистов электрические ружья, дальнобойные гарпуны, набор сюрекенов…
Я улыбнулся, наблюдая скользкую черную голову аквалангиста, вынырнувшую из воды рядом с бочонком. Череп в мокром неопреновом капюшоне лоснился, как у морского котика. Сквозь мутно-желтое стекло маски горели преданные австралийские глаза. Аквалангисты — это хорошо.
— Но это еще не все, — улыбнулся я. — Три дельтапланериста вверху, под потолком пещеры. Славные парни из ОСОАВИАХИМ. Вооружены автоматами ППШ. Все красавцы молодые, пеликаны удалые. Ворошиловские стрелки и просто ловкие парни со значками ГТО, — добавил я, гордо косясь на черный силуэт оппонента в кресле.
Однако… через миг я понял: рано открывать шампанское.
— Огненный вук Берубой — ко мне, — донесся до чуткого слуха раздраженный хрип Траяна. — Немедля. Всех. РАСТЕРЗАТЬ!!!
Кажется, я уже описывал атаку божественного семаргла? Это совсем не смешно. Сначала оглушительно рванул десантный катер у меня за спиной — бедные коммандос так и не успели приложиться к любимому «Cutty Sark»… Потом в закипевшую воду рядом с бочкой размашисто вошел лазерный луч нежно-оранжевого цвета. Увы: преданный аквалангист больше не всплывет… Еще одним австралийским парнем стало меньше через пару секунд: я догадался об этом по глухому взрыву баллонов внизу, в глубине.
Мутно зашипевшая волна с размаху выплеснула мою бочку на берег.
— Понял, — покладисто сказал я, сплевывая песок. — Семаргл — серьезный парень.
Словно в доказательство моих слов в небе над головой что-то бухнуло — и горящий дельтаплан тяжко обрушился в прибрежную волну. Пылающий остов застрял в песке, освещая мелководье. И за что им дают значки ГТО? — этот ламер не смог увернуться от обычного лазера!
— О’кей, — разозлился я. — Время пить квас и валить идолов.
Рядом пропахала, обжигая искрами, струя оранжевой плазмы — прожгла в зарослях любекса ржавую дорожку пепла и с лету разрезала надвое кого-то из моих снайперов.
— Так, — сказал я. Поглубже вдохнул цветочного аромата и зажмурил глаза, напрягая могучее воображение игротехника. — Объясняю подробно: сначала в густой траве появляется размытый силуэт гигантской куриной лапы. Каждый коготь — в полметра длиной. Очертания лапы наполняются недобрым смыслом и затвердевают в чешуе титаново-элериумной брони, придавливая многотонным весом хилую поросль любекса. Вскоре поблизости возникает и вторая куриная лапа. Переводя взгляд повыше, мы замечаем, что мощные когтистые конечности, похрустывая металлическими суставами, грациозно развиваются в мускулистые накачанные бедра механического трансформера. Плавно сходясь в стальной промежности, лапы органично перетекают в изящный пятнистый корпус, хищно искрящий остриями шипов, красными свежевыкрашенными рассекателями зенитных ракет и бешено вертящимися дисками циркулярных пил: ну конечно же, как мы сразу не догадались! Ведь это боевой центавиранский трансформер системы Mobile HiTech UltraDevastation Triceratops Transgressor (сокращенно — Mobile HUTT 2000), что на русский многозначительно и угрожающе переводится как «мобильная высокотехнологичная злогремучая всеуничтожающая динозавровая штурмовая изба на курьих ножках»! Сокращено — Мобильная Хата-2000! Визжа титанической гидравликой, попыхивая жидким азотом и поводя из стороны в сторону лобастой мордой, улыбчиво ощеренной мелкими алмазными клыками, это молодое, сильное механическое существо разминается в синем углу ринга, приседая на бронированных лапах и потирая шероховатые ладони, склепанные из превосходного космического уранопластика. Компьютерный мозг Боевой Избы уже вовсю работает, просчитывая на сто шагов вперед триста миллионов вариантов предстоящей схватки с семарглами. Горячее жидкометаллическое сердце разгоняет застоявшуюся сверхпроводящую кровь по свежесмазанным членам. Стволы фотонных пушек чувственно подрагивают…
— Ха-ха, я еще не так могу. — Усмешка искривила мое лицо под слоем засохшей золотой пыльцы. Мобильная Изба подвалила к моей бочке и тяжело воздвиглась над ней, нависая дымящимся бронированным брюхом. «Прикрыть хозяина», — скомандовал я, и куриные лапы, сдержанно гудя, согнулись в шипастых коленях: боевая избушка осторожно присела надо мной, словно курочка-ряба над драгоценным яйцом. Оранжевые лазеры вражеского семаргла замелькали вокруг, липко облизывая мускулистое тело боевого робота — но бронированная Изба, казалось, не обращала внимания на назойливые ухаживания Огненного вука Берубоя. Полупрозрачная тень божественного семаргла металась под потолком пещеры, забрасывая моего титанового монстра тучей огненных искр и плазменных авиабомб, но — я был спокоен. Трицератопса не проймешь такой фигней.
— Берубой! Вперед! Растерзать! — безумно раскачиваясь в кресле, хрипел Вещий Траян. Несколько штурмовых вил, мелькнув облаком серых одежд, налетели сбоку, с ходу подхватили хозяйское кресло — оторвали от земли и потащили по воздуху прочь, медленно набирая высоту. Боевая Изба отреагировала мгновенно и довольно гуманно. Энергичной увертюрой будущего апокалипсиса прозвучала короткая очередь из крупнокалиберного шестиствольного пулемета системы Гастингса образца 1980 года — она разметала старушек по измятому любексу. Они умерли быстро. Кресло-качалка вместе с хозяином обрушилась в мягкую прибрежную растительность: посыпались какие-то подушки, и колдун в ворохе шерстяного пледа кубарем покатился в воду. Черная фигура волшебника заплескалась на мелководье, стараясь подползти к берегу и укрыться в цветущих зарослях — но моя Изба не собиралась выпускать цель из виду. Я понял это, разглядев тоненький луч инфракрасного прицела, упершийся Вещему Траяну в черный яйцевидный затылок.
— Бронебойный заряд, — вздохнул я. — Пли. Раздался одиночный выстрел. Но — я снова зауважал семаргла Берубоя. Он спикировал, как атакующий сокол. Призрачный силуэт крылатой собаки мелькнул в воздухе — льдистая тень полупрозрачного крыла искаженно отразила и оборвала алую ниточку инфракрасного луча… Берубой принял бронебойный заряд на себя. Бум! Брызнул закипевший свинец, дернулся хищный силуэт летучего Огненного вука — и ничего. Как ни в чем не бывало подлый семаргл взмыл под потолок, сделал бочку, круто развернулся и снова ударил по моей механической Избе оранжевой струёй лазера.
«По глазам бьет, собака!» — сообразил я, заметив, что огненный семаргл метит по радарам и сенсорам, спрятанным под низкими надбровными дугами трицератопса. Все ясно. Надо его кончать.
— Сброс цели. Наводка на новый объект, — быстро приказал я. — Летучая полупрозрачная мишень под потолком. Идентификация, захват цели и ракетная атака.
«Сейчас полетят, как говорится, клочки по закоулочкам», улыбнулся я, наблюдая, как сразу несколько инфракрасных лучиков быстро заметались, нащупывая под потолком подвижную тень семаргла.
— Огненный волк, он же вук Полызмей, он же плазменный семаргл. Виртуальный ферзь первой категории, смесь пси-материи и объективированной экзистенции, — бесстрастно забубнили мощные динамики Боевой Избы, идентифицируя цель (в ушах загудело). — Летуч, полиморфичен, подчиняется чужой воле. Управляется при помощи волшебного перстня. Характер евразийский, порывистый. Агрессивен. Захват цели невозможен.
— Что? — Я почти взвизгнул, не веря ушам.
— Захват цели невозможен, — обиженно повторила боевая робокурица, опуская долу правую «руку» с активизированной было ракетной установкой.
Огненный вук шел в атаку на бреющем. Крылья свистят, оранжевые лазеры жарят в полную мощь: вокруг, смрадно дымясь, дружно заполыхал любекс. Началась вибрация: мобильная Изба затряслась и для страховки выпустила в почву железные когти. Вдруг — я с ужасом уловил глухие негромкие взрывы, часто загремевшие изнутри бронированного чрева моей курицы.
— Баллистический компьютер поврежден. Генератор прицельного импульса поврежден. Доводчик защитного поля поврежден, — бесстрастно объявил трицератопс и начал дымиться. — Опасная низкочастотная вибрация. Опасное расслоение пространства. Критический уровень эманации искусственного интеллекта.
И добавил обиженно:
— Меня мочат, сэр. Самоуничтожение через 10 секунд.
Десять секунд — почти вечность для опытного игрока в real-time стратегии! Я паниковал не более секунды. Еще секунду собирался с мыслями. И сразу сообразил: еще бы! Ракеты не помогут. Тогда что? Срочно, срочно вспоминаем, какие бывают в компьютерных играх жуткие инструменты? Пяти-ствольный плазменный револьвер? Капсуломет с зарядами кислоты? Нет, все бесполезно: по летучей твари невозможно прицелиться!
Взрыв над головой! Искры! Это семаргл отстрелил моему трансформеру правую руку. С замиранием сердца я глядел, как толстые металлические пальцы оторванной десницы судорожно сжались, сгребая в ладонь копну выдранного с корнем любекса…
И догадался.
— Отставить самоуничтожение, — спокойно сказал я. Выдержал секундную паузу и судьбоносно добавил: — Пассатижи в левую турель!
Огненный вук не понял, что ему конец. В уцелевшей левой длани робокурицы появились гигантские (пятиметровой длины) стальные плоскогубцы. Самые настоящие: поцарапанные, с ручками, обмотанными красной изолентой. Обнаглевший семаргл, упиваясь безнаказанностью, всего на миг приблизился к боевому трицератопсу, поливая напалмом — хе-хе! Это было стремглавно. Пассатижи мелькнули как ржавая молния. Семаргл дернулся, резко меняя траекторию — поздняк метацца, парень! Плоские губцы нежно сдавили его в железных объятьях: только крылья захрустели.
— Слегка придавить. Отпустить, — сказал я, наслаждаясь. — Еще придавить. Оставить так. Насовсем не убивать.
Ах, как сразу стало тихо! Только гудят двигатели израненного боевого робота над головой да Вещий Траян кашляет в зарослях любекса. Я гордо огляделся окрест. Ярко и весело горит волшебная флора. В черном дыму искрится летучая золотая пыльца, присыпая, будто мелким песочком, живописно разметавшиеся трупики вражеских вил и моих снайперов. Чарующая красота!
Странно: нехорошая мысль не дает покоя. Вроде бы на сердце так легко! Но — есть некое неудобство…
Ах, ну конечно.
— Негромко лопаются обручи, — скомандовал я. — Дубовые доски с мягким треском расползаются, выпуская, блин, наконец-то меня из бочки.
Ура! Бочонок, потрескивая, развалился, и я выпал в теплую дымящуюся траву. Голый и мокрый, как новорожденное чудовище.
— Я узнал тебя, — вдруг прохрипела темнота голосом Вещего Траяна. — Ты великий василиск, вылупившийся из дубового яйца. Мы боялись желудей, а ты приплыл в бочке… Сбылось предсказание старого Велеса!
Я не ответил. У меня были трудности. Слабые конечности, затекшие от многочасового пребывания в бочонке, отказывались двигаться. Кости ломило. Не могу подняться на ноги. Тяжелый маузер валится из рук.
— Приподними меня, — приказал я Избе.
Гигантские колени, размеренно жужжа, согнулись, и робокурица осторожно присела в траву. Теперь механический монстр, жуткое творение моей фантазии, предстал перед хозяином во всей смертоносной красе. Сплошь истыканный зубчатыми лезвиями, острыми шипами и стволами самых крупных калибров. В мускулистой лапе зажат мутный переливчатый комок (сдавленный пассатижами Берубой). Что за прелесть эти трицератопсы! Хищный профиль. Ирокезный гребень заостренных пластин на темени. Сетчатые оловянные глазки-сенсоры. Рябой индустриальный камуфляж по фюзеляжу. Морда плоская, зубастая и тупа-а-ая до невозможности. Одно слово: курица.
— Добро пожаловать на борт, сэр, — сказала Избушка. И добавила очень доброжелательно: — Только назовите пароль, и я в вашем распоряжении!
Я улыбнулся. Как я мог забыть?
— Ко мне передом, к миру задом, — прозвучала отрывистая команда. К счастью, в детстве я немного увлекался сказками. В них море полезной инфо.
С неизбывной грацией влюбленного носорога механическая гигантесса сделала книксен и доброжелательно загудела. Медленно приподнялась черная пластина лобовой брони, и в пятнистом блестящем брюхе открылся крошечный люк, красиво подсвеченный по контуру. Шипя и пыхая холодным паром, отошла дверца. Внутри, в механическом чреве, уютно затеплился красноватый свет. Неширокая механическая лестница выдвинулась из промежности и опустилась в траву.
Я со стоном затащил голое тело на ажурные ступени эскалатора. Лестница тронулась вверх. Постанывая от боли в суставах, изможденный вебмастер Штефан Тешило протиснулся в отверстие люка. Огляделся и ахнул.
Это была самая комфортабельная мобильная Изба в истории человечества. Посреди будуара возвышалась двуспальная кровать с резным изголовьем слоновой кости, застеленная шотландским одеялом в крупную золотистую клетку. Передняя стена — панорамный экран с высоким разрешением: можно видеть желтые пятна горящего любекса, блескучую рябь на черной воде и даже мрачный силуэт Траяна, по-прежнему барахтавшегося в прибрежных кустах… На письменном столе красного дерева — изящный телефон-вертушка, чернильница, колода карт, коллекционный номер «Плейбоя» от августа 16-го и маленький офицерский браунинг. Настольная лампа с темно-вишневым абажуром на грациозной ноге окрашивает мягкую кожу высокого кресла в оттенки горького коньячного бордо…
Именно таким я воображал интерьер генеральского купе в мягком вагоне бронепоезда. В целом недурно. И все же… есть недоделки.
— Кубический пятидесятилитровый аквариум с морскими звездами — на ковер в угол комнаты. Небольшой портативный телевизор — в нишу дальней стены. Плюс венские обои темно-зеленого шелка с продольными полосами горчичного оттенку. И — несколько живописных миниатюр. В дубовых рамах.
Когда на фоне обоев медленно проступили черные прямоугольники пустых рам, я призадумался. Вместо картин в рамах бешено замелькали какие-то размытые лица, абстрактные пятна, пейзажи и натюрморты… Должно быть, бортовой компьютер Избы лихорадочно угадывал, что именно хозяин хочет увидеть…
— Памела Андерсон и… — начал я, но сразу осекся. — Нет-нет, отставить. На боковую стену — «Натюрморт с бюстом Дюка Ньюкема» и «Ларочка с лимонками». Возле шкафа — батальное полотно «Атака монгольской фаланги на зулусских драгун» по мотивам игры «Цивилизация» Сида Майера. Чуть выше — интерьер четвертого уровня «Quake», рисунок тлеющим углем и кровавой сангиной. Над кроватью — групповая фотография «Звезды виртуального карнавала „Topless Sweden-97“ на празднике марди-грасс в Мытищах».
Так гораздо лучше, подумал я и тяжело взобрался на кровать. Поспать с полчасика?
Не удалось. Чуткие уши робокурицы уловили сдавленное покашливание Вещего Траяна в кустах.
— Теперь я узнал тебя, василисковый баюн! — захрипел голос недобитого колдуна из стереодинамиков по бокам экрана. — Добро пожаловать, о сильнейший! Я готов уступить трон. Подчиняюсь твоей воле. Я всего лишь бывший жрец… и более недостоин прозвища Траяна Держателя. Прими от меня перстни семарглов. Вступи в подземельные дворцы и воссядь на огненный трон Татрани! Только — оставь мне жизнь…
Во! Так бы сразу. Ведь я неоднократно предупреждал: великий вебмастер Штефан Тешило замочит всех.
Раздумывая над предложением колдуна, я потянулся на кровати и нащупал под прохладной подушкой пульт дистанционного управления. Телеэкранчик в стене вспыхнул, замельтешили серо-голубые пятна помех. Потом — внезапно — появилось улыбающееся лицо накачанной старушки в ореоле тщательно завитых волос.
— Доброе утро, господин новый хозяин, — улыбчиво сказала пожилая дикторша и поправила перистую прическу. — Что желаете смотреть сегодня? Есть свежая криминальная хроника из Престола, подборка бизнес-новостей из Новгорода. Кроме того, мы получили сразу дюжину пропагандистских роликов Песьего Ордена о победоносном прорыве ятвяжского фронта. Вчерашнее ток-шоу Василисы Премудрой «Добрый вечер, Лукоморье!». А также… — дикторша кокетливо подмигнула, — очередной номер эротического видеожурнала «Хроника чернигинских бань» с нашумевшим репортажем о забавах тамошнего воеводы Тихоблуда…
— Покажите Москву, — быстро сказал я.
— Одну минуту, хозяин! — Старушка обнажила в улыбке желтые клыки. — Соединяю с нашим московским корреспондентом.
Через мгновение на экране что-то сумрачно засерело: послышалось слабое завывание ветра и хлюпанье капель в грязных лужах. Изображение прояснилось: крутой обрыв к изжелта-серой речушке, потоки размокшей глины сползают в мутную воду, сплошь покрытую пузырями. Вереница мокрых лип и глухие заросли крапивы. Еще дальше — дремучий лес. Внизу экрана услужливо высветилась поясняющая надпись:

«МОСКВА, Воробьевы горы. Настоящее время».

Я глядел молча, не в силах отвести глаз. В Москве, как обычно, шел дождь…

Press F5. Just Do It

На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку.
А.С.Пушкин
(Из письма П.А.Вяземскому)

Редкая курица долетит до середины подземной реки Любистока, что катит свои мутные сладковатые волны по пещерным лабиринтам исподней Татрани и, омывая берега волшебного цветочного острова, разливается широким озером, над коим высятся во мраке на чудовищных металлических сваях твердыни Златого и Сребряного дворцов. К счастью, моя робокурица была оснащена небольшим, но мощным ракетным двигателем, позволявшим легко скользить над водой со скоростью приблизительно пятьдесят морских миль в час (при этом рода под курицей закипала на несколько метров в глубину и подводные обитатели всплывали уже хорошо разваренными). Несмотря на увечья, полученные в схватке с огненным семарглом Берубоем (по-прежнему зажатым в пассатижах), мобильная Изба сохраняла боеспособность и даже изредка как бы шутливо (проявляя несколько неуместную инициативу) постреливала из гранатометов по робким запуганным вилам, попадавшимся на пути. С юридической точки зрения, этого не следовало делать. Летучие старухи теперь считались моими подданными и враждебности не демонстрировали.
Прежнего Траяна я отпустил с миром. Вручая мне два волшебных кольца (магическое средство дистанционного управления семарглами), он признался, что только притворяется божеством! Хныча и целуя куриные ноги Избушки, темный яйцеголовый старикашка рассказал, что изначально был одним из жрецов Вещего Траяна. Ровно 25 лет назад, в ночь на Индрик-день он подкрался к божественному боссу, задремавшему в кресле-качалке. И — нанес удар корявым, страшно дорогостоящим бронзовым кинжалом, выкованным солнцепоклонниками с плоскогорья Туран. Хитрый жрец знал: только таким кинжалом, закаленным в бычьей крови, можно прикончить подземного демона Траяна. Но — удивительное открытие ожидало жреца-убийцу. Его хозяин… тоже не был божеством! Простой смертный человечек, он и умер по-человечески: захрипел и повалился на пол. В принципе, можно было сэкономить на волшебном кинжале и попросту прирезать «божка» бритвой.
Так вчерашний жрец понял, что языческих богов не существует — а вместо них есть только человеческие грехи и губительные страсти, воплощенные в разнообразных величавых символах и кумирах. Поразмышляв на эту тему, убийца сбросил труп босса в реку Любисток, уселся в тяжелое кресло-качалку, надел волшебные кольца семарглов (льдистый перстень на левую руку, пламенный — на правую) и принялся править. Слугам новоиспеченный Траян говорил, что изменил внешность, «вселившись» в тело любимого жреца. Еще он убеждал, что никогда не спит и все видит. Лгал. Лгал и страшился.
Каждое утро, надышавшись густого цветочного марева, начинал выколдовывать из теплой пустоты воинственных и преданных старух: его торопливые слова, взмучивая волшебную пыльцу, затвердевали в скрипе суставов и шевелении волос, в металле лезвий, в визгах амазонок, в жилистой плоти острокрылых вил-босоркань. Он довел их число до четырех тысяч. Однако — ввечеру, укладываясь спать на золотое ложе, бывший жрец испытывал краткий приступ суматошного, необоримого страха. В старых книгах говорилось: однажды в пещеры подземного края вплывет омерзительный гад василиск… И уничтожит всех.
Зачем же сразу всех? Вебмастер Стефан не так жесток. Мой маленький путч получился почти бескровным: пришлось, правда, сократить популяцию подземных старушек — но это ж виртуальные персонажи! В игре как a la guerre.
«Подите прочь, недобрый вы старик!» — внятно сказал я предшественнику, и несильный пинок титановой куриной лапы отослал экс-Траяна к дальнему берегу озера. Там, уже на излете, у самой воды, его подхватили бывшие слуги — парочка весело визжащих старух — и быстро понесли прочь, к выходу из пещеры. Дальнейшая судьба яйцеголового дедушки неизвестна. Возможно, он встретился с ветеранами разгромленной Маринкиной армии — вместе они отправились в ближайший паб допивать горький эль и рассказывать подвыпившим юнцам правдивые байки о достославном сражении, происшедшем в подземельях Татрани на 16-й день травокоса в том самом году, когда вещий василиск Тешило вылупился из дубового яйца, насиженного гигантской курочкой-рябой…
Я размышлял об этом, нежась под шерстяным шотландским одеялом и прислушиваясь к ровному гулу турбин. Курица быстро летела над озером: на огромном экране вскоре прожелтело мутное пятно. Златой Дворец. Мы приближались — а он…
Он высился над рекою тяжело, как летающий остров. И жутко — будто враждебный космический крейсер. Там, за черными стенами, таился и оранжево тлел неведомый город: он мигал в тесных просветах бойниц, лучился сквозь жесткое кружево бастионов, решеток, висячих мостов… Как гигантский фонарь в густой стальной корзине, он мигал над волнами — а внизу волнительным шлейфом тихо качалось его светлое отражение…
Там, впереди — грозные гроздья чешуйчатых башен утопают по пояс в густой полутьме. Мутно-латунные иглы шпилей хладно блестят в паутине цепей, этажей, подвесных галерей — они прорастают, тонко изощряясь, из каменистого основания, которое будто висит над волнами: замок держался на сваях, незримых в тумане.
Красиво, согласился я. Но… снова кое-чего недостает. Например, посадочной площадки для геликоптериксов и трицератопсов. И парочки искусственных рифов на подступах к замку. На одном рифе можно обустроить сигнальный маяк. А на другом — хор-роший такой комплекс ПВО. Для спокойствия нервов.
Напрасно я бормочу себе под нос. Любеке есть любекс: когда мы подлетели к дворцу, строительство комплекса уже подходило к концу: из пустоты сочленился ажурный скелет радара за колючей проволокой. Рядом приветливо вспыхнул алый огонек маяка, и в динамиках заскрежетал ласковый голос старушки диспетчера: «Борт номер 1, вижу вас… Добро пожаловать домой»…
Мы шли на посадку прямо на мраморную лестницу, поднимавшуюся к сияющим парадным воротам: там метались фонари да факелы, тени суетились, спешно раскатывая по белым ступеням алую ковровую дорожку в бриллиантовых блестках. Шумно толпились банши с церемониальными копьями, развевались бунчуки и ленты, мягко побухивали тамтамы; сновали, сверкая перьями в седых шиньонах, сухощавые вилы-танцовщицы…
И началось. Темнота распахнулась огненно-фиолетовым заревом: вулканисто рокотнуло пламя — летучая Изба дернулась и со страху выпустила по ветру чернильное облако маскировочного дыма. Не надо нервничать. Это передовая батарея катапульт дала залп: в воздух взлетели горшки с огненной икрой саламандры — и в темноте над шпилями дворца часто захлопали искристые разрывы фейерверка. Сотни раскрашенных вил хлынули на широкую лестницу — ступени вмиг замело цветочными лепестками, гремливо покатились крупные золотые монеты…
— Цель идентифицирована, — бесстрастно сообщил бортовой компутер робокурицы. — Золотой дворец на сваях, улучшенной планировки, полтысячи комнат, не считая чердаков и застенков. Оборонная мощь замка: новенький комплекс С300, тяжелые катапульты, примитивные огнеметы плюс полторы тысячи вооруженных вил. Я рекомендую массированную ракетную атаку по сваям с последующим распылением газа CS над обломками.
— Отставить атаку на замок, — сказал я. — Включай огни и заходи на посадку. Постарайся не подавить подданных.
— О’кей, сэр! — гаркнула Изба: врубила прожекторы и через миг с размаху впечаталась обеими лапами в беломраморную лестницу. Загудели сваи, сверху посыпались чешуйки золоченой черепицы — ура! замок устоял. Пробежав пару шагов по инерции, робокурица остановилась, любознательно шаря инфракрасными сенсорами по буйной толпе. Толпа ликующе взревела: подданных привели в восторг глубокие вмятины, оставленные во мраморе тяжкими куриными лапами. Кроме того, веселые старухи, озорно пихая друг друга в ребра, показывали скрюченными пальцами на самонаводящуюся фотонную торпеду, закрепленную на центральном пилоне прямо меж мускулистых металлических ног Избы. Кажется, аборигенки приняли робокурицу за петуха.
Когда в брюхе Избы открылась тесная дверца и на ступени эскалатора выполз полуобнаженный (завернутый в клетчатое одеяло), исхудавший студент филфака в респираторе и с маузером в руке, вилы разочарованно загудели. К счастью, верховный жрец-церемониймейстер (тощая фигура в пурпурных тряпках) быстро сообразил, что к чему. По его приказу четверка мускулистых старух-банши, блестя бритыми черепами и стальными улыбками, подтащили ко мне кресло-качалку. Я с трудом затащил тело на жесткое седалище: ах! Да оно железное! Сплошь покрыто художественным литьем и гравировкой — неясные вязкие символы да магические фигуры…
— О, Вещий батька наш! Ступи же на тропу Трояню! Взойди во горницы и клети золоты! Воссядь на трон… — загудел торжествующий голос верховного жреца. Этот желтокожий господин в пурпуре властно махнул жезлом — и банши-носильщицы с усилием оторвали мое кресло от мраморных ступеней… Ой — мы летим! Часто дыша, толкаясь и хлопая крыльями, бабки повлекли железный трон наверх, к парадным воротам… Весело! Жаль только: нет ремней безопасности, подумал я, стискивая холодные резные подлокотники.
В железном инвалидном кресле я медленно летел над визжащей толпой. Верховный жрец (Big Jretz, далее для краткости — BJ), вытягивая тощую шею, еще что-то выкрикивал, но — звучный глас его тонул в безумном рокоте толпы. Ревел набат, взмывали ввысь со свистом пылающие цветные головни, сверху, с висячих галерей, густо валил фруктовый снег — звон тамбуринов вместе с волной стеклянных шариков и мелких монет катился сверху по ступеням и, шипя, перехлестывая парапет, сыпался в воду…
Растворились тяжелые ворота: изнутри толкнуло удушливым ароматом курений, плеснули наружу синие, черные волнистые драпировки, какие-то гроздья бубенцов, подвешенные на длинных нитях у высокой притолоки… Фантастика! Как это похоже на интерьер волшебного замка из игры «Сила, мощь и волхвование-9» — даже подозрительно… Оглянувшись на массивный силуэт робокурицы, замершей на ступенях внизу, я успел выкрикнуть: «Если свистну — мочи всех и беги на помощь!» Робокурица понимающе кивнула клювом, с плотоядным любопытством косясь на пляшущих под ногами старух… Золотые двери наглухо сомкнулись за спиной, и я вспомнил, что не умею свистеть.
К счастью, обитатели замка были настроены вежливо и даже подобострастно: прямо от порога начинался длинный ряд низеньких банкетных столов — сиреневые осьминоги грациозно шевелились в сияющих блюдах среди мягких россыпей розового винограда и крупнозернистой икры. Гигантские раки нетерпеливо пощелкивали клешнями, томясь под крышками кипящих чанов, сочные лобстеры млели в бледно-золотом пузырчатом вине… Под высоким сводчатым потолком ясно и горячо пылали факелы; золотистые, чистенькие и слегка хмельные шмели теплыми искрами мелькали повсюду, покусывая нерасторопных вил-прислужниц и развлекая веселым гудением пеструю оживленную толпу жрецов, ожидавших команды наброситься на угощение. В дальнем конце тронной залы на возвышении находилось хозяйское место — у подножия беломраморной конной статуи римского Императора Марка Ульпия Траяна в облаке розового дыма из курительниц сиял золоченый престол, сплошь обвитый бирюзовыми лентами, заваленный алыми подушечками, ворохами павлиньих перьев…
Ужасно хотелось кушать. Но плешивая гнида (мистер BJ) решил сначала устроить краткую экскурсию по замку. Путаясь в подоле пурпурной хламиды, он залез на деревянный стульчик, щелкнул пальцами — и две улыбчивые банши мигом подлетели, вцепились в узорчатую спинку… Старый BJ ловко ткнул пристяжную виду концом жезла в ребра: крылатые старухи взмыли вверх — и вскоре его стульчик поравнялся с моим креслом.
— Ego sum Plinius Secundus… — степенно начал жрец, кланяясь и побрызгивая слюной.
— В моем доме говорят по-русски, — заметил я.
— Прошу прощения. Мое ритуальное прозвище Плиний Секунд. При прежнем хозяине я был верховным жрецом четыре года с четвертью. До этого состоял в когорте боевых магов под родовым именем Волха Рукоплеса из Карича. Я знаю этот дворец как морщины на ладони возлюбленной. Если властительный Император не возражает, я бы хотел сохранить должность.
— Властительный Император поглядит на ваше поведение, — улыбнулся я. — А теперь покажите мой дворец.
Плиний «BJ» Секунд махнул жезлом: банши с веселым рычанием ускорились и — с лету вышмыгнули из зала в узкий полутемный коридор! Бешено замелькали фонари на цепях, статуи в нишах, меня придавило к спинке трона… Ух, как заносит на поворотах — железные полозья кресла-качалки визжат по стенам, высекая искры! Внизу разбегаются подданные — чуть позади, яростно охаживая вил золоченым жезлом, поспевает на узорчатом стульчике удалой BJ… Йес! Вперед, чумная колесница! Реви, тяжелый рок-н-ролл! Узнаю тебя, керосиновый апокалипсис большого города! Так ревут воздушные мотоциклы на Ужас-авеню; именно так обдолбанный аэробайкер из гамесы «Крокодилы предместий» низенько, но быстро проносится по федеральному Шоссе Анархии, завернувшись в пламенеющий клетчатый плед! Как легко снесли мы тот чугунный канделябр на повороте! Он еще падает, вертясь, на головы подданных — а наш огненный след уже простыл в воздухе под сводчатым потолком!
Экскурсия продолжалась недолго. Пронеслись под паутинистыми сводами библиотеки манускриптов, вылетели в жаркие подземные бани, краем глаза глянули на пещерный, театр и черно-сизой ревущей молнией просквозили висячие сады, на ходу обрывая тяжелые гроздья винограда. Потом снизили скорость — начались лабиринты. Здесь в полутемных комнатах шептались жрецы, истощенные старики с лицами мумифицированных лам курили темный гашиш и пускали к потолку витиеватые дымные руны. Искусственный пруд на втором этаже кишел черными лебедями и золотыми пираньями. Глиняная модель земного блина — плоский диск с тщательно вылепленными горными массивами и наспех отмеченными городами — висел на хрустальных цепях в обсерватории под куполом Триглавой башни. Внушительная коллекция рыцарских доспехов размещалась в висячей галерее между Тотемом Свентовита и бастионом Рарога. Гигантский лягушатник для крокодильего молодняка располагался в Верхних Подвалах — здесь же в специальных печах согревали для последующего высиживания наиболее крупные яйца грифонов, алконостов и саламандр.
Наконец, по винтовой лестнице мы взмыли на самый верх центральной твердыни замка, носившей название «Столп Децебала», — здесь, под колючей крышей, находился душный кабинет прежнего Траяна. Взмыленные вилы, разминая дымящиеся крылья, опустили мое кресло на пол (дубовые плиты, прошитые толстыми гвоздями из метеоритного железа). Я с любопытством огляделся — и ахнул. Даже в самых бредовых компьютерных играх редко встретишь столь богатую коллекцию архаичной волшебной утвари.
Смех один. Похоже, из виртуального ЗD-боевика «Уничтожитель старушек» я внезапно попал в фэнтезийно-алхимический квест (знаете, есть такие нудные гамесы, где приходится смешивать разноцветные снадобья, выпаривать троллиную мочу и растирать пестиком серу из драконьего уха).
Надо было видеть, с какой необоримой гордостью старый BJ демонстрировал драгоценные амулеты. Многозначительно играя бровями, достал из шкафа дюжину серебряных тарелочек, по которым надлежало катать наливные яблочки с единственной целью тайком подглядеть происходящее за тридевять земель. (Я вежливо выслушал, осмотрел тарелочки и ни одной не разбил.)
Важно поджимая губы, лысый жрец поведал, как общаться с тусклым зеркалом, закрепленным в темном углу кабинета и еще хранившим под слоем пыли гримасничающие отражения прежних хозяев. (Изображая изумление, я цокнул языком.)
Морща желтый лоб, BJ на полном серьезе расписывал, каким образом костяной гребень, с размаху вонзенный в пергаментную карту мира, способен вызвать внезапное произрастание лесных массивов и «вспучивание» горных хребтов. Наконец дрожащими руками протянул мне скрюченный булатный ключ, весивший никак не менее пуда, — и драматическим шепотом сообщил, что с его помощью открывается «Величайшая Троянская Копь».
Я радостно вздрогнул:
— Это… и есть золото Трои?
— Именно так, мой властительный Император… — Старик почтительно поклонился.
Я рассмеялся и выхватил ключ. Я богат! И не надо замешивать снадобья! На эти деньги мы закупим в аптеке готовые яды. Построим новенькие дворцы, акведуки, комплексы ПВО… Наклепаем самолетов и дирижаблей. Натренируем суперрыцарей, снабдив полноприводными Россинантами, лазерными Эскалибурами…
Читатель, разумеется, тоже вообразил бронированную дверь, за которой в уютной пещере расставлены неподъемные сундуки с лавэ. Хе-хе. Каждому геймеру в лучшее верится, но — катится, катится пломбированный вагон! А ведь вот вам кегли, как говорит мой друг Мстислав Бисеров. За железной дверью действительно хранилось золото Трои. Жидкие слитки гудящего зноя. Это была не сокровищница, а… пасека. Тысяча тараканов мне в дисковод! Вместо сундуков там были огромные дубовые ульи — каждый размером с телефонную будку. За-ачем? Кому это нужно?!
Проклятый BJ шепотом пояснил, что в ульях хранится волшебная «медвяна роса» — древнейший носитель информации. Угу. Во как. Помедленнее: я записываю. Миллионы Траяновых пчел, испокон веку скитаясь по земле, не просто собирали цветочный нектар: они подглядывали и подслушивали за людьми. Увиденное влияло на настроение восприимчивых насекомых, а стало быть — и на вкус собранного меда. Вещий дегустатор Траян, пробуя нектар, умудрялся ощутить все, что переживали в свое время его мелкие перепончатокрылые слуги. Горький мед рассказывал о войнах и болезнях, пряный — о страстях и триумфах… Одна медовая росинка на языке гарантировала получасовой сеанс ясновидения. В одной соте, к примеру, легко помещался отчет о схватке двух богатырей. Целый улей хранил сладкую летопись десятилетия. Вот здесь, в гнилой полуразвалившейся колоде, — рассказ о битве Перкуна с Болотом… В этом липовом улье — кисловатая, отдающая гречихой история Кия, Щека и Хорива. Чуть дальше, у стены — медовый слепок Руси времен Аскольда и Игоря…
Поэтический бред! Гнилая фигня в стиле фэнтези! Этого я стерпеть не мог. Где мои унции, желтые слиточки? Где россыпи черного жемчуга? В чем я буду плескаться, разбрасывая к потолку изумрудную пену? Что подарю возлюбленным наложницам? На какие шиши закуплю дирижабли? Над чем я, великий маг, буду чахнуть — над цветочным медом?
И ведь не придерешься: тоже золото… Волшебный улей — это банк данных. А инфо дороже денег, с этим я согласен. Но — меня угнетает плюшевый антураж дешевого голливудского замка на сваях! Бесят факелы и люстры на цепях! Гнетут жрецы в пурпурных балахонах! Где мои лимузины и вертолеты, секьюрити и секретарши? Где в конце-то концов ваш галстук и запонки, мистер BJ?!
Нет, эдак волшебный бизнес не пойдет. Я начинаю — хо-хо! — перестройку. Свет! Мотор! Сменить декорации! Аквариум сюда с морскими гадами! Гигантское окно в ночной город — и чтоб трепалась занавеска! Огромный стол и кожаный диван! Музыка!
Вокруг все весело и быстро завертелось: бледный BJ покатился в угол, в ужасе срывая с шеи стильный желтый галстук от Hermes; вилы испуганно забились под потолок… Я взмахнул руками — клетчатый плед взметнулся пыльной волной — и началась песня. «Это будет мой уютный офис, замшевое сердце империи Траяна», — шептал я, наблюдая, как стремительно раздвигаются стены, уходит вверх зеркальный потолок и отвердевают, золотисто стекленея, наполняясь солидной тяжестью мореного дуба, массивные очертания добротной офисной мебели. «Я стану сверхновой… СУПЕРЗВЕЗДОЙ! Много денег, машина — все дела!» — волнительно вступил оркестр где-то за кадром, и незримый шелковый смычок тотчас скользнул по струнам сердца: маленький сейф с тугой дверцей, зеркальный бар с лафетом для бутылок… Красноватая поверхность стола не должна быть пустой: газеты, любые газеты! кассеты, россыпью видеокассеты! Папиросный пепел кружится воздухе, здесь и там повисли звонкие телефонные трели! Дикторша программы срочных новостей задыхается, как крупная рыба распахивая пунцовый рот на пол-экрана! Пепельницы, стаканы везде, недопитое бренди, обкусанные сигары, десятки шариковых ручек раскатились по наборному паркету! И — теперь — с радостным трепетом — самое главное: здесь, у меня, на письменном столе… Плоский, как златая пластина, и черный, как жирная кожа любимой негритянки. Маленький такой, пахнущий теплым пластиком и крепким капуччино. Вот он, утонченный потомок «Ундервуда», извращенный гибрид печатной машинки с классическими конторскими счетами — помните сухое пощелкивание костяшек… оно еще слышится в мягком хрусте упругой клавиатуры с красноватыми иероглифами (ведь это давно уже не буквы, это сакральные символы, ключи от другой реальности — все эти смайлики, и решетки, и звезды, и улиткообразные «собаки»). Как дрожит эта теплая мышь, как прогибаются ее нежные ребра под пальцами повелителя-юзера! Милое жадное чудовище с атомным микропроцессором внутри… Да, это он. Бялорусский ноутбук «Витебьск», щедро осыпанный бутербродными крошками.
Только — в четыреста раз мощнее прежнего. Потому что отныне у меня есть… медовый Банк! Слышите шипение? — это ползут ласковые змеи толстых кабелей, соединяя хозяйский ноутбук с пчелиными ульями. Уловили бульканье? Это разогретый мед струится в проводах! Несложная программа преобразует вкусовые характеристики меда в четкие буквы виртуальной кириллицы: добро пожаловать в сладкий архив Вещего Траяна! Вот замигали лампочки на ближайшей колоде: изнутри улья гудит и потрескивает — вы думаете, это пчелы? Нет! Это летучие кусачие байты томятся под деревянным корпусом медового стримера. Они ждут своего часа.
Я колдовал себе офис. Дворец лихорадило. Из стен гроздьями полезли разноцветные трубы коммуникаций, запахло озоном и синтетическим моющим средством «Аякс». На дворе гулко и часто взрывались ветхие теремки да горницы: на их месте из ржавой пыли выступали новенькие корпуса. Бастион Рарога задрожал и обвалился: здесь разместится увеселительный комплекс «Crazy Whores» с тотализатором, кунсткамерой и многоуровневыми гаражами на крыше. Лебедям в пруду придется привыкнуть к двухметровой искусственной волне для серфинга. Престарелые жрецы притерпятся к громкой музыке, освоятся в кегельбане и бильярдной. Вот и славненько. На глазах меняется облик родного края. Внедряются новые технологии. Гудят стропила. Постукивают невидимые отбойные молотки. «Столп Децебала» уже вполне смахивает на черную щепку постиндустриального небоскреба, а «Триглавая Твердыня» неуклонно превращается в водонапорную башню сиреневого цвета с желтой надписью: «STEVE TESHILO &amp; THE BANSHEES, Inc».
Я откинулся на жесткую спинку готического кресла, украшенного зверскими мордами и стальными шипами… Вебмастер немного устал. Могу я разрешить себе глоток виски в день триумфа? Сейчас проверим. Соткать из пустоты стакан с настоящим, 12-летним «Гленморанжи» — это непросто. Небось даже посложнее, чем превратить запыленный чердак средневекового шамана в стильный офис виртуального мага.
Глоток индивидуального солнца — звон золота на льдистом дне стакана. Всего в два пальца толщиной… Вдох любексовой пыли — глаза закрыты, и медленно протянута рука — вот так, ладонью кверху. Тихо-тихо: уже холодит кожу… затвердевает под пальцами ленивая тяжесть квадратного тамблера… Сухой хруст льдинок в стакане становится мягче: теперь они трутся в золотистом ячменном масле. Не раскрывая глаз: осторожный глоток.
— Проклятие! — Я взревел и запустил стаканом в стену; банши взметнулись с испуганным визгом, а побледневший BJ спрятался за кадку с искусственной пальмой. — Тысяча червей в печень Билла Гейтса! Этого не может быть!
Виски был некрепким.
Все пропало. К чему дворцы и секретарши, если не будет нормального виски? Засада. Подлость. Так нечестно. Что за жуткая игра: даже не фэнтезийный квест — какая-то сага безалкогольных ужасов.
— О властительный Император! — донесся вдруг голос из-за пальмы: я увидел в пластиковой листве старческое личико BJ, уже облаченного (как и подобает администратору в его должности) в хромистый костюм-тройку от «Zenya». — Осмелюсь напомнить Императору, что силы волшебного цветника весьма истощены… В ходе недавней битвы на острове сгорело много любекса… Кроме того, значительная часть чудодейственной пыльцы израсходована на перестройку дворца…
— Как?! — Я резко обернулся. — Ты хочешь сказать, что… мне не хватит вдохновения?
— О властительный! Капища божественного вдохновения Траяна безмерны… Однако… судя по всему, на сегодняшний день волшебной пыльцы недостаточно.
— Но я не могу без виски!
— Надобно сажать новые цветы. Или отменить прежние приказы. Например… я советую развеять железную курицу. Она поглощает слишком много пыльцы…
— Уничтожить трицератопса? — Я вздрогнул. — Ни в жисть. Моя Изба — моя крепость. Да я скорее откажусь от всех этих размалеванных старух с арбалетами!
О! Недурная идея. BJ выпрыгнул из-за пальмы, пытаясь помешать:
— Нет! О, повелитель! Вилы и босоркани — твои защитники и слуги! Не уничтожай… Они так преданны!
— Преданны, но уродиливы, — отрезал я. Мое кресло выплыло из кабинета на огромный балкон небоскреба. Чудесный вид отсюда, с верхнего этажа «Децебал билдинг»! Мигают огоньки, тихо плещет неоновое зарево витрин… Внизу гудят барабаны, бегают с копьями ликующие толпы престарелых амазонок. Жаль огорчать вас, но…
Вы уволены. Без выходного пособия. Бай-бай.
Музыка прервалась! Разом погасли огненные точки факелов, за спиной в ужасе застонал верховный жрец… Я поглядел вниз: забавно! Старушки лопались одна за другой, будто созревшие грибы-дымовики, шумно выпуская из сморщенных шкурок облачка табачной вони… Патрульные босоркани и штурмовые банши, чернорабочие «дивьи бабы» и рассыльные «стригие жинки» — тысячи виртуальных химер, созданных поколениями моих предшественников, испарялись без следа. Они снова превращались в пыльцу. Я сразу ощутил, как густо запахло любексом: теперь мне хватит вдохновения на целую бочку «Гленморанжи»!
Закончился народный праздник. На опустевшей улице теперь возвышалась лишь одинокая громада робокурицы: нащупав мой балкон инфракрасными сенсорами. Изба радостно рявкнула сиреной и отдала честь. Я ласково помахал в ответ. Радость моя… ты драгоценнее всех!
— Вы? Почему еще здесь, Би-Джей? — удивился я, оборачиваясь к старому жрецу. — Я же всех уволил!
— О великий Император… твой приказ уничтожил только волшебных слуг. Живые люди — жрецы и волхвы — созданы не из цветочного запаха: мы не можем испариться без следа. Тебе придется убить нас саморучно… Может быть, ты повелишь установить плахи и виселицы?
— Это подождет, — великодушно улыбнулся я, потягиваясь в кресле. Красота! Столько неиспользованной пока пыльцы клубится в воздухе! Сейчас наколдую себе целый винный погребок…
— Властитель! — Перепуганный BJ снова подал голос. — Зачем? Зачем вы уничтожили всех вил? Кто теперь будет работать? Кто будет носить ваш железный трон? Престарелые жрецы слишком слабы для этого!
Хм… И верно. Я нахмурился. Пожалуй, придется реанимировать пару-тройку банши, чтобы кресло таскали. О’кей, я создам новых вил. Только — не морщинистых чудовищ, как прежде. Это будут… это будут… мощные накачанные мужики. Чернокожие рабы-шварценнегеры. Брюсы Уиллисы в скафандрах!
Или — даже нет! Я сладко улыбнулся. Хе-хе. Не надо мужиков, это скучно. Есть истинные ценности: нежность, преданность, золотое сердце… Заботливые руки и резвые ножки… Упругие груди и гладкая кожа…
— Высокая, миловидная блондинка (25, 175, 96-69-96, в/о, пмж, ГТО) без вредных привычек, — скомандовал я. — Ласковая, заботливая, хозяйственная. По Зодиаку — телочка, по национальности — помесь русской княжны с бретонской дояркой. Глаза синие, голос ангельский…
Золотистая пыльца завихрилась, небольшой гудящий ураганчик затанцевал по мягкому ковру: взметнулись со стола бумажки, газетные вырезки — послышался звон бубенчиков, и сильно запахло лавандой… Я смотрел вытаращив глаза. Из благоухающей заверти во все стороны полетели алые искры, брызги желтой ртути и нежно-зеленые колючки — сквозь бешеное мельтешение сладкого мусора замелькали острые проблески золотых волос, розовые локти и округлые коленки… Хоп! В стороны плеснули трескучие молнийки, и пыльный смерч растаял. В разноцветном облаке цветочных запахов медленно проступили восхитительные очертания… пластикового манекена в курчавом золотистом парике.
— Не так легко, мой Император! — ехидно заметил старый BJ из-за пальмы. — Создать живую вилу куда сложнее, чем бездушную железную курицу. Здесь нужна страсть, хмельная нежность… Десятки прежних властителей столетиями пытались сотворить хотя бы одну вилу-красавицу. Но — увы! — у них получались только уродливые старухи.
Врешь, морщинистая гнида! Я — профессионал! Годами зарабатывал на жизнь, придумывая виртуальных героев для ролевых игр! У великого игротехника Штефана Тешило могучее воображение. Чтобы вдохнуть жизнь в кукольное тельце, нужно… немножко настоящего вдохновения. Хмельная нежность, говоришь… я знаю, где ее взять. Она таится на дне бокала!
Придется смириться с отсутствием виски: это сложный напиток, на него пока не хватит колдовского мастерства. Попробуем начародеить чего полегче. К примеру… картофельный шнапс. Тупо и сердито. Раз-два, начали! Я зажмурился и вообразил себе гигантский (метра два в высоту) кухонный комбайн: прозрачный резервуар с дюжиной вертящихся ножей, мощная соковыжималка… Торопливо кидаем ингредиенты для будущего шнапса: мешок сахарной пудры, несколько янтарно-желтых картофелин, горсть ежевики, пару фазаньих перышек… Мелко порубим пучок шпицрутенов, добавим ворох розовых поросячьих хвостиков и кружку густой октябрьской прохлады. Чудно. Всыпать конденсат желтого тумана с окошка мюнхенской пивной и целлулоидные обрывки геббельсовской кинохроники. Нарезать крупными кубиками фразу «Das ist Fantastische, Frau Fruchtegut», посыпать пеплом младогегельянства и уронить каплю квинтэссенции, выжатой из передовой статьи ноябрьского номера «Statsenzeiger» от 1848 года. Нажимаем кнопку. Несколько секунд блендер надсадно ревет — мелькают лезвия, содержимое мигом превращается в однородную массу землистого цвета — ударило паром, и жидкость побежала по змеевикам… Ура! Внизу в подставленную жестяную кружку застучали первые капли мутноватого шнапса. Попробуем?
Прозит. Сделал добрый глоток и — передернуло. Подлинная гадость. Настоящий «Naturprodukt» — приятно зазвенело в голове, словно наделась удобная звонкая каска: повсюду завелись знаменитые гофмановские змейки с изумрудными глазами, упруго заколыхались имперские цеппелины, белые флаги кружевных панталон и мохнатые, волосатые пятна готических букв слились в размытое сладкое целое: сквозь пьяную муть уже ясно различим неожиданно светлый и хрупкий женский образ… Ах, я уже почти немец, почти влюблен… Где ты, моя германская грезочка?.. С трудом поднялся и, напевая «Милого Августина», подошел к неживому манекену. Коснулся пальцами искусственных, колючих медно-золотых кучеряшек. Нет, так дело не пойдет. Волосы будут гораздо короче — до плеч. Тонкие, слегка подвитые на концах… Ja-ja, именно так (волосы распрямлялись и светлели, выгорая под пальцами). Холодные серо-голубые глазки на фарфоровом личике. Откуда эта жестокая грусть во взгляде, милая фрау Шнапс? (Она подняла светлые ресницы, посмотрела внимательно, будто прицеливаясь: чудо хороша!) Я положил руки на худенькие плечи: здесь будут крошечные ефрейторские погончики. Угу, с черепами и дубовыми листьями. Руки поползли ниже: грудь… я зажмурился, в голове проснулась венская опера — очень хорошая грудь под серой гимнастеркой. Узкие ремни кожаной портупеи. Жесткие стальные пуговицы: верхняя вдавилась в нежное горло, но фрау Шнапс никогда не расстегивает воротничок. Еще ниже: руки охватили талию, сдавили пластик — мягкий, словно глина на гончарном круге. Да-да, под гимнастеркой костяной корсет. Отдает китчем, но так удобнее. А вот еще кусок фетишизма: на звонкой ягодице лаково-черная кобура, наполненная недоброй тяжестью… Какие изящные бриджи: серо-черный урбан-камуфляж; почти галифе. Стройные лодыжки затянуты в тонкую кожу высоких ботинок: злая шнуровка, ребристая подошва.
Не девочка, а мечта гауляйтера. Вила Шнапс. Вооружена парабеллумом. Сила атаки — 50, защита — 100, стойкость (она же стамина) — 500, псионический фактор (способность к гипнозу, чародейству, ясновидению) — 0. Игровой класс: «рыцарь». Особенности характера: преданность, хладнокровие, жестокость. Любит Вагнера и телячьи сардельки. Любимый цвет: бледный. Как эти прохладные тонкие губы. Наклонился и, обдавая новорожденную вилу перегаром, вдумчиво поцеловал.
— С днем рождения, Шнапс, — тихо сказал я. Она моргнула и коротким движением руки поправила светлую прядь, упавшую на лицо. — Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо, ефрейтор. Будете перетаскивать мой трон.
— Яволь, — тихо сказала девочка, и я понял, что победил. Она живая и жуткая. Улучшенная модель. Ничуть не слабее трицератопса. Я гордо оглянулся: восхищенный BJ смотрел на полногрудую вилу, приоткрыв рот. Так-то, мой престарелый друг. А вы думали, я — мальчик среди волшебников?
— Это чудо, о великий… Она прекрасна! — забормотал жрец. — Совсем юная, чудовищно грозная… Однако — на ее создание потрачено очень много пыльцы: как на сотню прежних старух!
Ничего страшного. От одной юнгфрау Шнапс больше толку, чем от роты седовласых сумасбродок с копьями. Я создам еще парочку таких красавиц и успокоюсь. Только теперь попробуем напиток посложнее. Например… о! Взгляд упал на лысую голову BJ с торчащими во все стороны короткими седыми волосками, как у дряхлого кактуса… Неплохой вариант. Все, что мне нужно, — это пара хорошо ощипанных кактусов, горячий слиток пыльного заката, пригоршня цикад, солнце в ягуаровых глазах, ржавчина с кинжала Фернандо Кортеса, эссенция из ста лет одиночества, килограмм разноцветных бус и каменных амулетиков злобного божка Коатцакоалко, нарезанная дольками маньяна, выжатый в бутылочку штат Табаско, пахитас-начос, четыреста тонн полуденной лени плюс соус — острый, как повизгиванья Спиди Гонзалеса. Текила — это несложно… Ленивый не наколдует.
Вила Текила удалась на славу.
Я лепил ее со спины — теперь она возвышалась на чудовищных каблуках, словно гнедая кобылка на серебряных копытцах: золотые струны подвязок охватывают утонченные смуглые щиколотки и струйчато взбираются выше, проходя восхитительно долгий путь до самого колена, в облачную высь ситцевого подола, клубящегося у прохладных бедер… Блики посверкивают на тонких колготках, как соляные кристаллики — или это осела цветочная пыль? Осторожно поднимаем слепнущие глаза: там, в скользких объятиях желтого ситца, движется тесная подростковая талия, там плещутся по крылато разведенным плечам карие волосы с оливковым отливом. Ярко-малиновый берет с октябрятской звездочкой, шаловливо заколотой сбоку, — почему мне кажется, будто укол этой булавочки, пронизавшей малиновый бархат, колко отзывается под сердцем? Черная блистающая жуть в густых ресницах: все те же горячие соленые искры! Длинная, развязная, грациозная рука болтается вдоль тела, к тонкому колену опущен ствол автоматического пистолета с удлиненным глушителем. Вы догадались? Правильно: это и есть вила класса «волшебник». На вооружении — «MagiDagger» калибра 38, стреляющий ртутными пулями «Thunder+)» (любимый пистолет симбионезских террористов, а также кинозвезды Ромео ди Джулио, дебютировавшего вместе с очаровашкой Клэр Дэйнс в нашумевшем фильме 1968 года). Итак, перед вами оригинальная модель летающей вилы, разработанная для нанесения точечных магических ударов: сила атаки — 50, защита — 50, стамина — 50, харизма (способность очаровывать) — 1000. Особенности характера: вулканический темперамент, самолюбие, романтичность. Обожает лимонное мороженое, мускулистых блондинов и товарища Фиделя Кастро. Ненавидит французов из-за поражения, нанесенного бразильцам в финале парижского футбольного чемпионата. Любимый цвет: золото. Как… тоненькая цедра на этой лимонной дольке. Я даже не дерзнул поцеловать новорожденную. Закусил глоток текилы цитрусовой кислятиной и вздохнул ласково:
— Вила Текила… Добро пожаловать на службу к великому вебмастеру.
Она только усмехнулась и волосами тряхнула, сучка. Что ж — с такой внешностью легко быть невежливой… Я вновь покосился на старого BJ и… нахмурился. Старичок подозрительно затих за высокой спинкой дивана: только лысая голова с липкими от вожделения глазами торчит наружу.
— Ну… как вам это понравится, почтеннейший? — насмешливо осведомился я.
— О вели… великий! Еще… Сотвори еще кого-нибудь!
Я улыбнулся. Отчего нет? Дело завертелось: взревели острые ножи блендера-соковыжималки, затанцевали обрывки хмельных образов перед глазами… Через четверть часа на широком кожаном диване, скромно поджав стройные ножки и украдкой оглядывая друг друга, сидели четыре очаровательные феечки: рыцарь Шнапс, волшебник Текила, рейнджер Ром и паладин Ракия. Поблизости, разминая на ходу мускулистые конечности, подпрыгивая и приседая, без устали расхаживала вдоль стены не по-женски накачанная вила Зубровка (изредка она наносила серию быстрых ударов по воображаемому противнику и норовила разрядить в дубовую дверь шкафа сразу весь диск счетверенного ручного пулемета «Manlicher»). Вынужден признать, что пани Зубровка (класс «тролль», сила атаки — 500, сила обороны — 500, интеллект и харизма — 0) не могла претендовать на звание «Мисс мира — 970», но — опытный игрок поймет меня: всегда полезно иметь в команде хотя бы одного дракона или, на худой конец, боевую троллиху…
Я разглядывал виртуальных химерочек, прислушиваясь к колющему, тревожному ощущению — каждая из них… напоминала кого-то слишком знакомого. Почему так беспокоит чуткая, внимчивая славянская синь во взгляде Зубровки? Отчего нестерпимо милой кажется полуулыбка фрау Шнапс, эта пара снежно-белых прохладных зубков под приподнятой верхней губой? Совсем неспроста у Ракии маленькие ушки и крепкие, изящные ключицы — как у сербской царевны! Таинственное тавро общего сходства — им отмечена каждая особь в моей волшебной коллекции. Они напоминают… нет, не Памелу Андерсон, даже не Лару Крофт…
Я понял все, когда обратил внимание на влажный пупок, темневший на смугло-лиловатом животе самовилы по имени Ром. Догадались? Правильно: знакомый пирсинг… Серебряный бубенчик на витом кольце, беззвучная прохладная гремушка… Ника! Проклятая фея! Она снова проникла в мои мечты!
Она делает это грубо. Нечестно и больно. Великий, всесильный вебмастер вмиг осознает: можно дышать волшебной пыльцой круглые сутки, можно жрать ее столовыми ложками и ингалировать под одеялом — но НИКОГДА не услышать, как сонно позвякивает мелкий серебряный колокольчик над теплым трепетным пупком Ники Тессье. Не коснуться губами…
Это даже забавно: сразу поблекли игровые декорации… жгучие, безжалостные мысли вмиг пронизали сознание: Боже… где я нахожусь? Что творю я, несчастный и горький неудачник Стенька, возомнивший себя новым вебмастером Татрани?!
Ненавистная Ника! Некоторое время я приходил в себя, откинувшись на спинку стального трона. Вилы молчали, вытаращив испуганные глазищи. Наконец самая смелая — македонская русалица Ракия, поправляя фригийский колпак на темно-русой головке, гибко поднялась с места:
— О, любый володарь! Хозяйское горе иссушает меня… Не печалься! Только прикажи — и верные вилы ринутся на помощь! Вели нам переметать синие горы, установить реки в руслах или выжечь посевы конопли — мы радостно бросимся в битву. Нет больше сил терпеть безделье!
— Воистину так, масса Стив! — воскликнула, блестя масличными глазами и крупными серьгами, долговязая мулатка Ром. — Лезвие моей сабли до сих пор не запятнано испанской кровью! Время отсекать ржавые якоря и выходить из протухшей лагуны в океан!
— Пепел Геббельса стучит в мое сердце, — грустно вздохнув, подтвердила юнгфрау Шнапс.
Вила Текила ничего не сказала: только блеснула глазами — так, что прыгнуло напряжение в электросети.
— О’кей, — негромко молвил я. — У меня есть для вас первая миссия.
Девушки вскочили на резвы ноженьки. Зазвенела извлекаемая из ножен сталь, захрустели ремни портупеи, вила Зубровка в дальнем углу издала краткий воинственный хрип и обеими руками рванула пулеметные ленты на грудях.
— Сейчас без двух минут полдень, — устало сказал я, глянув на часы, мигавшие на компьютерном экране. — Барышни! Предстоит немного размяться. Есть такой город — называется Потатров. В этом городе разгуливает плешивый ламер Веча. Он называет себя князем и любит сажать невинных в пивные бочки. Даю ровно две минуты на то, чтобы разрушить городские укрепления и нейтрализовать князя вместе с дружиной. Как вы понимаете, секретный код этой миссии — KK&amp;D. Да! Чуть не забыл… Загляните на главную площадь: там собираются казнить классного парня Ракету. Доставьте его сюда — невредимым и веселым.
Странное дело: вилы стояли не шелохнувшись — будто оглохли. К счастью, я быстро осознал, в чем дело.
— Dismissed! — сухо рявкнул именно тем голосом, которым отдают подобные команды крутые боссы в компьютерных играх.
Удар горячего ветра разметал мебель. Пятеро крылатых чудовищ с места стартовали в открытое окно офиса. Практически сразу взяли звуковой барьер и сгустком озлобленной пси-материи унеслись прочь, к выходу из Траянова подземелья. К счастью, они уже не видели, как великого вебмастера Тешило вышибло из кресла. Оглушенный, я пополз под письменный стол, слепо тыкаясь в бронзовые ножки — и столкнулся с полуживым BJ: мокрое от ужаса, посеревшее лицо жреца попыталось улыбнуться.
— У меня будет к вам одна просьба, — с усилием произнес я, когда рев в ушах приутих. — Потушите, пожалуйста, ковер и занавески. Потом прикажите подать мне черной икры, а также этих… соленых огурчиков. Тяжело все-таки колдовать без закуски.

Press F6 If You Dare

На другой день в книжной лавке встретил я Раевского. Sacre chien, сказал он мне с нежностию, pourquoi n’etes-vous venu me voir?.. После сего поехали мы вместе как ни в чем не бывало, он держал меня за ворот всенародно, чтобы я не выскочил из коляски.
А.С. Пушкин
(Из письма Н.Н.Пушкиной)

— Быстрее, быстрее монитор сюда! — заорал я, выдергивая у жреца серебряную тарелочку с вяло вертящимся яблоком. На дне блюдца проступило мутное видение: солнечно-зеленые холмы тихо проплывают внизу… Судя по всему, съемка ведется с высоты птичьего полета — словно видеокамера установлена на плече моей вилы, несущейся в поднебесье.
— Повелитель! Сейчас ты смотришь на мир глазами Шнапс, — подтвердил Би-Джей и поспешно протянул другое блюдо, втрое потолще да погрубее. — А это взгляд Зубровки. Она летит ниже, над самою землей…
Ух ты! Глянул на донце и чуть не отпрянул: ветки мелькают, хлещут в объектив! Лихая Зубровка шла на бреющем, изредка срубая верхушки дерев — жаль, что изображение черно-белое и размытое (хорошее зрение — не главное качество боевых троллиц). Во! А это еще интереснее (жрец протянул третью тарелку) — словно экран тепловизора: холодные синие полутона бурливой речушки, желтые тени деревьев, огненно-алым пятном промелькнул рыбацкий костер… Так и есть: это информация, переданная экстрасенсорным зрением Текилы.
— Безобразие… — проворчал я, отбрасывая тяжкие помятые блюда, — До чего неудобная технология! Пялишься в тарелку, как голодный зек Иван Денисович… Экранчик крошечный, помехи, искажения… А ну — мутабор! (Я вдохнул любексового смраду и щелкнул пальцами.) — Следите за технореволюцией! Вместо волшебных яблок появляются огромные, сверхплоские, черные, как галактическая полночь, мониторы «Эппл» с диагональю полтора метра! Ширше, еще ширее! Мигают научные лампочки… десятки мониторов проступают сквозь стены, пластично отвердевают… Вспыхнули экраны! Больше контрастность! А теперь… внимание — стереозвук!
Отлично… На верхний ряд «Эпплов» выводим изображение с всевидящего «рыбьего глаза» вилы Шнапс. Рядом — тепловизор Текилы и тактическая камера Зубровки. Кошачье зрение вилы Ром, всю эту трескучую мешанину черно-зеленых точек — на вспомогательные мониторы внизу. А это что за суперзум? Ах, понятно: прицельный объектив Ракии с 40-кратным увеличением… тоже пригодится.
Фронтальная стена офиса ожила: на экранах замелькали пятна соломенных крыш, колодезные журавли, столбики дымков — ага, мои девочки подлетают к Потатрову. Вот уж засверкали в солнечной пыли кривые шпили, золоченые флюгера, искрами блеснули шлемы охранников на невысокой крепостной стене… Уфф! Я поспешно отвернулся. Зубровке надо сделать замечание: ну зачем уничтожать поголовье вражеских коров, мирно тусовавщихся под мостом на водопое? Надо беречь зажигательные патроны…
Барышни сработали четко. Еще не успел остыть гранатомет Зубровки, флегматично окучивавшей твердыню центрального бастиона, как густо-черный столб вонючего дыма оповестил жителей о пожаре в княжеском тереме. Часовые на башне оказались легкой мишенью для умницы Ракии: она снимала их методично, с царственной грацией передергивая затвор длинноствольного черногорского карабина. На боковом мониторе я разглядел сквозь дым пожарищ хрупкую темную фигурку на крыше подвесной галереи — грустно склонив голову набок, вила Шнапс расстреливала суетящихся внизу дружинников из злобно чихающего «шмайссера». Неподалеку в трескучем облаке мятущихся гильз, в серо-оранжевом тумане пороховых газов бешено грохотал, содрогаясь и елозя штативом по черепице, крупнокалиберный станковый пулемет красавицы Ром. Даже теперь, закрывая глаза, я хорошо помню белозубую улыбку, сияющую на закопченной мулатской мордочке.
А в это время на главной городской площади творилось незабываемое шоу. Речь идет о казни сребрского парня Ракеты. К несчастью для устроителей зрелища, оно внезапно превратилось в бенефис заезжей актрисы по имени вила Текила. В ореоле аметистовых искр, пугая горожан фейерверками и петардами, легконогая латиночка спикировала к эшафоту как раз вовремя: жестокосердый палач уж воздел над бритой головой Ракеты недурно заточенное орудие казни. Хладно мигнув лезвием на солнце, топор взлетел в воздух — и толпа ахнула: палач замер в неестественной позе, тараща глаза в прорезях полумаски… Это киллер Текила, скромно потупясь, вышагнула на сцену и загадочно улыбнулась экзекутору. Бедняга палач. Не к добру повстречал он на жизненном пути эту загорелую тварь… Амур сразил его наповал. «Она любит меня», — успел подумать палач, неправильно истолковав волнующий взгляд девичьих глаз. Он ошибся. Текила не подмигивала — она прицеливалась.
…Уже через четверть часа тренировочная миссия типа KK&amp;D была с блеском завершена. Разрушив городские укрепления и обратив гарнизон Потатрова в постыдное бегство, зверские барышни с триумфом повернули назад, на базу. Сопровождаемый восторженным Би-Джеем, я лично вышел на балкон подземного офиса, чтобы приветствовать героинь. Мои убийственные ласточки возвращались с богатой добычей: вила Зубровка была нагружена трофеями, как боевая верблюдица. Кроме ящиков с золотом, она волокла, кажется, несколько цельных говяжьих туш…
Перед самым замком вилочки устроили озорную игру в догонялки — весело визжа, начали закидывать друг дружку награбленным золотом, колючими брызгами самоцветов… Престарелый Би-Джей смотрел на девичьи забавы и томно вздыхал: бедняга всю жизнь имел дело со старухами… И вдруг такие цыпочки! Вьются над водой, как нежные стрекокозочки: хохочут, царапаются, шутливо палят в воздух…
Медленно, натужно гудя, подлетела Зубровка — и я осознал: она нагружена не говяжьими тушами. Это были… военнопленные.
Могучая троллица тащила сразу троих насмерть перепуганных пассажиров. Вглядевшись в бледные физиономии, я несдержанно заулыбался. Старые знакомые. Вот этот, голый и поцарапанный, — сребрский юнак Ракета (сидит у Зубровки на шее, вцепившись в толстую, похожую на канат, желтую косу). Гремливая совокупность обмороженных железяк — это знаменитый витязь Акундин. А сбоку висит… ха-ха! приятная неожиданность! Рад вас видеть, герр барон! Читатель, вы слышите эти звуки? Это жестоко израненный прусский рыцарь икает от ужаса, зажатый у Зубровки под мышкой.
— Мой фюрер! Миссия выполнена, — негромко звякнул голос вилы Шнапс (она подлетела к балкону и села на парапет, аккуратно складывая за спиной прозрачные сетчатые крылья). — Герр Ракета доставлен на базу. Его здоровье удовлетворительно.
— А этих двоих псякревцев мы знайшли в пещерах, пан Штефан, — загудела, подлетая, вила Зубровка. — Они заблудились. Они пытались сопротивляться, но недолго.
— Кажется, дас ист все, что осталось от армии Потравницы, — равнодушно заметила Шнапс, доставая из-за голенища губную гармошку.
— Отличная работа, девочки. — Я потрепал Шнапс по бледной щеке. — Хозяин доволен. А теперь — осторожно отнесите пленных в джакузи. Пусть немного отмокнут. Кажется, семарглы их крепко покопали.
Мне тоже захотелось в джакузи (тело еще побаливало после томления в бочке). Вилы подхватили железный трон и доставили на третий этаж «Децебал билдинг». Здесь, в довольно неудачном соседстве с пивным рестораном и кондитерской, находился оздоровительный центр. Я, помнится, колдовал его наспех, и повсюду виднелись недоделки. Джакузи был огромный и мраморный (почти бассейн) — но почему-то бледно-розовый, как в дорогом публичном доме. Зато с подсветкой, с мягким искусственным ветерком, с прозрачным дном, сквозь которое видно бильярдную на нижнем этаже… И с музыкой. Проклятие! Выбирая сиди в музыкальном ящике, чуть не включил Andante Scherzando… Нет, только не Рахманинов. Лучше — во! «Тридцать девятый портвейн» — новый сиди Ирины Богушевич.
Израненных гостей бережно погрузили в теплую бурливую воду. Парни по-прежнему пребывали в шоке. Ракета испуганно таращил красивые карие глаза; фон Кульбитц, напряженно озираясь, вздрагивал и глухо икал — а благородный Акундин и вовсе наотрез отказался снять остатки доспеха. Так и полез в воду в помятом панцире. Да… нелегко далась им битва с семарглами.
Сбросив клетчатое одеяло на огромный искусственный кактус, я осторожно положил любимый «маузер» на малахитовый столик и тоже спустился по лесенке в гудящее бульканье подкрашенной воды. О… о… лепота. Жмурясь в блаженной улыбке, подставил струям утомленное тело.
— Господа, не желаете мартини? — спросил я ласково и громко, чтобы перекрыть голосом ровный гул массажных водометов. Мановением пальца подозвал вилу Ром (отражаясь в золотистых зеркалах, мило повиливая поджарым задом, она подбежала с коктейлями — уже успела переодеться из кубинского хаки в коротенькое платье с кружевным передничком). — Может быть, кофе с коньяком?
Мой невинный вопрос произвел неожиданное действие.
— Не издевайся! — выпалил Ракета.
— Шайссен, — прохрипел фон Кульбитц, крюча пальцы в кулаки. — Доннер веттер роттенблюмен! Проклята Штефан теперь нас немножко мучить?! Он есть немножко садистише швайн!
— Не понял, — обиделся я. — Вы не любите мартини?
— О, недостойный Штефан Тешило! — гневно загудел Акундин из-под мокрого забрала. — Зачем ты приказал своим летучим вилам притащить нас в сию хладную пещеру? Неужели затем, чтобы низко глумиться над славными витязями? Оставь сие! Предлагаю тебе честно сразиться на мечах!
— Сра… сразится на мечах?! — Я чуть не утонул в минерализованной воде. — И это после того, как я вытащил вас из подземного лабиринта, пригласил во дворец, посадил грязными задницами в теплую ванну?..
— Дворец? — быстро спросил Ракета. — Друг… Разве… ты не понимаешь, что мы сидим в темной пещерице, где нет ничего, кроме разрослей вонявого любекса?
Со вздохом, с кроткой улыбкой я протянул несчастному сребру стакан сухого коктейля. Ракета в ужасе перевел взгляд на мою протянутую руку…
— В твоей руке ничего нет, Стефане, — глухо сказал он.
— Твой проклято рука пуст, — подтвердил барон фон Кульбитц.
— Друзья! Вы не в своем уме. Я держу в руке узкий стакан из горного хрусталя, до половины наполненный восхитительной смесью льдистой сибирской водки и горького вермута, — терпеливо объяснил я. М-да… Плохи дела. Парней надо лечить.
Фон Кульбитц вдруг замер. Голубоватые глаза округлились.
— Доннер веттер… Фелики боян прав, — прошептал он. — Я вижу дер чарка мит водка! Аквавит! Шайссен… Нихт понимает, откуда он фозникайт? Дас ист фолшепство, магия!
— Знамо дело — чаромагия, — пробормотал Ракета. — Только вот на меня она не действует. В твоей руке пусто, брат Стефане… Да и откуда взяться водкице в этой пещере?
— О какой пещере ты говоришь?! — разозлился я. — Оглянись вокруг! Только осторожно — чтобы не ослепнуть от блеска золота! Чтобы не обожгла сетчатку горячая игра многоцветных бликов на мраморе! Окунись в снежное шипение ароматной пены! Напряги слух — и почуешь, как из-под воды звучит тихая музыка, как скользят по влажному кафелю резвые ножки служанок, как звенит колючий газ в бокале шампанского…
— Пудь я проклят, — выдохнул фон Кульбитц, восхищенно загребая руками розоватую пену с ароматом марки «Зимний вечер на Ваикики-бич».
— Чур меня! — простонал Акундин, зачарованно оглядываясь и пытаясь попробовать на вкус синтетическую морскую соль из позолоченного ведерка.
— Ах, неужели! Вы прозрели, — торжествующе сощурился я. — Добро пожаловать в гостеприимные чертоги Великого вебмастера Тешилы. Люксовые номера с видом на подземное озеро. Чарующий сервис. Лучшее пиво в галактике.
— Все ложь! — Ракета вдруг жестко схватил за руку. — Цветочные грезы! Я вижу само-только мрачну пещерицу… вы трое лежите в луже ледяной воды — и бредите наяву! Одумайся, Стефане! Уходим — прочь, живо!
Я улыбнулся. Кажется, знаю, как убедить строптивого серба. Я познакомлю его с… прекрасной соотечественницей. Посмотри, Ракета: там смуглая узкая ступня мелькает под долгим подолом, нежная шея непокорно выгибается под тяжестью темной косы, оплетающей маленькую голову… тих серебряный звон у висцов, сух ядрань в глазах и высоке дойце под расшитой сорочкой. Она похожа на царевну Маро…
Вила Ракия покорно приблизилась к теплому борту джакузи — подставила гордое лицо для поцелуя. Но безумный Ракета шарахнулся прочь.
— Слушай, слушай меня, Стефане! — быстро зашептал на ухо. — Ово не иста девойка! Наважденка, мавка, лживый зрак! Да правда ли, шта видишь чертоги, и злато, и наложниц? Скажи… да ли ты крещен?
— Нет. Разве это что-нибудь меняет?
Ракета отвел взгляд. Его крупные уши покраснели от переживаний.
— Попробуй расслабиться. — Я сделал глоток мартини. — Ну… притворись, что все в порядке. Не ломай игру. Составь компанию.
— Лучше уйду. Страховито овде и хладно. Пыльца глаза колет.
— Останься до завтра. Утром уйдем вместе. Обещаю.
— Эге… Ты не можешь обещати, — вздохнул Ракета. — Ты си болестан. Добро, я останусь до рассвета. Я буду твой будильник. Иначе ты проспиши утро и задремлеши в этой пещере навсегда. Это… опасно чаротворство, Стефане.
— Не знаю. Мне нравится.
— Гляди: ты стал как Потравница. Она такодже заманива льуди…
— ШАЙССЕН!!! — Кульбитц вдруг взревел, как раненый кабан. — Проклята Маринка! Нихт напоминает! Я пуду убивает Потравниц цум тофель!
В лицо ударило брызгами — темпераментный барон кинулся душить нетактичного Ракету. К счастью для сребра, в схватку немедля вмешался завсегда боеготовый витязь Акундин.
— НЕ ПОЗВОЛЮ!!! Я сам, сам убью Маринку! — зарычал и навалился на фон Мракобруна сзади. — Я ее ненавижу! Живьем сожгу! В землю зарою!
— Их ферботен! — хрипел сдавленный барон, пытаясь прокусить Акундину кованый нагрудник. — Их бин больше ненавидеть проклята Морген! Она есть опмануль майн сфетли чуфство! Я пуду рубить Потравница пополам!
— Примечай, Стефане… — выдохнул Ракета, выныривая из-под дерущихся витязей. — Тако-то бывает, когда развеваются чары. Недавно они называли Маринку возлюбленной. Теперь желают ее казни.
— В принципе неплохая идея, — пробормотал я. Щелчок пальцами — и старый Би-Джей, скользя туфлями по мрамору, подлетел к джакузи.
— Напомните мне, любезный… — мокрой рукой я поправил ему галстук, — как мы обычно разыскиваем старых знакомых? Есть у нас система обнаружения и перехвата?
— Сейчас обеспечим, — тонко улыбнулся морщинистый Би-Джей, исчезая за шелковой портьерой. Вскоре вернулся в сопровождении двух вил, с трудом тащивших огромное (в человеческий рост) хрустальное зеркало.
— Сие есть дивье зырцало, зовемое «Вручиглаз». — Би-Джей смахнул с тусклого хрусталя незримую пылинку. — О, великий Император! Молви заветное заклинание — и сразу узришь местобытие искомого человечка…
— Фи, как скучно, — протянул я. Отсталая технология. Ладно, попробуем:

Свет мой, зеркальце! Скажи —
Да конкретно доложи:
Распроклятую Маринку
С потрохами заложи!

Темный хрусталь задрожал и начал зеленеть. Сквозь болотную муть проступила жутчайшая мохнатая харя — моргая совиными глазами, уставилась прямо на меня и щелкнула темной кривозубой пастью:
— Ух! Ух! Пф-фу… Хто-то звал? Кому-то меня нада?
Я повторил запрос по возможности твердым голосом.
— Ух… без утайки расскажу, службу верно сослужу, — покорно закряхтела харя, дико ворочая очами. — Вон Маринка по тропинке прочь от горочки бежит, стонет воет и кричит — побегу-де, мол, туда, где высокая вода: буду долго ворожить, пену колесом кружить, злобу по ветру пущу и Траяну отомщу…
— Что за клошар позорный? — шепотом спросил я у Би-Джея.
— Леший Вердынской рощи, — пояснил верховный жрец. — Он Маринку заметил и на твой запрос откликнулся. Работа у него такая…
Леший смолк. Волшебное зеркало мигнуло — и… вместо мохнатой хари возникло рябое личико косоглазой девки с серо-зелеными волосами.
— Ха-ха, — холодно рассмеялась девчонка. — И я, и я Потравницу видала! На медовом на лугу, чертыхаясь на бегу, по тропинке пробежала, ни травинки не сорвала — торопилась, видать, поскорее колдовать. До дому стремглав летела, злобно зубьями скрипела!
— Русалка Гржучего ручья, что живет у Люлеевой рощи, — поспешно зашептал Би-Джей. — Стало быть, Маринка по ее лугам пробегала…
— Леший, русалка… зоопарк какой-то! — проворчал я, когда зеркало погасло. — Неужто нельзя без фольклорных элементов?
— Никак нельзя. — Жрец развел руками. — На мелкой нечисти все земное колдовство держится. Лешаки, домовые да русалицы любому чародею да волхву рады услужить! И доносят, и подглядывают, и жалобничают — помогают людишками управлять.
— Мерзоватые твари, — поморщился Ракета.
— И грязные какие-то, — согласился я. — А нельзя ли их… уволить? Вслед за старухами, а? На заслуженный отдых?
— Нет-нет: никак нельзя! — Би-Джей замахал иссохшими руками. — Ты не в силах их уничтожить, о, повелитель! Они не Траяновы, а… ну как бы… всеобщие!
— Общечеловеческие? — фыркнул Ракета.
— Именно! — строго кивнул верховный жрец. — Они и Сварогу прислуживают, и старухе Мокоше, и даже иноземным божкам… По всей земле расселены: по овинам, по дворам, по баням и гумнам, по оврагам, косогорам, по чащобам и ручьям! Везде хозяйничают, все видят, обо всем докладывают!
— Так уж и везде?
— Ну… почти везде. — Би-Джей почему-то смутился. И добавил вполголоса: — Вот только… Креста они опасаются. А так — всюду живут.
— У нас в Сербии эта нечисть ране такодже над льудьми хозяйничала, — заметил Ракета. — Только мы их теперь молитвами разогнали. Почти всех.
— И что… они обязаны подчиняться любому колдуну? — перебил я. — Обо всем рассказывать, снабжать необходимой информацией?
— Именно так! — Жрец поклонился и многозначительно добавил: — Эти существа послужат всякому, кто знает волшебные заклинания!
Я улыбнулся и подмигнул хмурому Ракете. Пощелкал кнопками на пульте дистанционного управления: переключил водометы на массаж пяток. И задумался, потягивая мартини. Хм-м… Целая сеть слуг-осведомителей. Всемирная система сбора новостей! Эти лешие да домовые — просто ходячие базы данных! Глобальный магический сервис… Древние колдуны пользовались их услугами, запаливая разноцветные свечи, расставляя под хитрыми углами зеркала, дымя вонючими спичками и бросая через плечо кости — а между тем… нужно было просто подключиться через Вязь, набрав… адрес?
Стало быть, это не просто слуги, а своего рода… серверы?!
Средневековый Инфернет! Великая Волшебная Вязь! Ух ты! Отчего-то вмиг зазудели ладони… Увлажнились глаза и застучало в голове…
— Ноутбук сюда! — взревел я, вылетая из бурливой воды; чуть не поскользнувшись на влажном мраморе, прыгнул в широкий шезлонг; отшвырнув бокал, дрожащими руками приблизил драгоценный «Витябьск»… Безумная догадка… Если я могу превратить волшебные блюдечки с яблочками в мониторы «Эппл» — следовательно, вполне можно переделать колдовское зеркало «Вручиглаз» в одноименную компьютерную программу! В мощную утилиту для обнаружения объектов в виртуальном пространстве всемирной сети домовых, банных, лесных и речных серверов!
— Волшебное зеркало — на стену. Соединить кабелями с ноутбуком. Свет убавить, музыку тише! — Я отдавал приказы скороговоркой, торопливо похрустывая кнопками. Итак, продолжаем технологическую революцию: вместо тупых заклинаний в магический обиход внедряется уникальная поисковая программа SEARCH, или попросту СЕРЧ!
— Внимание на экран, — скомандовал я и запустил файл «серч. ехе». Ноутбук напрягся, волшебное зеркало сухо зазвенело и вдруг — йесс! — выдало короткую надпись:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПРОГРАММУ «СЕРЧ»
ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ???

Я ухмыльнулся и недрогнувшим пальцем натыкал по клаве:
— «Светмойзеркальцескажидавсюправдудоложи!»
(Согласен, что пароль длинноват — зато никто не догадается!)
Компьютер задумался на миг — и на хрустальном экране вспыхнула радостная надпись:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ХОЗЯИН!!!
ВВЕДИТЕ ОБЪЕКТ ПОИСКА???

«Чародейка Маринка Потравница», — поспешно натыкал я.
«Витябьск» призадумался, похрустывая электронными мозгами. Через минуту гордо доложил:

ОБЪЕКТ НАЙДЕН. Координаты объекта «Маринка»: лесная тропа у подножия горы Силун. Движется прочь от нашей пещеры в направлении к Потравнице. Обнаружение объекта «Маринка» осуществлено следующими серверами: 1) локальным лешим сервером Вердынской рощи, адрес: ввв.татрань.лес/вердынь.рощ; 2) локальным русальным сервером Гржучего ручья, адрес: ввв.татрань.вод/гржуч.руч. Захват цели осуществим с вероятностью 98%.
ТЕПЕРЬ МОЖНО СЕРЧАТЬ. СЕРЧАЕМ?
1. ДА 2. НЕТ

Я выбрал первый вариант ответа. Ноутбук оживленно икнул, пустил по датчикам россыпь алых огоньков и бесстрастно проинформировал:

ПО ОБЪЕКТУ МАРИНКА ВЫПУЩЕНА КРЫЛАТАЯ РАКЕТА «КОЛУН». О результатах серчания будет доложено приблизительно через 10 мин.

Я еще читал сообщение на экране — а за окном уж глухо рокотнуло: крылатый «Колун» ушел к подножию горы Силун… Прощай, Мариночка…
— Отшень жаль, — грустно вздохнул фон Кульбитц, тряхнув мокрыми волосами. — Проклято Маринка меня заколдофаль! Она меня эксплуатирофаль! Я бы хотель саморучно рубить Потравница пополам…
— Я бы тож… — согласился Акундин. — Три года в своем замке держала, а помстилось, будто неделя прошла. Замуж обещалась! А у самой еще полста женихов в том же замке обреталось. Кошка блудливая. Стерва…
Я не слушал их. Сердце мое грохотало, руки тряслись. Я спешил, как восторженный любовник, наконец примирившийся с капризною красоткой — нежно, торопливо ласкал пальцами податливые кнопки. Не веря своему счастью, вновь осязал в ладони гладенькую, теплую мышку… Моя тень медленно надвигалась на экран, похожий на смятую серо-голубую простыню. Я входил в Великую Волшебную Вязь.
Средневековый Инфернет мало чем отличался от привычного постиндустриального — жаркий, бурливый фарватер порнографии и виртуального флирта, болотистые старицы электронных архивов, мелководная солнечная лагуна электронного бизнеса… Вонючие гейзеры сектантских проповедей, прохладные, отрезвляющие ручейки свежих новостей, канализационные колодцы хакерского андерграунда и — повсюду, как тропический туман — сладковатые, липкие рекламные испарения…
Правда, теперь это выглядело своеобразно. Основными поставщиками легкой эротики в магической Вязи были банные сервера: схоронившись за печку, подлые банники подглядывали за голыми намыленными бабами и бесплатно предоставляли «горячий» видеоматериал по первому требованию любого колдуна-вуайериста. Кроме того, с мая по сентябрь прямую трансляцию из общественных купален вели схоронившиеся в осоке водяные. Наиболее «крутую» порнуху предлагали домовые серверы: они подглядывали за семейной жизнью супругов. Сексуальную жизнь молодежи освещали все кому не лень: лешие, полевики, русалки, овинники, а также чердачники и даже… снеговики.
Помимо порнухи, популярным виртуальным лакомством в Инфернете являются, как известно любому школьнику, халявные рефераты, конспекты и шпаргалки. На сервере богини Мораны по адресу ввв.безалабер.морана/гибель/порча я отыскал, например, дипломную работу по теме «Сведение коров в условиях обостренного противостояния Урана и Нептуна при обоюдном квиконсе с Марсом в XI доме». В том же архиве хранились «Кодекс охмурения юношества по доктору Муму», «Основы мумизма: мумиты и их методика оживления мумий», а также «Путеводитель в Неизбывность и прочие Гиды», любезно предоставленный «Обществом Сознания Крышки». Не менее интересный файл — диссертацию авторитетных исследователей Вокмана Фи и Фитнесса Пи на тему «Почему ты откуда? и другие жизненно важные вопросы» — я нашел на зарубежном сервере с непонятным названием ввв.буллшит.вау.
Как и полагается, все серверы были замазаны коммерческой рекламой: веселые картинки-баннеры предлагали всевозможные услуги — от аренды волшебных мечей до ремонта самобранок. «Наводим водянку, инфлюэнцу. Кликните дважды», — умолял сизо-зеленый человечек на рекламке чухонского святилища богини Мокоши. «Переворачиваем Землю из точки опоры заказчика», «Обналичиваем окна», «Растаможиваем полонянок» — цветные пятна объявлений мелькали повсюду…
И вдруг я вздрогнул.

ЧАТ «ВЫРИЙ». ВИРТУАЛЬНЫЙ КЛУБ АДМИНИСТРАТОРОВ ВЯЗИ. ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЛЕНОВ БОЖЕСТВЕННОГО КЛАНА.

Кажется… глаза вылезают из орбит. Троянский конь мне в ПЗУ! Это невозможно… Откуда взялись другие администраторы?! Еще 10 минут назад никакой Вязи не существовало! Были только тупые лешие, косоглазые русалки и прочие уродцы, отвечавшие на запросы волшебного зеркала. Я, великий вебмастер Тешило, создал Вязь! Я — ее первый и единственный администратор! Откуда взялся этот ламерский виртуальный клуб «Вырий»?! Что за бред…
— Ты не создал Вязь, о, великий Император, — вдруг сказал Би-Джей, прогибаясь в поклоне. — Ты только преобразовал ее… Раньше колдуны общались друг с другом в ядовитых сновидениях, они взирали на волшебные кристаллы и вглядывались в мересь бликов на поверхности кипящего зелья. Ты все изменил: теперь ты смотришь на смешные буквицы и колдуешь пальцами, будто играешь на чудесных гуслях. Но Вязь… в глубине она осталась прежней. Как тысячу лет назад.
— А вебмастеры? Эти-то откуда взялись?
— Ты волен называть их вебмастерами, мой повелитель, — вновь поклонился жрец. — Я привык величать их богами.
— Я такодже знаю нечто про Волшебну Вязь, — поморщился Ракета, почесывая бритый череп. — Десет лет назад в мой родной град Призрен дошли пятеро волхвов — ледяне, льуди с Упадка. Они улыбались и дарили подарки. Мы дозволили им устроити башню-тверджаву на горе Смеренице. Ледянски чародеи сказали, что их хозяина зовут Болен по прозвищу Врата. Они так и назвали свою башню: «Сребрски Врата». Потом в Призрене стало твориться неладное: люди перестали ходити в церквы, а в домах понову завелась нечисть… Тогда войвода Обила поднял свои льуди — мы пошли и сломали башню. И нашли там много волшебных зеркал… Я саморучно разбил одно из них.
— Безумцы! — воскликнул Би-Джей, потрясая жезлом. — Вы оскорбили древних богов… Вы вырвались из Вязи!
— Мы не желали путаться в ней, как мухи, — зевнул Ракета и отвернулся.
— Ты ретроград, друг Ракета, — улыбнулся я. — Ты мракобес и противник прогресса. Вязь — это прекрасно. Нужно только поддерживать ее в чистоте. И выпроваживать всяких ламеров, вообразивших себя вебмастерами…
Сейчас я наведу порядок в паутине. Недружелюбно скрипнув зубами, набрал адрес: ввв.безалабер.вырий.маг — ща посмотрим, что за тусовка. На экране заклубился сизый дым, мягко подсвеченный снизу оранжевым пламенем. Сухо просквозила темная молния, из тумана выдвинулась плоская змеиная головка — черная и чешуйчатая, как морда бронированного «мерса»: ядовито ощерилась, сощурила желтые глаза, будто приглядываясь…

— ВПЕРЕД НИ ШАГУ, СМЕРТНАЯ ТВАРЬ! ТЕНЬ МЕЧА НАВИСЛА НАД ТОБОЮ!

— «Заткнись, шланг подколодный», — злобно ответил я, щелкая клавишами.

— ЗДРАВСТВУЙ, НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ ВВЕДИ СВОЙ СЕКРЕТНЫЙ ПАРОЛЬ, —

прошипела змея, тихо раздувая клобук.
— «Йорштвоюдвадцать!» — Я ввел первое, что пришло в голову. И щелчком забил клавишу «Ввод».
Змея дернулась и мотнула головой, будто огребла лопатой. Узкие глаза вспыхнули и быстро-быстро заморгали.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ВЕЛИКИЙ БАТЬКА ТРАЯН! —

поспешно высветилось на экране.

— РАДЫ ВАС ВИДЕТЬ! ДАВНЕНЬКО НЕ ЗАХОДИЛИ-С… ПРОШУ-С… ПРОШУ ПОКОРНО ВХОДИТЬ.

— Смотри у меня! Распоясались… — незлобиво пригрозил я и — решительно вошел в божественный клуб сетевых администраторов.
— Это поразительно! — изумленно молвил Би-Джей, наблюдая за моими действиями. — Повелитель! Неужели ты смог установить Вязь с другими божками Вырия?! О… ты великий маг… Вот уже двести лет это не удавалось никому из прежних Траянов!
— Вот что значит — новые технологии! — поучительно заметил я.
— Двести лет назад губительная Тень Меча пролегла из Вавилонии, отсекая твой замок от остальной Руси! — не унимался жрец. — Она мешала Траяну делиться волшьими мечтами с прочими обитателями Вырия… Она наводила муть на вручиглазые зерцала. А теперь — я не верю очам — Тень Меча не чинит тебе никаких препятствий, мой повелитель! Она пропустила тебя в Вырий! Почему бы это?
Я не слушал старого параноика: на хрустальном экране зеркала высветилось широченное окно в золотой раме, усыпанной самоцветами. В окне быстро появлялись и мерцали короткие разноцветные фразы: величайшие вебмастеры планеты, могучие маги-полубоги вальяжно беседовали меж собой… Входя в «Вырий», я уловил обрывки фраз:

РАДЕГАСТ: Срочно куплю унцию черной сапфировой пыли. Недорого.
СТРИБОГ (с поклоном ): О, великий Сварог, я не хотел тебя обидеть. Спешу извиниться за инцидент в селе Мятлове… У меня и в мыслях не было чинить препятствия твоему внуку Чуриле…
СТОЖАР (вежливо ): Он не виноват, Сва. Он извинился.
СВАРОГ: Стожар, любезный! Заткни пасть и не лезь в мой бизнес. Я хочу наказать парня. Этот Стрибог меня утомил.

И вдруг — беседа разом смолкла,
Потому что на пороге виртуальной залы появился я — Вещий Траян. Что, не ждали? Ха… Теперь попляшете. Слышите первые аккорды вашего реквиема? — уже вступили электрические скрипки. Уже визжат точила по лезвиям. Греются утюги и паяльники. Я вам устрою элитный клуб вязевых администраторов! — я цинично сплюнул на виртуальный ковер. Быстро огляделся: у-у… Целая толпа интригующих честолюбцев. Высокомерная старуха Мокошь, однорукий хитрец Стожар… высокий, изнеженный демон Сварог с лицом утонченного педофила. Их я заметил сразу; вокруг сновало еще с дюжину мелких божков. Ну что ж… надо что-нибудь сказать…

ТРАЯН (улыбаясь ): Добрый день, милые дамы и господа!

Немая сцена. Я что, похож на ревизора?

МОКОШЬ: Это самозванец.
СТОЖАР: Батька? ты?
ЯРОВИТ: Возможно ли? Старик вернулся в игру?
МОКОШЬ: Немыслимо. Тень Меча не могла его пропустить!
ЖАС (ярясь ): аааааарррргхххх!!!
ДЗИДЗИЛЕЯ: Я не верю глазам… Он не похож…
ЖИВА: Такой молоденький!

Я не успел ответить. Толпа вдруг раздвинулась, ощутимо повеяло холодом: зеркало вмиг покрылось тонкими трещинками инея… Это господин Сварог выступил вперед. Очень высокий, в длиннокудром парике — черные волосы в мелкой алмазной пудре. Узкое набеленное лицо с подведенными бровями. Аккуратная бородка. Мягкий голос:
— «Прислушайся к моему совету, Стефан Тешило… Никогда больше не приходи сюда. Знай свое место. Сиди в пещере и не высовывайся».
Он выдержал паузу и с артистической полуулыбкой щелкнул пальцами:
— «Чтобы я тебя больше не видел. Прощай…»
Произошло необъяснимое. Взрыв был несильным — меня выбросило из шезлонга: протащило по мрамору и смело в теплую воду джакузи. Кто-то вскрикнул — зеркальный зал оздоровительного комплекса заволокло вонючим дымом: это горел мой ноутбук. Потрескивая, остывал разлетевшийся экран волшебного зеркала. Несколько хрустальных осколков вонзились в стены, в стойку мини-бара. Хорошо, что Акундин купался в ванне в доспехах: осколки лишь незначительно оцарапали панцирь. А вот барону Кульбитцу не повезло. Хрустальная крошка попала в бокал с коктейлем.
— Дас ист фантастише, — прохрипел фон Мракобрун, вытряхивая осколки из шевелюры. — Их есть видеть сам фелики Сфарог!
— Он пожалел тебя, Стефане! — проворчал Ракета, высасывая кровь из множественных порезов на предплечье. — Обычно подлюка Сварог просто убивает излучением суры. Или ослепляет. А тебя всего лишь припугнул…
— Ни хрена себе повезло! — в ужасе простонал я, склоняясь над развороченным ноутбуком. — Эта сволочь вышибла меня из Вязи! Так нечестно.
— Я бы не советовал простым смертным хулить имя Сварожье, — назидательно заметил Би-Джей, грозя желтым пальцем раздраженному Ракете. — Он не любит, когда грязным языком произносят его имя. Он величайший властелин на земле…
— Еще поглядим, — пробормотал я, поспешно колдуя из пыльцы новый «Витябьск». — В конце концов, я могу пойти на принцип… Позорный Сварог, видать, возомнил себя суперхакером и первым колдуном в Вязи. Ничего. Я объясню ему, кто главный — не будь я великий вебмастер Тешило!
Новенький «Витябьск» получился нежно-фиолетовым, как кожа вилы Ром. С красными кнопками. Вдохнув побольше любексовой пыли, я быстренько залатал трещины на волшебном зеркале и — снова вошел в Вязь.
— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ВЕЛИКИЙ БАТЬКА ТРАЯН! — услужливо засуетилась виртуальная гадюка, охранявшая вход в «Вырий». На этот раз даже не спросила пароль, И хорошо — кажется, я успел его позабыть.
— «Я не пойду в общий зал», — объяснил я кобре. — «Проводи меня в кабинет для частных переговоров. И сообщи Сварогу, что Великий Траян ждет его для беседы без свидетелей».
Вражина не заставил себя ждать. Он вошел в кабинет через потолок.

СВАРОГ (возникая ): А ты неумен. Тешило. Ведь я предупредил тебя…
ТРАЯН: Я не хочу конфликтов. Зачем ты взорвал мой компьютер? #8-(
СВАРОГ (медленно подлетая ближе ): Захотелось… Откуда ты взялся, мальчик?
ТРАЯН: Вылупился из дубового яйца, #8-)
СВАРОГ: Ты, стало быть, и есть великий василиск, о котором так долго врали жрецы Велеса? Ха-ха. Умница, наколдовал себе неплохих рабынь. &gt;;-н
ТРАЯН: Завидуешь?
СВАРОГ: Нечему. Ты растратил на баб слишком много пыльцы. Четыреста унций! Будь у меня столько любекса, я создал бы целую страну. &gt;;-|
ТРАЯН: И населил бы ее уродливыми старухами? Признайся: на юных и нежных девочек у тебя попросту не хватает вдохновения.
СВАРОГ (|о|): А ты, сколько мне известно, находишь вдохновение на дне бокала? Такой же алкоголик, как все славяне. Бедный мальчик.

Я улыбнулся: этот Сварог вовсе не так страшен, как утверждает Би-Джей. Вежливый. И на шутки не обижается… Безобидный такой колдунчик.
— Отнюдь не безобидный, — вздохнул за спиной Би-Джей. — Просто… твое зеркало искажает его божественный облик, И смягчает слова. Если беседовать с ним через обычное, древнее Зырцало «Вручиглаз» — то заместо милых буквиц и значков увидишь… молнии во взоре, саранчу в волосах и клыкастую улыбку! И не прибаутки услышишь, но проклятия.

ТРАЯН: Послушай, Сварог… Ты мне нравишься. Давай жить дружно.
СВАРОГ: Разумеется, мы будем жить дружно. Потому что ты подчинишься моему приказу. Сиди в своей холодной норе и не высовывай жала наружу. Не лезь в мои дела. Пусть мой внук Чурила спокойно дойдет до Престола. Я этого хочу. Ты меня понял, пещерный мальчик?

— Чурило — это страшный полудемон, летучий богатырь, — торопливым шепотом пояснил Би-Джей. — Он идет на Русь со своей армией, чтобы сесть князем на Престоле. Сварог колдовал его, по слухам, девяносто девять лет: не из любексовой пыльцы — но из лучшего горного свинца, сарацинской серы, турской желчи, бычьей крови, из самых мерзких звуков ацтекского языка… Чурила — великий богатырь, любимый внук Сварога!
— Ха! Хотите, я уничтожу этого Чурилу? — тут же рявкнул Акундин; его шлем с мокрым плюмажем вынырнул из ароматической пены. — Я намерен с ним сразиться на мечах!
— Найн! — вскричал Кульбитц, оживляясь. — Я нихт согласен! Я сам уничтожайт Тчурило! Их пуду немношка рубить его пополам, хо-хо!

ТРАЯН: Что нужно твоему Чуриле?
СВАРОГ (с улыбкой ): Тебе не обязательно знать. Иди выращивай цветы. И не суйся на Русь. Иначе я бережно возьму тебя за ухо и разотру по шершавым склонам Карпат. Твои внутренности будут долго плыть по священному Дунаю… Речные племена будут любоваться и говорить: вот плывут внутренности великого вебмастера Тешилы, который не слушался мудрых советов!

— С меня довольно! — взревел Акундин и шумно полез из джакузи наружу. — Я пошел разиться с Чурилой на мечах.
— Их шайссе! — прохрипел Кульбитц, физкультурно выпрыгивая из бассейна и поспешно натягивая кожаный доспех. — Их неметля идти бить Тчурило. Йа-йа, цум тофель.
— Безумны речи! — Ракета раздраженно покрутил пятерней у виска. — Старики в Призрене сказывали: Чурила скользит по небу в волшебных чеботах, за триста сажень разит врагов жгучей плеточкой-змиевкой… Нужен особый богатырь, дабы заломать Сварожья внука.
— Чурила непобедим, — покачал головой Би-Джей. — В полночных книгах нет пророчеств о его гибели. Ему суждено  дойти до Престола…

ТРАЯН: Хорошо, Сва. Я не буду мешать твоему Чуриле.
СВАРОГ: Хотелось бы верить. Прощай, дитя подземелья.

На этот раз он не стал взрывать мой компьютер. Просто выкинул Траяна прочь из «Вырия» — как щенка за порог. Щенок не стал кусаться и визжать. Поморщился и откинулся на влажную спинку шезлонга. Соломинку зубами прикусил. Обернулся и жестом подозвал виду Ром: выбрал из блюдечка клубничку покрупнее. Окунул в белый шоколад. Неторопливо сожрал, облизал пальцы.
— Любезный мой Би-Джей, — тяжело вздохнул я. — Прошу вас объявить сотрудникам о введении в замке чрезвычайного положения. Отменить все пьянки и выходные. Ввести строгий учет волшебной пыльцы. Приступить к рытью траншей и заготовке сухарей. Мы начинаем войну против Сварога.
Фон Мракобрун и Акундин восторженно бросились опоясываться мечами. Би-Джей схватился за сердце и упал в соседний шезлонг.
Я задумчиво глянул в зеркальный потолок. Война. Любимая игрушка богов. Это будет утонченное соперничество демиургов, битва двух великих игротехников. Что мне нужно для победы? Три мегатонны вдохновения и… собственный супергерой. Да! Я создам своего Чурилу. Сотворю звездного громилу; наверчу на него примочки и апгрейды, импланты и протезы. Я подарю ему ракетный ранец. Наделю бицепсами и холодным взглядом. Научу пользоваться двуручным мачете. Это будет мой шедевр, мой милый мальчик-солдат. Мой малюта. Он подлетит к Чуриле и вызовет на поединок. В небе над Русью эти парни будут биться трое суток, разбрызгивая искры и обломки клинков от Припяти до Вирянского моря…
Только одна проблема. Я не в силах создать супергероя из пыльцы, как девчонок-самовил. Потому что вдохновение, создающее девчонок, замешано на горьком растворе моих чувств к Нике. В каждую из вилочек я немного влюблен. Рыцарь Шнапс, волшебница Текила, даже Зубровка — мои эротические грезы, оживленные алкоголем и отлитые в легком жару тлеющего вожделения. А вот о парне с бицепсами я мечтать не могу, т. к. категорически гетеросексуален.
Выход один: супергероя надо не создать, а взрастить . Взять обычного крепкого паренька и выточить из этой генетической болванки изощренную статуэтку мускулистого полубога. Принять его корявое волосатое тело за основу и добавить скафандр, оружие, боевые и магические навыки — как это делается в компьютерных ролевиках.
— Герр Штефан! Их пуду суперкнехт? Их рубить Чурило! — Кульбитц шагнул вперед с обнаженным лезвием в руке.
— Нет, я! Лучше я буду твоим витязем! Я согласен! — рявкнул Акундин, отстраняя барона железным плечом.
— Ребятки… — Я покачал головой. — Ступайте лучше вниз, в бильярдную. Погоняйте шары по бархату. Ваша задача пока — научиться пользоваться кием.
— Вы не возможете завалити Чурилу, — подтвердил Ракета. — Старики в Призрене молвили, что его осилит только… самый слабый человек на Руси. Есть такое странное прорицательство. Оно не записано в книгах жрецов, а передается из уст в уста. Против Чурилы нужно ставити не крепкого витязя, а — больного, расслабленного, беззащитного человека. Только он победит негодяя.
— Ты веришь в этот бред? — улыбнулся я.
— Не очень. Но… так сказал один инок со Святой Горы. Нужно искати самого жалкого человечка на Руси. Не княжича, а деревенщину. Не юного, не красивого, не гордого… Того, кто просто сидел на печи — сиднем.
— Я вебмастер, а не мануальный костоправ. И при всем желании не смогу заставить инвалида выдергивать деревья с корнем и грациозно махать двуручным мечом. У моей магии есть пределы. Давай лучше… — я прищурился, — давай-ка сделаем витязем — тебя? А, друг Ракета?
Кульбитц и Акундин ревниво покосились на сребра. Юнак почесал бритый череп в районе турского клейма.
— Недостойно мне. Не сдюжу.
— Объясняю в деталях: слушай внимательно. — Загоревшись внезапной идеей, я выкарабкался из шезлонга и присел на мраморный бортик джакузи. — От тебя ничего не требуется. Я склепаю виртуальную броню, самурайский меч и арбалет с инфракрасным прицелом. Наколдую боевой ковер-самолет с антирадарным покрытием. Согласен?
— Боязно.
— Хочешь электрического коня с серебряными копытами? Кобылицу молодую, в мелки кольца завитую? Хочешь… ну, так и быть: возьми себе любую из моих секретарш. Подожди головой качать! Ну… ты, блин, меня разоришь! Так и быть: бери трицератопса. Только быстро, пока я не одумался!
— Знаешь, Стефане… Я лучше вниз пойду, шары катати.
Не боец… А жаль. Коренастый, проворный и бритый — прекрасный полуфабрикат. Из него мог выйти сербский Брюс Виллис. Придется искать в другом месте. Где? — во Всемирной Волшебной Вязи.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ХОЗЯИН!!!
ВВЕДИТЕ ОБЪЕКТ ПОИСКА???

«Аренда супергероев», — мягко пощелкивая клавишами, набрал я в диалоговом окне программы «СЕРЧ». Компьютер задумался надолго: только через полминуты волшебное зеркало прояснилось.

НАЙДЕНО 98 ОБЪЕКТОВ, —

сообщил электронный мозг. Хе-хе! А героев-то пруд пруди! Впрочем… я обрадовался зря. Практически все серверы, предлагавшие богатырей на продажу, были заграничными.

RENT-A-HERO, САМЫЙ МОЩНЫЙ В ВЯЗИ ПУНКТ ПРОКАТА СУПЕРГЕРОЕВ. МЫ ОБСЛУЖИВАЕМ ТИРАНОВ И ЗАГОВОРЩИКОВ — ВСЕХ, КОМУ НУЖЕН ДРЕССИРОВАННЫЙ СУПЕРМЕН. ДЕШЕВО И ОЧЕНЬ СЕРДИТО! —

гласило объявление по адресу ввв.бургундия.нем. На этом заморском сервере я нашел красочные миниатюры: Зигфрид с кружкой лагера на фоне напрочь раздраконенной драконьей туши; барон Хаген с пустой канистрой в руке выбегает из горящего гуннского замка и делает ручкой V-sign. Маркграф Дранкель в шкуре черного единорога играет в футбол головою убиенного великана. Под каждой картинкой располагалась столбчатая диаграмма личных качеств воителя. Выяснилось, что Зигфрид отличается силой (2000 очков, или «талантов»), но страдает тупостью (всего 001 талант интеллекта). Хаген, напротив, мудёр и злобен (1000 и 3000 талантов соответственно) — однако ж обделен меткостью и выносливостью.
Первым делом я обратил внимание на то, какие качества супергероев нынче в цене. Любопытный нюанс! На первом месте в официальном списке достоинств значилась вовсе не сила и даже не ум — a… «Rage», то есть «ярость» в ее абсолютном энергетическом выражении. Вторым достоинством витязя почитается «Honor» («честь» или, как говорят игроманы, «гонор»). На третьем месте значится спокойная, холодная ненависть к врагам — «Hatred». Затем следуют «мощь» («Power»), «способность очаровывать» («Charisma»), а также «интеллект». Далее шел внушительный список менее значимых качеств, причем в самом конце значились стойкость к алкоголю, совесть и умение выносить мусор.
Уважаемый читатель! Если, по иронии судьбы, вам когда-нибудь придется стать грандиозным волшебником, рекомендую заказывать себе телохранителей только по каналам сети ВВВ. Судите сами. Прекрасно натасканный зулусский царек-каннибал стоит всего тысячу крупных лиловых жемчужин. Специально обученный воин-ниндзя оценивается в трехсаженный отрез золотой цепи. Обмухоморенного берсерка с каменным топором можно обменять на двух степных полонянок и тюбик змеиного клея «Мечта». За политовского богатыря Пируга Златогорского просили всего полвагона датской ветчины, но я отказался (у меня уже есть троллица — а ну как зачнут они бесконтрольно размножаться?). Еще один герой, ведьмак Пржегржальдт по прозвищу Незгинела очаровал высоким уровнем Злобности (2000 талантов) и прекрасным платиновым париком — но купить польского супермена не удалось: запрашиваемого количества датской ветчины, по-моему, просто не существует в природе.
Увы! Никто из заморских героев так и не приглянулся. У каждого свои слабости… Я уж начал грустить и подумывать о капитуляции перед Чурилой, как вдруг — последний, 98-й по счету сервер (ввв.латымир.маг) выплеснул на экран моего волшебного зеркала бирюзовую россыпь искрящихся букв:

ВАШИ БЛУЖДАНИЯ ПО СЕТИ ЗАКОНЧЕНЫ. ВАМ НУЖЕН SUPERMAN («ЧЕРЕЗ-ЧЕЛОВЕК»)? ЗДЕСЬ ВЫ НАЙДЕТЕ СВОЕ МУСКУЛИСТОЕ СЧАСТЬЕ.

Под надписью возникла подвижная картинка: высокие ворота из прохладного разноцветного стекла медленно приоткрылись, будто приглашая усталого путника войти… Мягкие трезвучия электронных колокольцев… Легкие пушистые облака поплыли по экрану…

ВРАТА 98. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДОМЕН БОЛЕНА ДОЙЧИНА. ДЛЯ ТЕХ, КТО ИСКАЛ И ОСТАВИЛ НАДЕЖДУ. ВХОДИТЕ И СМОТРИТЕ ПОД НОГИ.
ВЫБЕРИТЕ ОДНО ИЗ ДВУХ:
1. ВОЙТИ 2. ВОЙТИ ПОЗЖЕ

Я щелкнул кнопкой. Многоцветные готические врата раскрылись, как крылья гигантской бабочки. Музыка стала ближе.

ВЫ ВОШЛИ ВО ВРАТА. ВЕБМАСТЕР БОЛЕН ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС. МЫ ПРОДАЕМ РЫЦАРЕЙ, ПАЛАДИНОВ, МАГОВ, РЕЙНДЖЕРОВ, ДРУИДОВ, ЭЛЬФОВ-ВОИТЕЛЕЙ — ШИРОКИЙ АССОРТИМЕНТ СУПЕРМЕНОВ (ЧЕРЕСЧЕЛОВЕКОВ) ОТ ХОББИТА ДО ДРАКОНА. ТОЛЬКО У НАС: КОНАН. РЫЖАЯ СОНЯ. ФРОДО ДЕВЯТИПАЛЫЙ И ДРУГИЕ. У ВСЕХ ГЕРОЕВ: ВСЕПОБЕЖДАЮЩАЯ ЯРОСТЬ, ГОРДЕЛИВАЯ ЧЕСТЬ, НЕСОКРУШИМАЯ НЕНАВИСТЬ. ТОЛЬКО НА НАШЕМ СЕРВЕРЕ — НОВЕЙШАЯ РАЗРАБОТКА! — ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПОЛЕЗНЫЕ КАЧЕСТВА: ВЕЛИЧИЕ, САМОЛЮБИЕ, СЛАДОСТРАСТИЕ И ЧЕСТОЛЮБИЕ. ДЛЯ ПРОСМОТРА МОДЕЛЕЙ ВВЕДИТЕ ВАШЕ ИМЯ И НАЖМИТЕ «ENGAGE».

— «Траян», — набрал я на клавиатуре и придавил «Engage». Странно. Раньше как-то не замечал этой кнопки — с непонятным значком…

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАРК УЛЬПИЙ АДРИАН ТРАЯН ДЕРЖАТЕЛЬ! —

вспыхнула приветственная надпись.

— С РАДОСТЬЮ СООБЩАЕМ, ЧТО ДЛЯ ВАС СЕГОДНЯ И ВСЕГДА ДЕЙСТВУЮТ СТОПРОЦЕНТНЫЕ СКИДКИ НА ВСЕ ВИДЫ ПОКУПОК. ВЫ НЕ ЗАПЛАТИТЕ НАМ НИ ТАЛЕРА. ПОЖАЛУЙСТА, ПРОСМОТРИТЕ КАТАЛОГ СУПЕРМЕНОВ И СДЕЛАЙТЕ ВЫБОР.

Признаться, я даже растерялся. Приятная неожиданность! Что ж, полистаем фирменный каталог… На экране замелькали страницы рекламных портфолио. Взгляд сразу остановился на портрете коренастого жилистого ирландца с перебитым носом и оттопыренными ушами.

КАТЕГОРИЯ: рейнджер. ИМЯ: Блок Бастер. РЕЗЮМЕ: Служил в полиции Детройта, преподавал физкультуру в гарлемской школе, воевал в джунглях Меконга. Везде выжил. Отовсюду уволен за пьянство и рукоприкладство. ЯРОСТЬ:500. ГОНОР:500. НЕНАВИСТЬ:500. СИЛА:500. ХАРИЗМА:500. ИНТЕЛЛЕКТ:500. ВЕЗЕНИЕ:3000. Наиболее гармоничная комбинация качеств. Особые навыки: способен работать с похмелья, не бреясь, в грязной майке. Умеет вовремя нащупать рукой электрический кабель, паяльник, дужку от очков — и воспользоваться нащупанным в качестве оружия. ТОПЛИВО: виски и аспирин. ВООРУЖЕНИЕ: любое, отнятое у противника. ВОЛШЕБНЫЙ ТАЛИСМАН: отцовские часы (плюс 1000 очков ярости на полчаса).

Портрет рейнджера-алкоголика на экране вдруг ожил (загрузился видеофайл): Блок Бастер почесал небритую скулу, презрительно глянул из-под опущенных век и прохрипел:
— «Здорово, клиент! Выбери меня, не пожалеешь. Волна накатывается… Мэри меня бросила. Налей, старая задница».
Классный парень! Однако… ему потребен виски. Ха! Неслабо, правда? Заметим: не портвейн, даже не херес. Нет, не годится: слишком дорогая модель. О! А это уже интереснее: на следующей фотографии отобразилось высоколобое, покрытое тонким слоем тонального крема лицо в дорогих солнцезащитных очках.

КАТЕГОРИЯ: Эльф-воитель. ИМЯ: Глен Блэнд о’Мед. РЕЗЮМЕ: Полковник авалонской разведки. Весь в белом. Любит мочить гоблинов, гномов, малайцев. ЯРОСТЬ:100, ГОНОР:3000, НЕНАВИСТЬ:100, СИЛА:250, ХАРИЗМА:2500, АККУРАТНОСТЬ:1000. Особые навыки: действует через вражеских секретарш. ТОПЛИВО: водка-мартини безо льда с оливками.

Блэнд улыбнулся и процедил на английский манер, т. е. почти не искривляя верхней губы:
— «Добрый день, покупатель! Мое имя — Мед. Блэнд о’Мед. Я люблю шатенок и гольф. Вы играете в гольф? Ваша жена — шатенка? А секретарша?»
Безобразие. И этому подавай спиртное! Определенно нужен трезвенник. В поисках идеала я просмотрел еще с дюжину личных дел. Одноглазый паладин Джимми Платун по прозвищу Апокалипс поначалу понравился (у него была язва желудка (!) и несмываемый тропический камуфляж по всему телу) — однако пугало, что парень «весь выжжен изнутри», состоит на четверть из титановых протезов и каждую ночь выходит на крышу, потому что «вот-вот прилетят чопперы» и заберут. Двухметроворостый гоблин по имени Мозес Линкольн Джефферсон Лерой подкупал широтой улыбки, глубиной осознания гражданских прав, а также умелым обращением с битой. Волшебник сэр Руперт был наделен ажно 8000-ми талантов харизмы и умел ввергать в блаженное гипнотическое состояние целые народы — однако стоил отнюдь недешево (между тем, кроме харизмы, ничем иным и не обладал). Многоопытный боевой друид Бзнигнев Дребезжински отличался отменной склонностью к злопыханию и мог при удачном стечении обстоятельств пыхнуть против ветра на добрых полсотни ярдов… Проанализировав все варианты, я выбрал оптимальный. Мой выбор пал на гордого представителя породы хоббитов.
Его звали Сэм Фродкин. Горбат; сверху лыс, внизу мохнат. Под заношенным полосатым пиджачком звенели тугие мускулы. В улыбке сквозила мудрость незабвенного Жака Аттали, в разрезе глаз угадывалось милое лукавство Ксавьера Холаны. В ласковом взгляде блистала порой непреклонная решимость генерала Ш.Фарцкопфа, а то вдруг — очаровательная любознательность Ричарда Боттлера. Представьте себе: если к носу Джеймса Рубина приделать зубы Чарли Чаплина, да еще бородку отпустить, как у техасского рейнджера — как раз таки получится мой чересчеловечек Сэмми. А на ушки то поглядите! Вылитая Адель Монбрайт. Прелесть.
Самые высокие параметры гонора, интеллекта и харизмы! Более того: Сэмми продавался в комплекте с волшебным амулетом — бейсбольной перчаткой с автографом великого питчера Джо ди Маджио. При отъятии любимой перчатки хоббит начинал постепенно злиться и за четыре часа разъярялся приблизительно до 20 тысяч Конан-варваров в секунду. Ярость держалась восемь с половиной минут — вполне достаточно для того, чтобы завалить какого-нибудь Чурилу.
— «Я маленький Сэмми, беззащитный карлик-инвалид», — плаксиво пропищало изображение на экране. — «Умоляю: приласкайте меня!»
Я восхищенно покачал головой: эти ноющие звучки издавало существо, наделенное, если верить столбчатой диаграмме, 3000-ми очков выносливости и 500-ми очков силы. Не в силах оторвать влюбленного взгляда от заплаканного личика (огни большого города в глазах!), я вслепую нащупал кнопку «Engage».

ВЫ ТОЛЬКО ЧТО ВЫБРАЛИ ЧЕРЕСЧЕЛОВЕКА. СПАСИБО, —

немедленно высветилась нежно-зеленая надпись.

— ТЕПЕРЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧИТАЙТЕ И ПОДПИШИТЕ ЛИЦЕНЗИОННОЕ СОГЛАШЕНИЕ.

Ниже следовал тридцатистраничный текст контракта, заключаемого Траяном Держателем («ПОКУПАТЕЛЬ») и вебмастером Боленом Дойчином, исполнительным директором фирмы «Врата в Латымир» («ПРОДАВЕЦ») о передаче в пожизненное безвозмездное пользование суперхоббита Сэмьюэла Фродкина (в базовой комплектации с гарантией на три года).
К счастью, у меня есть навыки чтения многостраничных контрактов. Как известно, нужно изучать лишь то, что набрано мелким шрифтом в примечаниях. Там, как правило, таятся замаскированные в рахитичный курсив подлые хитрости авторов данного текста. Хе-хе. Так оно и есть. Вот что я нашел на предпоследней странице:

«…Примечание к пункту 98. В целях обеспечения нормальных условий работы фирменного Чересчеловека на территории Руси ПОКУПАТЕЛЬ обязуется: 1. Учредить для обслуживания нужд Чересчеловека специальную домашнюю базу в г. Престол с общей численностью штата 100 человек при условии найма не менее 50% сотрудников из-за рубежа по рекомендации фирмы „Врата в Латымир“; 2. Обеспечить апартаментами в г. Престол работников фирмы „Врата в Латымир“, которые будут осуществлять техническую поддержку деятельности Чересчеловека (в составе: специалистов — 250 чел., техников — 50 чел., сотрудников охраны — 100 чел., операторов волшебных зеркал — 5 чел.); 3. Обеспечить срытие земляных укреплений в приграничных крепостях Татрани и Вольняни; 4. Учредить локальные пункты поддержки Чересчеловека (т. н. „Башни Болена“) в городах Бластоу (Властов), Немогарда (Новград), Малиниск (Смолен), Карнеги (Чернигин), Зорна (Зорянь) и Гирборо (Жиробрег); 5. Обеспечить лоббирование во властных структурах Руси коммерческих интересов фирмы „Врата в Латымир“, предусматривающих прекращение торговых и культурных связей с диктаторскими режимами Алыберии, Сребрии и северных колоний Базилики».

Прочитав сие, я горько расхохотался. Видимо, я похож на карманного идиота. По крайней мере так думают эти ловкие парни из фирмы «Врата в Латымир». Но сегодня им не повезло: василиск Тешило вовремя выполз из виртуальной мышеловки.

— «Подписание контракта временно откладывается. До новых встреч в Вязи! С уважением, Траян Держатель», — 

быстро написал я и прервал соединение с сервером ввв.латымир.маг. Вы спросите, отчего я нынче вежлив? Объясняю: с этими вебмастерами лучше вести себя дипломатично. Тем более… мастер Болен, на мой взгляд, всерьез заслуживает уважения.
А этот Фродкин мне приглянулся… Жаль. Так и не удалось отыскать себе парня-чурилодава. Это значит, что войну со Сварогом я уже проиграл — без единого выстрела. Абзац, как говорит мой друг Мстиславка Бисер.
Пауза.
Я ощутимо вздрогнул.
Пауза.
Моргнул. Моргнул еще. Почесал затылок. И улыбнулся. Йокарный мамай! Динозавра то я и не приметил!
Ну все… конец Чуриле.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ХОЗЯИН!!!
ВВЕДИТЕ ОБЪЕКТ ПОИСКА???

«Мстислав Бисеров», — неторопливо напечатал я в строке поиска. Уже успокоился. Я знал: он сделает это. Мой друг Бисер кого хочешь уроет.
Я еще улыбался, радостно потирая руки — а на экране уже вспыхнула эта ужасная надпись. Чудовищная. Колючая, как сухие осколки разбитой мечты:

НАЙДЕНО 25310 ОБЪЕКТОВ.

Это жестокий облом. «Мстислав» — слишком распространенное имя! Да и бисера на Руси тоже, видать, немало. В отчаянии скользнул грустным взглядом по бесконечному списку Ф.И.О., высветившихся на мониторе:

1. Мстиславка Хромый, 16 лет: пастбище у г. Престол. Пасет коз.
2. Мстислав Толстый, 40 лет: княжья гридница в г. Зорянь. Точит топор.
3. Мстислав Врока, 12 лет: курятник купца Ворчалы в г. Опско. Ворует кур…

Ну почему, почему моего друга зовут не Аристарх Меморандов! И даже не Герберт Исаевич Фруль… Почему мама не назвала его Фалалеем либо Артемоном?! Я бы сразу отыскал!

…28. Мстислав Ржавый, 48 лет: подворотня у села Пырлицы. Созерцает, философствует, напевает баллады.
29. Мстислав Репка, 20 лет: Село Приволье. Копает огород.
30. Мстислав Дайвода, 90 лет: Село Терны. Рубит дрова.

Двадцать пять тысяч Мстиславов! Роют землю, крепят благосостояние, защищают родные рубежи. И где-то среди них затерялся почти родной, драгоценный мне человек. Тоже, должно быть, трудится сейчас заради общественного блага…

…135. Мстислав Лыкович, 21 год: берег реки Рдянки. Пытается совратить девицу Стозванку (жрицу великого бога Стожара).

Это вопиюще. Не заметить такого нельзя. Вот он, голубчик, не иначе! Кто еще в этом мире станет нагло клеиться к волшебной жрице-лошедеве, не задумываясь о последствиях? Только молодой московский алкоголик, любитель пива и блондинок-первокурсниц Мстислав Бисеров. Попался, испанский летчик!

Обнаружение объекта «Мстислав Лыкович» осуществлено следующими серверами: 1) суперсервером «Стозванка» феодального домена божка Стожара, адрес: ввв.безалабер.стожар.маг/лошедевы/стозванка.лош; 2) локальным русальным сервером реки Рдянки, адрес: ввв.залесье.властов.кн/рдянка.реч. Захват цели осуществим с вероятностью 75 %.
ТЕПЕРЬ МОЖНО СЕРЧАТЬ. СЕРЧАЕМ?
1. ДА 2. НЕТ

Я поспешно нажал «нет». И ввел в строке вопроса:
— «Подробности о Мстиславе Лыковиче?»
В соседней комнате заурчали медовые стриммеры: это компьютер отыскивал в банке данных личное дело Мстиславки. Через миг я уже вчитывался в сухие формулировки его краткой биографии:

МСТИСЛАВ, СЫН ЛЫКА ИЗ ВЛАСТОВА.
ПЛЕМЯ: стожарич. ИСПОВЕДАНИЕ: безалаберн.
ПОТОМСТВО: холост, бездетен (предположительно).
РАНЕЕ: холоп князя Всеволода Властовского.
НЫНЧЕ: разбойник, главарь т. н. «Славкиной ватаги», в которую входят такие известные воры, как: а. пастух Гнедан ; б. слепец Лито .
ПРОМЫСЕЛ: нападения на купеческие речные поезда на pp. Керженец, Рдянка, Сольца. Средний годовой доход ватаги: ок.500 гривен. Уровень мастерства: высокий. Осн. конкуренты: княжич Рогволод (Опорьевский), вор Стыря (Хлестаный).
ПРИМЕЧАНИЕ. Мстислава Лыковича, как правило, можно обнаружить на серверах:
1. ввв.залесье.властов.кня/стожхата/жители/клуха.дом;
2. ввв.залесье.властов.кня/стожхата/жители/гнедан/чердак;
3. ввв.залесье.властов.кня/стожхата/сеновал.дом (предупреждение: обнаженная натура! сексуальное содержание!)
4. ввв.залесье.властов.кня/стожхата/бани/парнуха.бан (предупреждение: обнаженная натура! нецензурная лексика!)
5. ввв.залесье.властов.кня/угодья/леса/бобровый.лес
6. ввв.залесье.опорье.кня/жиробрег/кабаки/*.*

Читая, я ужасался. Неужели в этом изменившемся мире мой друг превратился в бандита? Нет, не верю… Я должен в этом убедиться. Локальный сервер в далеком Властовском княжестве сообщал, что Мстислав Лыкович до сих пор разговаривает о чем-то со священной жрицей божка Стожара… Дрожащими пальцами я натыкал на клаве:
— «Возможно получить изображение объекта?»
На центральном экране вмиг появилась картинка. Широкая. Наглая. Самодовольная рожа. Стоит в одних подштанниках, упер руки в боки, загорелый живот вперед выпятил и звездно улыбается:
— «Моя любовь сильнее всего, honey… Я страшен в любви. Хочешь попробовать, бейби?»
Вот он, красавец. Это он Стожарову жрицу так называет? Ну-ну. Надеюсь, коллега Стожар не уничтожит его прямо сейчас — за наглость. Пожалуй, надо приставить к моему беззаботному другу кого-нибудь из вил. Для охраны тела. Все-таки — будущий супергерой!
— «Ну че, бейби, я зайду к тебе сегодня вечером? Когда папаши твоего дома не будет?» — страстно прохрипело изображение супергероя на экране и, почесав волосатую грудь, подмигнуло юной Стожаровой жрице.
Я нажал кнопку: горячая фотография полуголого Бисера выползла из принтера.
— Дамы и господа! Можно вас на минутку? Верховный жрец Би-Джей Секунд поспешно приблизился. Вила Ром оставила сервировочный столик и, фыркнув крыльями, легко сиганула через весь зал: приземлилась за спиной и оправила передничек. Вила Ракия отложила опахало и подняла внимательные янтарные глаза. Винтовая лестница застонала от грома поспешных шагов: Акундин и Кульбитц поднимались наверх из бильярдной. Выбив прозрачную дверцу, вила Зубровка вышагнула из вмиг подлетевшего лифта.
— Запомните это лицо, — сказал я, демонстрируя фото. — Вглядитесь в эту кроткую улыбку. Уловите тихий свет, мерцающий во взгляде. Поглядите на философические бугры на лбу — это от высоких дум. Обратите внимание на прыщик — от нервов и гуманизма. Этот человек переживает за всех нас, за всю нашу страну. Он явился, чтобы защитить от Чурилы. Он будет нашим правозащитником и гарантом. Нашим суперменом.
Подчиненные сдержанно зашумели. Я вскочил и подбежал к волшебному зеркалу, как бы случайно заслоняя его телом (на экране гарант-правозащитник как раз углубился в заросли малины, дабы внести посильный вклад в процесс обмена веществ в природе).
— Но… фелики Штефан! Этот тщелофек вовсе не есть похож на фелики фолшепни фитязь! — вдруг завистливо заметил барон. — Он есть похож на некарош разпойник и нагли пездельник!
— Не важно, — строго заметил я. — Зато он перспективный. У него потенциал. И мы поможем ему развиться. Итак: начинаем раскрутку нашего рыцаря. Би-Джей, прикажите напечатать листовки, постеры и плакаты. Барон фон Кульбитц! Проследите за изготовлением бюстов и восковых фигур. Акундин! Разработайте лозунги и поддельную биографию.
Акундин кивнул угловатым шлемом. Фон Кульбитц щелкнул мокрыми пятками. Би-Джей прижал жезл к груди и поклонился. Я поразмыслил еще мгновение и добавил:
— Вила Шнапс! Немедленно отправляйтесь на берег Рдянки и установите слежку за объектом. Код миссии: ЮНЕСКО. Мониторьте из-за кустов, а также с древесных вершин. Отслеживайте каждый шаг. Только умоляю вас! — не показывайтесь объекту на глаза: потом не отскрести. Вы же знаете: он так любит блондинок…

Press F7 At Your Own Risk

Соболевский бранится и дерется по-прежнему; шпионы, драгуны, б-и и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера.
А.С.Пушкин
(Из письма П.П.Каверину)

Мы сыграли два чаккера и утомились. Мой пони был неважно тренирован, оранжевый шлем сидел неудобно, седло скрипело. К тому же я никак не мог запомнить правила. Фон Кульбитц (игравший в моей команде против вилы Ром и Акундина) сломал титановую клюшку от злости, когда я ударил мимо пустых ворот. Бамбуковый мяч усвистел за границы поля, за пределы острова — где-то в далекой темноте печально плюхнул в теплую муть подземного озера. Мы с бароном проиграли 1:4 (все мячи в команде противника забила безудержная Ром). Ракета от матча отказался, Би-Джей следил за игрой с увлечением и шумно болел за своего Императора.
В перерыве подлетела Ракия, шепнула: ждет посетитель. Я отбросил клюшку на колючий бархат лужайки, коротким взмахом стека подозвал электрокар. Не снимая чудовищно загрязненного обмундирования, поднялся в директорском лифте на верхний этаж. Прошел по длинному коридору, утопавшему в зелени искусственных лиан, — улыбнулся отражению в зеркалах: желтый от глины и чумазый, как шахтер в мордорских копях. Мне понравился этот спорт. Давно мечтал сыграть в поло: я подозревал, что в стильном антураже великосветского хобби таится жуткая, потная и хриплая дикость варварства — так и оказалось. Степенный Акундин, деликатная вила Ром — все будто озверели: словно не за прыгучий мячик сшибались мы на травяном поле, а за мешок с награбленным золотом! Говорят, так боролись за трофейную голову побежденного военачальника визжащие, уродливые воины Чингиса.
Волнующий спорт. Только… почему-то покалывает сердце. Какое-то воспоминание.
Огненный вук Берубой сидел в приемной, развалясь в замшевом кресле. Завидев меня, поднялся, мгновенно уплывая головой под потолок — бледное злое лицо резко, до зелени высветилось в электрической ауре неоновой лампы. Я протянул руку, ощутил мягкое, будто жидкое, рукопожатие, скользнул взглядом по долгоносому профилю семаргла: он отвернулся, пряча глаза.
— Заходите, господин Берубой.
— Благодарю, новый хозяин.
Я оставил его стоять посреди кабинета — зашел за раздвинутые ширмы, стянул с ноющих рук мокрые краги, бросил в позолоченную раковину. Быстро нащупал на стене влажное горячее полотенце, вытер лицо. Да, я понимаю, что меня восхитило: жуткий, жестокий водоворот грязи, брызжущего конского пота, сорванной травы, размазанных по лицу соплей — он вмиг засасывал лошадей вместе со всадниками, срывая лоск с холеных имиджей, обращая белоснежные фуфаечки, свежие шейные платки и перчатки, нежно-сиреневые конские поножи да ленточки — в ворох грязного тряпья! Весело, весело поиграли. И все же — мнется на задворках сознания неуместное, колючее воспоминание. Поло… Почему я снова думаю о Нике?
— Рад вас видеть, Берубой. Вы по какому вопросу?
— Ежедневный доклад, хозяин. Обычно я прихожу после полудня и знакомлю с новостями.
Голос семаргла бесцветный и размеренный, как неспешное таяние февральских сосулек. В начале фразы — льдисто-каменный, в конце — растаявший, звонкий, но тоже прозрачный. Я стащил грязную фуфайку и отяжелевшую футболку, бросил на пол. Вышел в толстом, багрово-черном халате:
— Ну, рассказывайте. Садитесь сюда, ближе к огню. Ракия, ангел! Принеси свежего соку. Вы хотите коктейль? Сигару?
Вздох. Хрустнул жесткими пальцами, откинулся на спинку кресла.
— Благодарю, не нужно. Я… давно уж ничего не пью.
— Докладывайте. Что у нас новенького?
— Есть новость. Прежний хозяин повелел следить за речным поездом богатого алыберского купца Саула. Так вот: поезд из трех широких лодий приближается, его уж видели на Влаге. К полудню лодьи прошли Жиробрег, а к вечеру минуют земли стожаричей в Опорье веком княжестве.
В задумчивости я развинтил золотую паркеровскую ручку (наколдовал ее недавно — золото еще мягкое). Глоток облепихового сока… Что за бред… Почему я должен помнить про всякий купеческий караван? Мало ли их на славянских руслах?
— Это особый купец. — Наглый семаргл позволил себе улыбку во взгляде. — Он везет на Русь волшебный меч базилевса Константина и легендарные алыберские камнеметы. И то и другое может сразить Чурилу…
Я отбросил блокнот в дальний край стола. Поднял утомленные глаза:
— Что вы говорите? Как любопытно… Я провел половину дня в судорожных поисках любых средств для борьбы с этим негодяем Чурилой — и вот вы являетесь ко мне далеко за полдень и будничным тоном заявляете, что волшебный меч и камнеметы уже приплыли на Русь!
— Прошу простить меня, новый хозяин. Я… не мог известить ранее.
— Что за чушь! Вам надлежало прийти на стадион и спросить меня. Ради экстренного случая я всегда готов прервать игру.
— Я не мог прийти на поле. Я был… с позволения сказать, стеснен в передвижениях.
— Ах, вы о пассатижах… Простите, любезный Берубой. Я, право слово, виноват перед вами. Ума не приложу… Как мог забыть? Вы, должно быть, провели в пассатижах несколько неприятных минут…
— Несколько часов, хозяин.
— …Но теперь, надеюсь, чувствуете себя лучше. Итак, продолжим. — Я обернулся к гигантской карте Залесской Руси, светившейся вдоль стены. — К нам приплыл алыберский купец с подарками. Он поможет нам достойно встретить Чурилу, не так ли?
— Да. Если суровый Сварог не перехватит его в пути. И не уничтожит вместе с мечом и катапультами.
— Сварогу тоже известно о волшебном грузе? Семаргл пожал плечами:
— Великий Сварог давно принял меры. В частности, он подослал к опорьевскому княжичу Рогволоду своего колдуна по имени Плескун. Этот Плескун очаровал молодого княжича дерзким замыслом напасть на караван в устье реки Сольцы. У Рогволода целая ватага — больше сорока воришек. Не зря княжича прозвали «Посвистом»… Коли не помешать, злодей-разбитчик разграбит купеческий поезд до наступления темноты.
— Если волшебный меч и алыберские катапульты попадут в руки княжича Рогволода…
— Они будут немедля переданы Сварогу. И разничтожены. Я сощурился на карту. Узенькая лента Керженца петляла в дремучих узольских лесах, насквозь прошивая земли четырех княжеств: Опорьевского, Вышградского, Глыбозерского и огромного Властовского.
— Что тамошние князья? Кто-нибудь может приструнить Рогволода Опорьевского и защитить алыберского купца?
— Суровый Сварог все предусмотрел. — Берубой со вздохом покачал головой; долгая русая прядь, сдерживаемая на лбу расшитой тесемкой, упала на лицо. — Ближайшее соседнее княжество — Глыбозерское — примыкает к землям Рогволода с юго-запада. Однако глыбозерский князь Старомир не сможет поспешить на помощь алыберам. Прошедшей ночью в его тереме невесть почему располыхался невиданный пожар — по слухам, был поджог. Старику князю нынче достает своего горя.
— Допустим. — Я медленно качнулся в кресле и нервно застучал пальцами по стальному подлокотнику. — А… другое соседнее княжество? Вот это, расположенное чуть севернее? Не желает ли тамошний властитель проявить отвагу и помочь несчастным обижаемым купцам?
— Вышградский князь Лисей тожде связан по рукам и ногам. В его землях назревает разборка племен: узолы и стожаричи вот-вот кинутся друг на друга с дрекольем. Лисею не позавидуешь: он молод, к тому же иноземец. Совсем недавно приехал из разрушенной Базилики — по слухам, плохо знает речь нашу и норовы народные.
— Печально. — Мой взгляд заметался по карте и остановился на гигантском светло-зеленом пятне, испещренном светлыми кружочками процветающих городов. — О! А как насчет Властовского княжества? Оно тоже не шибко далеко… У нас есть рычаги давления на тамошнего князя?
— Старый Властовский князь давно свергнут с трона и доживает свой век в нищете и отшельничестве, — негромко сказал Берубой. — Его зовут Всеволод. Он потерял власть двадесет лет назад. Он сошел с ума. Он — мой отец.
Я чуть не поперхнулся облепиховым соком. Поспешно достал из ящика салфетки. Берубой — сын свергнутого властовского князя? Стало быть — живой человек? А я-то думал — такой же виртуальный глюк, как мои вилочки…
— Мне было четыре года, когда престольское войско Ярополка подступило к стенам отчего Властова. Враги разрешили выпустить из осажденной крепости детвору. Так мы спаслись — я, мой брат Мечитур и сестра Рута-младеница. Нянька Матоха разрезала вышитый отцовский пояс на три части и дала каждому из нас по кусочку — для заметки…
— Итого — три кусочка?
— Так. То есть… не совсем так. Слыхал я, что недавно объявился в городе Ростке богатырь по имени Михайло, а по прозвищу — Потык. Он тожде утверждает, будто приходится сыном князю Всеволоду. Однако… отщепенец он: крещеный. Не иначе — злоумышленник и самозванец.
— Угу. Ну, бог с ним. Стало быть, нянька повязала вас обрывками тятькиного кушака, а дальше?
— Дальше — горше. Гордый Властов был взят и разграблен. Отца сослали в муторный Непроходим-лес на досмертное поселение. Нас, заплаканных малолеток, добрые люди устроили при божественных капищах. Рута попала ко двору Стрибога, а нас с братом Мечитуром отправили в далекую Татрань к доброму батьке Траяну… К тебе, хозяин.
Угу, я все ловлю на лету! Прежний Траян, почуяв в пацанах недурной генофонд, обеспечил им прекрасное образование. Должно быть, специально нанятые жрецы обучали парнишек фехтованию, верховой езде и кикбоксингу. Мальцы получали одни пятерки и по достижении совершеннолетия с блеском сдали экзамен на звание божественных семарглов — главных Траяновых слуг. Берубой стал огненным вуком, а Мечитур — ледяным. Теперь они служат воспитателю Траяну не за страх, а за совесть: Берубой сжигает врагов оранжевыми лазерами, а Мечитур параллельно вмораживает их в ледяные глыбы.
— Стоп-стоп! — Я вдруг встрепенулся. — А где ж твой братец? Почему не явился?
— Он… погиб, — раздался в ответ бесцветный голос дрессированного семаргла. — Во время битвы с Потравницей. Кто-то из Маринкиных боянов нагрезил волшебное солнце. Оно ударило брата. Я видел, как ему оторвало крылья. Я видел, как он упал на копья латников.
Шайссен! — как говорит мой жрец фон Кульбитц. Обидно. Сейчас бы у меня было два семаргла, а так — всего один! Я подскочил к сейфу, дрожащими руками достал коробку из-под кубинских сигар: там хранились два перстня, при помощи которых можно руководить семарглами. Так и есть: прозрачный оранжевый камень на кольце Огненного вука ровно и розовато светился. Бирюзовый самоцвет вука Ледяного был мутен и слеп, как дешевая финифть.
— Я не знал о гибели вашего брата. Сожалею, что огорчил вас, Берубой.
— Благодарю, не нужно. Я давно ни о чем не горюю. Ни об отце, ни о брате. Брат был жестокий негодяй и честолюбец. А отец — просто слабый человек, негодный князь. Он сошел с ума, принял чуждую веру. Все, что у меня осталось от него — сия глупая тесемка да никчемная златая цепь.
Узкой жесткой ладонью он приподнял волосы на лбу — я разглядел тонкую матерчатую полоску, завязанную вкруг головы семаргла. Невнятный узор вышивки: пляшущие головастики с женскими грудями…
— А цепь? И впрямь золотая?
— Нет. Одно название. — Он быстро вынул из-за пазухи и бросил на стол. Звонко громыхнув, тяжелая гроздь железных звеньев ударила о полированное красное дерево и, переливчато змеясь, подкатила ко мне.
— Это обычное железо, — разочарованно заметил я. — Не украшение, а какие-то вериги…
— Полоумный отец носил их несколько лет, не снимая. За это его прозвали калекой… или каликой.
— Они волшебные?
— Вовсе нет. Впрочем… благодаря этим веригам я приобрел странную власть над одним человеком. Его зовут боярин Катома по прозвищу Дубовая Шапка. Он — нынешний наместник во Властове. Когда отца свергли, вражина Ярополк посадил своего холопа Дубовую Шапку править вместо князя.
— Йорш тя двестидвадцать! — Я раздраженно отшвырнул скомканную салфетку. — Какого лешего вы умалчивали об этом до сих пор! Что же получается… Эта цепочка позволяет влиять на самого посадника Катому, который правит Властовским княжеством?! Вы это хотите сказать?
— Именно, новый хозяин. Дело в том, что Дубовая Шапка лет десять тому назад лишился дочери. Говорят, ее украли полуденицы. А потом Катоме было видение, что сыскать и выручить его доченьку сможет только некий человек с такой же грецкой цепью, как моя. Поэтому Катома готов сделать все, что я прикажу.
— Какого хрена вы молчали, Берубой! — Я привстал и начальственно хрястнул по столу ребром ладони. — Немедленно отправляйтесь к этому Катоме и влияйте на него! Колдуйте своей цепью! Добейтесь, чтобы он привел властовскую дружину к берегам Керженца и защитил алыберский караван от разбойника Рогволода!
— Я готов отправиться во Властов прямо сейчас, — нехорошо скривился семаргл. — Я буду в тереме Катомы через несколько мгновений. Однако… даже если Дубовая Шапка и впрямь послушливо выступит со вси люди своя и конница, то — прибудет к берегам Керженца лишь четыре дня спустя. Уж больно Властов далече, хозяин.
— О’кей, все понятно. — Я устало опустился на мягкие подушки трона. — Рыпаться бессмысленно, великий дядя Сварог все предусмотрел. В одном княжестве подпалил дворец, в другом спровоцировал межплеменную рознь. Потом с линейкой в руках просчитал все по карте — и успокоился, осознав, что больше никто в целом мире не поспеет на подмогу несчастному алыберскому купцу…
— Есть только один способ, — перебил Берубой. — Обратиться за помощью не к князьям, а к… разбойникам.
— Вы хотите сказать… к конкурентам княжича Рогволода? — произнес я медленно, улыбаясь все шире. — Договориться с соперничающей мафией? Хе…
Неглупо. Этот семаргл умеет мыслить стратегически! Мы сшибем лбами две разбойничьи банды — они крепко покоцают друг друга, а под занавес на усеянный трупами берег Керженца прилетят мои крылатые девочки с пулеметами. Они облегчат страдания раненых (путем добивания) и заберут волшебный меч заодно с могучими катапультами. Грандиозно задумано!
— Кто у нас есть из разбойников? — деловито осведомился я, потирая ладони.
— Помимо княжича Рогволода, на водах Керженца балуют еще две ватаги: Стыря Хлестаный да Мстиславка Лыкович. У каждого по пятку соратничков. Стыря — молод, хитер и неуловим. По слухам, иногда подрабатывает на старуху Мокошь. Мстиславка — тоже молод, однако туп и ленив. Ни на кого из божков не работает. Никто не знает, почему Мстиславку до сих пор не повесили. Говорят: везение.
Мстиславка Лыкович? Знакомое имя.
— Этот? — Я протянул Берубою фотографию полуголого подмигивающего Бисера.
— Именно. — Семаргл заметно вздрогнул. Кажется, впервые посмотрел на нового хозяина с уважением. — Это и есть Мстя Лыкович, залесский вор и разбитчик. У них с Посвистом, то бишь с Рогволодом Опорьевским, давнее соперничество: кто первей купца обидит. Завсегда друг дружку опередить стараются.
— Отлично. Начинаем действовать немедленно! — Я нажал кнопку; из-за двери выглянуло худое личико Ракии. — Объявите общий сбор. Всем срочно явиться ко мне в кабинет — кроме, разумеется, трицератопса. Форма одежды: летняя полевая. Патроны — боевые. Пора наконец напомнить миру о великом вебмастере.
Гремя сапогами, скрипя портупеями и толкая друг друга широкими плечами, подчиненные рассаживались за круглым столом. Дежурный референт Ракия, строго сжав пунцовые губки, застыла у входа с заряженным штуцером на плече — алый фригийский колпак лихо заломлен набекрень. Би-Джей, едва видимый за ворохом секретных бумаг, неодобрительно косился на разгоряченного и гордого Акундина (после моего ухода с поля витязь забил два мяча — теперь явился в кабинет с измятой клюшкой в руке и в грязных доспехах). Вила Текила, процокав по паркету каблуками, грациозно присела на краешек директорского стола, поместив упругий маленький зад прямо на клавиатуру. Семаргл Берубой пропустил сквозь нее прохладно-голубой взгляд и поморщился.
— Дамы и господа! Начинаем операцию по защите алыберского купеческого каравана от злобного княжича Рогволода-Посвиста. — Я звучно щелкнул гильотинкой для сигар, вмиг откусывая кончик гаванской «Petit Coronation». — Действовать будем в двух направлениях одновременно. Первая группа начинает охмурение будущего супермена, а ныне просто залесского тунеядца и бандита по имени Мстислав Лыкович. Задача: подбить его выступить против Рогволода. В эту оперативную группу войдут, помимо уже действующей разведывательной вилы Шнапс, еще два агента: вила Зубровка и ответственный жрец-координатор Отто фон Кульбитц. Есть вопросы?
— Яволь! Нихт фопрос! — радостно рявкнул барон, взмывая ввысь со стула. Ему явно нравилось злодействовать в одной команде с такими милашками, как Шнапс и Зубровка. Уверен, что эти арийские головорезы сработаются — благо даже внешне весьма напоминают звездный состав мюнхенского клуба «Динамо» образца 1939 года. Гут! Надо выдать им бело-голубые шарфы.
— Вторая группа — условно назовем ее «Торпедо» — займется греческим князем Лисеем Вышградским, — продолжил я, закуривая от каминной спички и косясь на Берубоя. — По данным нашего доблестного семаргла, этот Вышградский властитель малоопытен и занят другими проблемами. Однако… я уверен, что им можно манипулировать. Он молод и суетлив — это хорошо: стало быть, у него прогибистая психика. Нужно лишь очаровать его и подбить на войну с соседним княжичем Рогволодом-Посвистом. Этим займутся… — я выдержал паузу, вертя сигару в пальцах, — этим займутся волшебник Текила и рейнджер Ром. Капитаном «Торпедо» назначается ответственный жрец 1-й категории Акундин.
Путник Без Пристанища смутился, привстал, уронил стул и поклонился коллегам. Судя по прослезившимся глазкам в забральной щели, он был польщен. Темнокожая Ром лучисто улыбнулась витязю… Недаром играли в поло в одной команде.
— Суперзадачи команд просты, — улыбнулся я. — Бело-голубые во главе с фон Кульбитцем должны добиться того, чтобы волшебный меч Константина попал не в руки княжича Рогволода, а — к нашему будущему сверхгерою Мстиславке Лыковичу. Это понятно?
Фон Кульбитц мелко закивал рыжей головой, поспешно корябая карандашом в блокнотце.
— У «Торпедо» цель другая: не волшебный меч, а камнеметы. Нельзя допустить того, чтобы эти убойные механизмы достались княжичу Рогволоду.
Витязь Акундин выпрямился, решительно сжал кулаки в стальных перчатках. Фон Кульбитц ревниво покосился на него и сломал грифель.
— Итак, мы поглядим, кто сильнее — «Динамо» или «Торпедо». Команда, которая первой справится со своей задачей, получит множество памятных призов. В том числе победителю достанется… — я вдохнул любекса, зажмурился и ловким движением фокусника вытянул из пустоты треугольный кусок алого бархата, — …достанется сей почетно-переходящий вымпел. Условия соревнования понятны? Тогда — за работу, товарищи. Жрецы-координаторы остаются здесь, а вилы отправляются на задание. Dismissed.
Ну зачем, зачем стартовать прямо в окна? — ведь тонированные стекла, разлетаясь, ранят окружающих осколками! Зачем, к примеру, виле Зубровке понадобилось вылетать из-за стола, выжигая при этом кресло, на котором только что сидела? Неужели Текиле так уж необходима была дымовая завеса и молниевый шлейф? Я понимаю: любая уважающая себя вила должна отбывать на боевое задание максимально эффектно. Но ведь — офисная мебель нынче недешева! А в моем кабинете ее снова придется менять…
В задымленном офисе остались жрецы-координаторы, Би-Джей с Берубоем да дежурная Ракия. Она по-прежнему стояла у дверей навытяжку (прогнувшись в узкой спине и гордо выпятив грудь, двояко торчавшую под сорочкой) — но заметно побледнела от обиды: терзалась, что ее не пустили на боевое задание.
— Позволь заметить, о, повелитель, — недовольно поморщился Би-Джей, разгоняя дым подолом пурпурной хламиды, — не напрасно ли ты отправил почти всех вил на задание… А кто будет охранять замок? Напомню: ужасный Индрик-день еще не закончен! Вход в твою пещеру до заката открыт для любого незваного гостя.
Будто в доказательство его правоты снаружи вдруг истошно завыла сирена — что-то часто застрекотало, оглушительно и злобно: я узнал раздраженный голос зенитных пулеметов Мобильной Избы. Ой… видать, внезапное случилось… Воздушная тревога! Комплекс С300 сработать не успел: чужеродный объект, вторгшийся в наше воздушное пространство, шел слишком низко. Прошмыгнув над водой подземного озера, инородный объект — а это был гигантский (на трехметровой рукояти) крылатый колун класса «земля-земля» — вильнул в сторону от заградительного зенитного огня и взмыл прямо к окнам моего пещерного офиса!
Разметав пластиковые жалюзи, ворвался в кабинет! Бу-бух! — гулко шарахнул доброкалиберный штуцер Ракии: меткая пуля отшибла крылатому топору кусок рукояти — колун вильнул под потолком, злобно рыкнул и — выровняв курс, устремился к моему столу! Покушение… Покушение на Траяна! Сделайте что-нибудь!!!
— Надень перстень! — неожиданно высоким голосом взвизгнул Берубой и неловко повалился с кресла на пушистый ковер. Я протянул руку к сигарной коробке — нет… не успею. Топор гремливо приближался, с лету сбривая хрустальные люстры — одна за другой, они красиво рушились за ним следом. Еще миг — и тяжкий томагавк раскроит мне череп…
К счастью, умница Ракия успела перезарядить штуцер. В том, что она не промахнется, сомнений не было. Бу-бух! — вторично жахнул длинноствольный агрегат: тугое эхо врезало в стены, дробя штукатурку: пуля радостно чирикнула и с маху вынесла крылатому колуну топорище. Железная чушка сорвалась и закрутилась в воздухе, мелькая широким лезвием… ужас! Она все равно летит мне в голову!
К счастью, благодаря меткому выстрелу секретарши, я выиграл время: выхватил из коробки огнистый перстень семаргла и, жестоко обдирая кожу, насадил на первый попавшийся палец.
Вовремя. Долговязое тело Берубоя, распластанное на ковре, вспыхнуло и словно растворилось в воздухе: семаргл стал полупрозрачным — и летучим, как облако разогретого газа! Вмиг обдало жаром: огненный вук метнулся наперерез топору — по стенам мелькнула крылатая тень — без труда, легко и почти вальяжно заслонил меня плазменным телом. Тяжелая обостренная чушка колуна влетела в это мерцающее облако и… увязла в нем, замедлилась и размякла, растеклась черно-оранжевой кляксой расплавленной стали. Семаргл стряхнул окалину и брызги с виртуальной брони и — медленно повернул ко мне стеклистое собачье лицо с бело-зелеными звездами вместо глаз… Тяжко помахивая крылами, жуткий полызмей висел под потолком (ух ты! сквозь мутное переливчатое тело видна картинка Варгаса на стене); кажется, он улыбался мне широкой зубастой пастью.
Фон Кульбитц и Акундин восхищенно уставились на летающего пса. «Спасибо тебе, милая собачка», — подумал я и поспешно сорвал перстень с пальца. Огненный вук дрогнул, мутная плечистая фигура потемнела, скукожилась — и Берубой обрушился вниз, на ковер. Больно, должно быть, ударился…
— Умоляю: не снимайте перстень, когда я в воздухе, — простонал он, отползая к креслу. — И не сдергивайте так быстро. Это болезненно…
Я нагнулся и поднял с ковра полуметровый обломок деревянного топорища. Пальцы скользнули по занозистым зарубкам — здесь вырезаны какие-то буквицы, некая надпись!

«ЕЩЕ ВЕРНУСЬ. У МЕНЯ ЕСТЬ НОВЫЙ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ. ЗОВУТ МЕЧИТУР. СКОРО ПРИШЛЮ ЕГО. ЖИВИ И БОЙСЯ, ПОДЛЫЙ ВАСИЛИСК ТЕШИЛО» —

вполголоса прочитала Ракия, заглядывая из-за плеча. Я расхохотался. Это ж весточка от Потравницы! Она отослала обратно мой собственный крылатый колун. Остроумная шуточка.
— Совсем не шутка, мой новый хозяин, — спокойно заметил Берубой, расслабляясь в креслах. — Сколько я могу судить, в плену у Потравницы находится мой брат — Ледяной вук Мечитур. Видимо, она подобрала его раненым — выходила и очаровала. Теперь он будет работать на нее. А сие отнюдь не смешно.
Я не успел ответить.
Ярко вспыхнул боковой монитор: из густой зелени вынырнуло взволнованное личико Шнапс — легкий румянец на щеках, черная пилотка сбилась набок.
— Срочно запрашиваю штаб! Соедините с хозяином! Это рыцарь Шнапс, — зашептала она, часто оглядываясь через плечо. — Фюрер, у меня осложнения. Объект «Мстислав» приближается к неопознанной хижине… Здесь чудовищный магический фон! Я опасаюсь следовать за ним. У меня горят крылья…
— Где вы находитесь?! — выпалил я, подлетая к столу и врубая «Витябьск». — Сообщите координаты! Что за хижина? Откуда магифон?
— Я в Непроходим-лесу, неподалеку от Рысьей Опушки, — затараторила Шнапс, нервно тиская «шмайссер» и пригибаясь под ветви густого ельника. — Объект только что прибыл сюда из селения Стожарова Хата. Он перемещается верхом, без сопровождения. Движется с довольно большой скоростью к лесной хижине… Я следовала за ним до тех пор, пока не ощутила резкий рост напряженности магиполя. Это подозрительно… Повсюду локальные очаги рифмованного пси-излучения, и эти очаги… они передвигаются!
— Я признал хижину, — простонал Берубой, подходя к экрану. — Там живет мой отец, князь Всеволод. Мстиславка едет к нему! Он его бывший холоп… Должно быть, отец его вызвал.
— Какие будут указания, хозяин? Здесь становится опасно… Кажется, в этом районе сосредоточено несколько высокоэнергетичных волшебных существ! — Встревоженный голос Шнапс едва пробился сквозь шорох внезапных помех.
— К вам идет подкрепление, ефрейтор Шнапс! — быстро ответил я, щелкая кнопками. — Включите камеру слежения! Покажите нам хижину!
Что такое? Шнапс не ответила: беззвучно скользнула вбок, перекатываясь по сырой хвое: я успел заметить, как розовый пальчик вилы мягко сдвинул предохранитель на ребристом боку «шмайссера»…
— Фрау Шнапс! Дас ист жрец-координатор Отто фон Кульбитц! Немедленно отвечайт! — взвизгнул барон. Берубой протянул долгую руку и заткнул ему рот. И правильно: крылатому ефрейтору теперь не до разговоров. Я поглядел на монитор и понял, в чем дело. Невдалеке от притаившейся вилы шевельнулись кусты: на лесную тропинку неторопливо вышел… белый волк. Абсолютно седой. Точнее — серебристый; зверь был молод и раскормлен. Желтый взгляд скользнул поверх кустов… Нервно зевнув, хищник отвернулся и внимательно посмотрел вдаль — в сторону Рысьей Опушки.
— Сторожевой волчак Стожара, — шепотом пояснил Берубой. — Видать, батька Стожар тоже приглядывает за хижиной моего отца… Зачем?
— Волка не трогать, — жестко скомандовал я в микрофон. Вила Шнапс с видимой неохотой опустила настропаленный «шмайссер». Я поглядел на экран и присвистнул: вслед за волком из зарослей выбралась… молодая дивчина: долговязая и совершенно обнаженная! Волк даже не обернулся. Между тем было на что поглядеть: барышня выглядела необычно. Я умолчу о ее обнаженных прелестях: вовсе не это бросилось в глаза, а… Во-первых, цвет волос. Волосы были совершенно седые — молочно-белая коса болталась вдоль спины. Во-вторых — кожа на спине и плечах блестела, как тончайшая мелованная бумага: порой казалось даже, что насквозь синевато просвечивают внутренности… Однако по-настоящему я испугался, когда девушка обернулась — и все увидели, что… ее маленькое лунное личико залито ровным голубым светом. Это лучились глаза. Они были пронзительно-сиреневые — кажется, лишенные зрачков. Легендарно синеглазые персонажи кинофильма «Дюна» отдыхают — до девочки им было далеко.
— А вот и Стожарова лошедева. Она же лошалица. Она же кобылинья, — неприязненно заметил Берубой. — Причем неприкрытая, в первозданном образе. Стало быть, не догадывается, что за нею приглядывают… Умница твоя вила, хозяин: ловко упряталась.
Молочная девчонка приблизилась к волку, протянула руку и… схватила зверя за холку. Быстро забросила ногу — села верхом! Через миг необычная всадница уже скрылась в зарослях орешника. Вила Шнапс тут же вскочила: чуть подпрыгнула, и — плавно взлетела, сухо проблестев стрекозьими крыльями (перед глазами зрителей снизу вверх проплыли тяжелые шнурованные ботинки). Монитор погас на миг и снова прояснился — включилась камера тактического обзора: теперь мы смотрели на окружающее глазами Шнапс. Странно, замечу я вам, смотреть на мир глазами женщины. Тем более если эта женщина сделана из гиацинтовой пыли, а глаза ее — бледно-голубые и жестокие, как у дочери норвежского викинга.
— Вижу хижину, — доложила Шнапс, свысока оглядев окрестности. Должно быть, забралась на вершину сосны и решила продолжить наблюдение отсюда: изображение укрупнилось — теперь на экране, и верно, можно разглядеть сквозь завесу ветвей черную крышу крохотной избушки. А вон и «объект» показался: желто-оранжевая точка мелькнула на лесной тропе: огненно-рыжий жеребец и полуголый всадник. Я и не знал, что Мстиславка так ловко катается верхом! Еще минута — и подскачет к избушке старого князя Всеволода.
— Опасность! Прячься! — вдруг взревел Берубой и, подскочив к экрану, ткнул пальцем куда-то в небо: — Железный ворон! Это нападение!
Вила Шнапс вовремя кувыркнулась с ветки: из поднебесной голубизны выпрыгнула черная крылатая тень! Ударила совсем рядом — взвизгнули острые крылья, бодряще прозвенели жарко навостренные когти!
— Гвождевран! Сварожья птица! — рычал Берубой, в бессильной ярости прыгая перед экраном. — Уводить, уводить надо виду! Заметили ее!
Экран дернулся, сухо треснула злая очередь: падая спиной вниз, Шнапс успела резануть по стальной птице из «шмайссера». Брызнула древесная крошка — в объектив ударило сорванной хвоей, тучей вспыленной коры; бешено замелькали обломанные ветки.
— Есть! Зацепила! — взревел Берубой; экран судорожно мотнулся вбок, догоняя взглядом летучую цель — и вослед черному пятну жадно потянулись белесые ниточки трассирующих пуль: ура! жиганула-таки по крылатой твари! Гвоздевран дернулся, болезненно расперил крылья: хлестнуло искрами, посыпались осколки рваного металла! Вот-вот задымится, как подстреленный штурмовик!
— Немедленно уходите на базу, — прохрипел я в микрофон. — Вила Шнапс, вы слышите? Выходите из боя и возвращайтесь на базу. Это приказ!
Траянская конница мне в дисковод! В небе сверкнула еще одна вороненая молния! — это второй ворон-убийца вывалился на бедную вилочку из звенящего зенита… Прогудел как камень! Будто вороненый диск циркулярной пилы провизжал над черной ефрейторской пилоткой — к счастью, Шнапс успела распахнуть узкие крылья: грациозно нырнув под ветку, юркнула в темный подлесок. Кажется, ушла…
— Нашумела, дура… — простонал Берубой. — Больно трескучая у нее игрушка. Теперь все в округе знают, что Траян интересуется отцовской хижинкой.
— Да не только Траян, — заметил Би-Джей. — Любопытных и без нас хватает. Лошедевы Стожара, железные вороны Сварога, а теперь вот еще дождь собирается — стало быть, старуха Мокошь под надзор берет всю окрестность…
— Что же такого любопытного в этой гнилой избушке? — Я в растерянности задержал руки над клавиатурой. Ну-ка… подключимся к местному серверу. Я вошел во Всемирную Волшебную Вязь и набрал адрес хижины: ввв.залесье.властов.кня/леса/непроходим/отшельники/всеволод. Комп на миг призадумался и… выдал небывалый ответ:

СЕРВЕР ПО ЭТОМУ АДРЕСУ НЕ ОБНАРУЖЕН

Я тряхнул головой, не веря очам. Возможно ли такое? В этой избушке нет домового?!
— Ничего удивительного, — заметил Берубой. — Я же сказал, что мой отец принял веру Триединого Бога… У него в жилище есть икона. Домовые этого не выносят.
Ха! Вот в чем дело-то. Небось поэтому и Шнапс не смогла приблизиться к домику. Видать, там целая толпа волшебных соглядатаев кружит вокруг избушки — волки, лошедевы, вороны — и никто не в силах разузнать, о чем теперь будет говорить старый умирающий князь Всеволод с молодым балбесом Мстиславом Лыковичем…
…Беседа завершилась через четверть часа. Вила Зубровка вела прямую трансляцию из зарослей крапивы (стальные вороны на нее почему-то не нападали; возможно, Сварожьих птиц отпугивала крапива — а может быть, сшестеренный ракетомет, тяжело болтавшийся у Зубровки за спиной). Черно-белое зрение троллицы отчетливо фиксировало детали. Вот — Мстислав, встревоженный и бледный, выскочил из хижины… К нему кинулся пожилой дружинник в блестящем шлеме, начал трясти за плечи, что-то выспрашивать… Бисер отвечал, видимо, несвязно — и все разглядывал какую-то тряпицу в руках, издали похожую на обрывок бечевки.
— Суперзум! Максимальное увеличение на бечевку, — скомандовал я. Изображение укрупнилось: так и есть! Би-Джей кратко охнул; Берубой качнул долговолосой головой: в руках Бисера был обрывок вышитой тесемки с пляшущими грудастыми головастиками!
— Я все понял, — пробормотал семаргл, отворачиваясь от экрана. — Отец вздумал помирать.
— Точно! — подхватил Би-Джей, возбужденно елозя в креслице. — Видать, старый князь завещал этому голодранцу Мстиславке отыскать наследников — то есть тебя, Берубой, с братцем твоим Мечитуром. И сестрицу вашу Руту. А обрывок тесьмы для заметки дал…
— Фокус — на лицо Мстислава! — приказал я. Изумленно приподнял брови: рожа Бисера была… мокрой. Должно быть, от пота? Во всяком случае, никогда прежде не видел этого панка в слезах.
Вдруг… Бисер тряхнул мокрыми волосами и рывком сунул тесемку за пазуху. Вскочил с бревнышка — зачем-то выхватил из костерка пылающую головню… Вместе с толстым дружинником они… подожгли хижину. Bay! Дым поднялся высоко над черными пиками сосен. Видимо, Берубой прав. Помер старый князь Всеволод. Причем кончина его произвела неожиданно сильное впечатление на психику Бисера. Поразительно! Я не догадывался, что мой приятель столь восприимчив к чужим проблемам…
— Докладываю, пан Штефан: обжект заединился с двумя дружинниками и начинает удаление от сгоревшей избушки. — В стереодинамиках раздался громовый шепот Зубровки; она по-прежнему сидела в крапиве у опушки — замерла, не отрывая глаз от окуляров стереотрубы. — Кажется мне, пан, что наш обжект сильно встревожен. Постоянно расспрашивает дружинников о почившем князе Всеволоде и его детях… Я слышу обрывки фраз, пан хозяин.
— Это дружинники старого Всеволода, — хмыкнул Би-Джей. — Неужели они теперь заодно с оборванцем? О! Глядите: Мстислав то и дело достает из-за пазухи тесемку!
— И внимательно разглядывает вышивку, — заметил Берубой.
Я промолчал. Тяжко раскачиваясь в железном кресле, призадумался. Далеко-далеко от теплой гористой Татрани, от моего уютного подземного офиса по сырому и страшному славянскому лесу ковылял мой друг Мстислав Бисеров. Он был за тысячи Километров отсюда. Я глядел на него глазами летучей вилы-разведчицы, я созерцал изображение на сверхплоском мониторе «Эппл» — и видел полуголого, ободранного человечка, бодро шлепавшего по размокшей дорожной грязи. У Бисера не было коктейлей и джакузи, не было юных служанок и огненных семарглов. Его сопровождали не мудрые жрецы — а пара голодных дружинников в заляпанных кольчугах. Позади не боевой трицератопс вышагивал — понуро плелся рыжий жеребчик, груженный мокрыми тюками с поклажей. И все же — мой друг М. Бисеров не унывал. Он шел и гордо улыбался мокрым придорожным лопухам. Будь я проклят! Вы слышите эти ужасные звуки? Так и есть: Бисер в голос напевает нечто рок-н-ролльное!
Непотопляемый. Homo titanicus, человек-атомоход. Он не унывает — и более того: всерьез планирует влезть с грязными босыми лапами в большую политику. Судите сами: мой приятель, похоже, всерьез загрузился благородной идеей отыскать осиротевших наследничков Всеволода — и, чего доброго, вернуть им утерянное княжество! Причем — вернет ведь, если захочет…
Нет! Это не входит в мои планы. Бисера ждут иные великие дела: негоже ему отвлекаться на расшитые тесемочки. Он только зря потеряет время: кому нужны эти наследники? Необходимо срочно переключить нашего оборванного супермена на борьбу с Рогволодом! Иначе не видать волшебного меча.
Я знаю, как это сделать. Нужно подослать Бисеру записку с известием о приближении алыберского купца. И намекнуть, что купеческий груз охраняется всего-то горсткой тщедушных арбалетчиков… Что отбить его не составит труда! — а иначе лентяй Бисеров и задницы не оторвет от шезлонга. Уж я-то знаю, чем можно привлечь нашего брата студента. Есть такое слово — халява…
— Полковник Берубой! Настала ваша очередь послужить родине. — Я решительно протянул руку к коробке из-под сигар. — Приказываю вам замаскироваться. Притвориться скромным почтальоном. И — «случайно» встретиться с Мстиславкой на узкой лесной дороге. Задача проста: не вызывая подозрений, косвенно донести до Бисера информацию о приближении каравана. Заинтересовать драгоценным грузом и спровоцировать на конкурентную борьбу с Рогволодом Опорьевским.
Неторопливо и почти нехотя семаргл поднялся на ноги. Скрестил на груди мускулистые длани и молвил бесцветно:
— Понял тебя, новый хозяин. Я готов. Можешь надевать перстень.
Я посмотрел на него и поморщился:
— Э… нет, батенька! Вовсе вы не готовы! Ваш виртуальный облик никуда не годится. Я же сказал: надобно маскироваться. А вам ведь только дай — сразу превратитесь в жуткого огненного кобеля с зелеными звездами в очах! Так дело не пойдет. Будем менять имидж, любезный вы мой!
Строго поглядев, я позвонил в колокольчик:
— Ракия, ласточка моя! Проводи полковника Берубоя в цех для переодевания семарглов. Сейчас мы будем на него разные ультрасовременные маскировочные феньки навешивать. А то привыкли, понимаешь, рассекать в огнистом зареве на пламенеющих крыльях. Жар-птицы хреновы! Только народ пугают…
Я невозмутимо доел маракуевый йогурт и, отставив креманку на крышку аппарата искусственного дыхания, надел резиновые перчатки. Собрал волосы в хвостик, замотал обрывком бинта. В гигантском монтажном цехе было светло: искусственное розоватое солнце высоко стояло в стрельчатых окнах. Огненный вук Берубой, тихо грезя в объятьях общего наркоза, дремал на операционном столе. Он уже находился в своей боевой ипостаси (я надел оранжевый перстень под эластичную перчатку). Распластав по монтажному столу полупрозрачные крылья, мерцающее тело широкоплечей узкобедрой твари вытянулось на белоснежной простыне — отовсюду, шурша проводами, прильнули к нему датчики; разбухли тонкие шланги, забулькала в резервуарах искусственная кровь… Тихо светятся черно-зеленые мониторы: температура и давление в норме. Любексовой пыльцы — я потянул носом сладкий воздух — тоже до хрена. Все готово к началу операции.
Би-Джей выжидательно глянул поверх хирургической маски. Ракия, часто дыша из-под марлевой повязки, звякнула зажимами Кохера. Я кивнул и, жестко взявшись за рукоять лазерного скальпеля, сделал первый надрез.
Мгновенно закипая под лазерным лучом, забулькала пси-материя: вонючие дымки потянулись вверх, к слепящим софитам. Ловко орудуя скальпелем, я отделил от остального тела верхнюю пластину золотистого панциря. Мягко отогнув край, зацепил титановым крюком — Ракия дернула рычаг, включая лебедку. Сочно похрустывая, роняя тягучие капли слизи, виртуальный нагрудник семаргла отделился и поплыл на тросах вверх, под потолок цеха. Отлично… Берубою больше не понадобятся эти блестящие доспехи. Противомолниевая кольчуга, набранная из драконьих чешуек, тоже не нужна: слишком блестит на солнце. А вот туманный наволок (пузырчатый плащ, прикрывавший спину) можно оставить: он нетяжелый, неброский, но полезный — прекрасно маскирует в сумерках.
Вместо яркой огнистой брони я напылил на тело Берубоя толстый слой жидкого мелоцемента, заваренного на микроскопических осколках самых мягких и цепких рифм. Мелоцемент — мое собственное изобретение. Я загодя наколдовал из цветочной пыльцы целую бадью этой бесцветной массы, состоящей из активных (желательно мужских) рифмомолекул, соединенных ковалентными дактилическими связями. Если хотите, попробуйте при случае начародеить граммов пятьдесят мелоцемента в домашних условиях: достаточно поднести к губам стеклянную пробирку или колбу, вдохнуть полную грудь гиацинтовой пыли и на выдохе очень быстро нашептать в колбочку возможно больше несвязных зарифмованных звучков (например: «аметистовый-остролистовый-каменистые-цветистые» и т. д). В результате in vitro вы получаете сухой мелоцемент, пригодный для изготовления полиморфического раствора (замешивать лучше на алкоголе; я использую коньяк). Намазав тело таким раствором, вы можете принимать любой облик: достаточно лишь произнести ключевое слово — из мозаичного месива рифм сразу выделится конкретный цвет, сгустится конкретная форма. Мелоцементный камуфляж никогда не застывает намертво: минуту назад вы были каменистые и мглистые, а через миг уже — цветистые и бархатистые… Своего рода технология «стеле» — только магическая.
Модернизировав броню, я взялся за вооружение. Не раздумывая, отсоединил закрепленный на левом плече перуномет залпового огня — слишком громоздкий и шумный. Потом хирургической циркулярной пилой вырезал из бедра имплантированный самострел, метавший короткие ядовитые шипы-«труны» (Би-Джей по старинке назвал это устройство «подтрунилом»; я заметил, что сие есть генератор нервно-дестабилизирующих импульсов). Пришлось отказаться от тяжеловесного бузинного посоха (усилитель харизматического поля); я также отверг высушенную лапку белого грифона (генератор лиха или, на хакерском жаргоне, «дизизер») — лапка обладала слишком экзотическим магиполем и мгновенно отображала семаргла на всех враждебных радарах.
Из прежней амуниции по-настоящему мне понравилось только базовое оружие Огненного вука: лазерный аннигилятор или, по-местному, «полызмейка». У Берубоя было аж две полызмейки — по одной в каждой турели. Смертоносный агрегат не давал осечек или промахов; он был снабжен архаическим, но дико эффективным устройством предварительного наведения на цель: из прицельного устройства выстреливал маленький, почти невидимый путеводный клубочек. Стремительно разматываясь, он вмиг долетал до цели — и по тончайшей ниточке сразу отсылался мощный лазерный луч.
К сожалению, полызмейка тоже была довольно громоздкой: пришлось оставить только одну из двух лазерных пушек. Левая турель семаргла осталась совершенно свободной и отныне выглядела как обычная человеческая рука. А вот на правую турель Берубою придется, видимо, накинуть плащ или дорожный мешок — дабы скрыть недобро торчащее дуло.
Слой мелоцементной брони существенно увеличил массу семаргла, посему пришлось избавить его карманы от всякой ерунды вроде магических снадобий, бронебойных кинжалов и проч. Я оставил только складную медвежью рогатину (зажим «Охотничий»), потайной засапожный нож (вспомогательный прободатор), накладные железа (наручники) и мешочек с сон-травой (аэрозоль «Греза»).
Из доброй дюжины волшебных колец выбрал одно. Маленькое, изящное — с темно-желтым иероглифом (золотая крылатая собака на антрацитово-черном фоне). Би-Джей объяснил, что это т. н. «Чуткий перстень» — своего рода изотопный маяк. Весьма дорогостоящий прибор. Позволяет не только определять точное местонахождение владельца, но и чувствовать его настроение. Каждую секунду перстень отсылает мне, великому вебмастеру Траяну, энергетический импульс, по насыщенности которого можно было судить о состоянии человека, носившего кольцо на пальце.
— Этим маячком нужно снабдить моего друга Бисера, — улыбнулся я. — Мы должны знать, что на уме у будущего супергероя.
— Но как мы это сделаем? — Водянистые глаза Би-Джея выразили недоумение. — Как передадим перстень? Если просто подарить оборванцу драгоценный волший предмет — это немедля вызовет подозрения у Сварога! Сварог проймет тотчас, что мы почему-то заинтересованы во Мстиславке — и разничтожит его.
— Мы не будем ничего передавать. — Я похлопал жреца по плечу. — Бисер заберет все сам. Нормальная человеческая реакция на блестящие феньки. Шутка ли: золотой перстак, небось от Версаче!
Посмеиваясь, я стянул резиновые перчатки. Операция по перевооружению Берубоя успешно завершена. Теперь огненный вук похож на простого смертного: благодаря мелоцементу выглядит как симпатичный молодой почтальон. Как бодрый Лохматый мессенджер (есть такой клан велосипедистов на цивилизованном Западе — за деньги срочные пакеты развозят по офисам). Темный дорожный костюм, белый пояс стожарича на накачанных бедрах, тяжелая торба в правой руке… А в торбе — берестяное послание от алыберского купца Саула с известием о скором прибытии каравана с секретным грузом.
Берубой, медленно отходя от наркоза, зевнул и вяло мотнул головой — присел на край операционного стола, разглядывая новый костюм. Я подошел и, быстро протянув руки, собрал его светлые волосы в толстый хвостик. Завязал на затылке обрывком бинта. Вот так, мой мальчик. Семаргл должен хоть немного походить на своего великого хозяина. Гордись, парень! У тебя отныне тоже будет понитэйл. А еще — я щелкнул пальцами, высекая из пахучего воздуха горячую искорку мягкого золота — еще у тебя будет серьга в ухе! Просто так, для красоты. Подарок от нового хозяина.
Семаргл поморщился, вытирая кровь, выступившую на мочке левого уха. Потянулся, хрустнув ремнями невидимого бронежилета, осторожно подвигал прозрачными крыльями.
— Все в порядке, новый хозяин. Чувствую себя получше прежнего.
— В таком случае — желаю успеха, полковник! Ваши позывные: «Стелc-1». Передайте моему другу Мстиславу послание и Чуткий перстень — а затем немедля возвращайтесь на базу. — Я предусмотрительно отступил на несколько шагов, зажмурился и скомандовал: — Dismissed.
Огненный вук стартовал практически бесшумно. Не выбивал окон, не подпаливал ковровое покрытие. «Стелс-1» просто растворился в воздухе. И сразу — зудящей, звенящей тяжестью налилось плазменное кольцо у меня на пальце. Ух, отяжелело! Рука едва поднимается… Оранжевый камень стал желтым и мягким, как солнечное желе, — теперь он светился изнутри, неровными кольцами разбрасывая вокруг мелкие брызги золотистых бликов.
— Повелитель! Тревога! — Из грохота распахнувшихся дверей вывалился железный и громокипящий Акундин. — Там!.. вила Ром!.. сообщает из Вышградского княжества…
Задыхаясь, скользя по кафелю монтажного цеха, он бросился ко мне через весь зал — длинные ножны путаются в ногах, зеленый шарф с эмблемою «Торпедо» яростно болтается на шлеме. Я раздраженно шагнул навстречу:
— Что стряслось? Как вы входите, Акундин? Вы забыли об этикете!
— Прости, о, повелитель. — Витязь поспешно кивнул шлемом (поклонился). — Вила Ром сообщает из Вышградского княжества… Там такое творится! Повсюду кресты! Капища рушатся!
Не снимая белого халата, я прыгнул в железный трон — референт Ракия вцепилась в спинку кресла и, рывком оторвав от пола, потащила к лифту. Через минуту я уже был в кабинете: вытаращив глаза, уставился на экраны мониторов, ожидая увидеть нечто ужасное. Ух ты… сие незабываемо. На экране вздымались, упруго волнуясь и покачиваясь… влажные негритянские титьки. Они выпирали прямо в объектив из-под намокшей белой маечки. Я восхищенно покачал головой. Видимо, камера была неверно сфокусирована…
— Выше камеру, — неохотно скомандовал я. Изображение сдвинулось: выяснилось, что белая маечка облегала тело встревоженной вилы Ром. Темнокожая вила сидела по пояс в речной воде, затаившись в прибрежной осоке. В руке поблескивал широкий клинок мачете. Сквозь курчавую завесу мокрых волос блеснул перепуганный черный взгляд.
— Масса Стив! Масса Стив! — затараторила Ром (мои глаза сразу заболели от слепящего сверкания зубов). — Это вила Ром из команды «Торпедо»! У меня тут такое! Всяко разно непонятно, масса Стив!
— Спокойно, рейнджер Ром! — сухо оборвал я. — Докладывайте по порядку.
— Нахожусь возле деревни Санда, масса Стив! — зашептала Ром, бешено вращая глазами. — Здесь катастрофа! Кто-то уничтожил все серверы в округе! Целый район выбит из Вязи! Вы просили установить наблюдение за князем Лисеем Вышградским — ответ отрицательный! Я не могу, масса! К деревне подойти невозможно — там кресты!
Я понимающе кивнул. Неудивительно… Помнится, новоприбывший властитель этого княжества родом из Базилики. Видимо, князь Лисей — крещеный.
— Это еще не все, масса Стив! — выпалила мокрая мулатка, нервно помахивая мачете. — Кто-то разрушил чтище Мокоши! Насмерть зарубил старую жрицу! Распугал всех русалок на реке Санде!
— Видимо, дела рук нового князя… — задумчиво прогудел из-под забрала глубокомысленный жрец Акундин.
— Не думаю, — усмехнулся я. — Едва ли князь Лисей настолько глуп, чтобы заваривать кашу в собственной вотчине. Скорее всего… здесь снова замешан Сварог. Ему нужно нейтрализовать князя Лисея. Выбить его из игры — хотя бы на пару дней. И знаешь зачем?
Акундин попытался пожать плечами, закованными в ржавую броню.
— Затем, что через земли этого княжества скоро будет проходить Чурила! Сварог делает все, чтобы его внучек двигался без задержек. А иноземный князь Лисей может сдуру выступить против Чурилы — вот Сварог и принимает превентивные меры… Вносит хаос и энтропию.
— Масса Стив! Масса Стив! А что мне делать? — Вила Ром нетерпеливо тряхнула влажной прической; в ушах колыхнулись тяжелые неравновеликие серьги.
— Что делать? — Я поднял брови. — Сидите в воде и продолжайте вести мониторинг. Если покажется князь Лисей…
— Броситься и зарубить насмерть? Правильно, масса Стив?
— Не совсем. Просто сообщите мне, как только он выйдет за пределы деревни. Да, и еще… — Я строго покачал головой. — Снимите эту майку и наденьте нормальный купальный костюм. Иначе через пять минут здесь будут все окрестные рыбаки мужского пола в возрасте от 15 до 75 лет…
Она быстро кивнула, зажала мачете в зубах, и вдруг…
— Да не сейчас… не сейчас снимайте! Подождите хоть, пока я отключусь! — взревел я, из последних сил вырубая монитор. Безобразие! Тяжело все-таки с ними, с молоденькими рейнджерами. В этом смысле старухи, бесспорно, менее разнузданны.
Проклятая Ром! Когда она задрала свою маечку, я успел заметить… да-да. Опять стоклятый пирсинг на пупке! Как странно смотрится он на лиловатой коже — совсем не так, как на нежно-розовом, чуть золотистом от искусственного загара, впалом животике Ники… Что такое… опять?! Это болезнь мозга. Я что же, не могу не думать о ней? А?
Лихорадка по имени Ника. Вы думаете… я здесь развлекаюсь, в игрушки играю? Нет, друзья мои: я лечусь. Только Древнерусская Игра помогает хоть на время позабыть об этой крылатой твари с пирсингом в маленьком пупке. И никто. Никто из моих очаровательных вил, никто из тупых жрецов не поймет, чем болен великий вебмастер… Даже ты, Ракета. Эге, парень… ты что, по-прежнему сидишь в джакузи?
Я и не заметил, как спустился на третий этаж, в оздоровительный комплекс. Здесь светло и уютно: тихо мурлыкает из-под потолка разблюзованная чужими ремиксами пани Богушевич. Да автоматический полотер, успокоительно попискивая зелеными лампочками, ползет по искрящейся плитке. Да торчит из бурливой воды бритая башка сребрского юнака Ракеты — и слышно, как голый головорез напевает себе под нос:
— Славей птичка мала. Сваком щасте дала…
— Привет, дружище Ракета. — Я похлопал его по наждачно-сизому темени. — Как дела? О чем грустишь?
— Стефане! — обрадовался юнак, блеснул крупными зубами. — Ты очнулся? Слава Богу.
— Я то очнулся. А тебе, как и прежде, мерещится вокруг холодная гулкая пещера? Или все-таки угостить стаканом мартини?
Ракета поморщился.
— Я расскажу тебе, Стефане. Нет никакого дворца! Поверь мне. Два часа ты лежал в позабытьи, улыбался и бредил. Я будил тебя, но ты не отзывался.
— Опять старый глюк… Послушай, добрый юнак! — Я присел на мраморный бортик и взял его за крепкое предплечье. — Хватит тебе сидеть в ванне. Пойдем наверх: покажу тебе библиотеку и кинозал. Или хочешь: забьем на все болты и — айда гонять по озеру на джет-ски! А? Как идея? Развеемся!
— Я бы рад, да не могу, — угрюмо буркнул юнак. — Стены каменны вкруг. А в твои мечты мне попасть неможно.
Он вдруг быстро протянул руку перед собой — и будто уперся ладонью в невидимую преграду:
— Вот… Не веришь? Ощути: здесь хладен каменный свод. Я увидел, как он давит ладонью в невидимую воздушную стену, изо всех сил напрягая вздувшиеся трицепсы — будто первоклассный мим. Я нахмурился и осторожно вытянул руку… Господи… кончики пальцев больно ткнулись о прохладную невидимую грань. Закрыл глаза — на ощупь как холодный камень. Снова открыл — воздух под пальцами! Нажал сильнее — нет! не могу продавить! Мистика…
— Ну каково? — В карих глазах Ракеты блеснула надежда. — Ты понял?
— Ерунда все это, — злобно прошептал я… вдохнул любекса и — резким толчком вогнал пальцы в незримую препону. — Нет никаких стен.
— Стефане! Нет! Не засыпай… Очнись! — Ракета вдруг метнулся ко мне, обдавая брызгами, — я вырвался и отскочил от края джакузи:
— Нет никаких стен, Ракета! — с размаху вогнал руку почти по локоть — туда, где только что были твердокаменные своды. — Ха-ха! Смотри на меня, юнак. Преград больше не будет?
Я рывком обернулся и выбежал из зеркального зала. Бритый идиот. Ну и кисни в своем джакузи, если хочешь. А я… а мне бы виски. Хоть полета грамм! Эх, жаль: не хватает вдохновения! Придется опять водку с мартини тянуть.
Раздраженно обрывая листья с искусственных пальм, дергая пластиковые лианы и пиная треноги с курительницами, я прошагал по длинному коридору — от лифта к приемной. Там, развалясь в замшевом кресле, сидел человек в черном, сильно испачканном дорожном костюме с широким белым поясом на бедрах. Огненный вук Берубой. Завидев меня, поднялся, мгновенно уплывая головой под потолок — бледное злое лицо резко, до зелени высветилось в электрической ауре неоновой лампы.
— Вы уже вернулись, полковник? — удивленно заметил я, морщась от неприятного deja vu. Протянул руку, ощутил мягкое, будто жидкое, рукопожатие, скользнул взглядом по долгоносому профилю семаргла: он отвернулся, пряча глаза.
— Задание выполнено, новый хозяин.
— Заходите! — Я толкнул дверь в кабинет, попутно принимая у Ракии бокал с пылающим авокадовым ликером. — Докладывайте. Вы передали берестяное письмо и перстень?
— Прикинувшись пословным человечком, попался я на пути у Мстиславки с двумя дружинниками его. Позволил себя споймать и запутать в узы. Мстиславка нашел при мне бересту и Чуткий перстень. Все отобрал и немедля присвоил. Меня приказал в Глыбозеро везти, к тамошнему князю — в темнище сажать. Приставил ко мне ярыжку своего — Травеня, дабы охранял. Ну, я от Травеня того освободился и прилетел.
— Травеня похоронил? — поинтересовался я.
— Да не… — Семаргл пожал плечами. — Всего-то один раз ударил. В глаз. Очухается еще — парень-то крепкий, недаром дружинник.
— Чужие наблюдатели были?
— Нарочных соглядатев, навроде вранов, дивов или лошедев — не почуял, — ответил Берубой, подсаживаясь ближе к камину (он любил близость открытого пламени). — Местный леший подглядывал, это было. Ну да что он увидел? Ничего вопиющего: воришка Мстислав пословного человечка поймал и ограбил. Сие никому не любопытно.
— Отлично сработано, полковник. Ну, и как вам показалось — Мстиславка купился на идею? Решился он отбивать купецкий караван у конкурирующего бандита Рогволода?
— Сие легко проведать, хозяин. У Мстиславки теперь Чуткий перстень на пальце. Давайте поглядим…
Я кивнул и обернулся к «Витябьску». Запустил программу сканирования: на огромной настенной карте где-то на окраине Непроходим-леса вспыхнула и нервно замигала красная точка — мой приятель не спеша передвигался по лесной дороге к деревне Стожарова Хата. На вспомогательный монитор в нижнем ряду экранов удаленного наблюдения я вывел информацию, переданную через Вязь чутким датчиком, надетым на палец М.Бисерова:

ПРОГРАММА «ЧУТКИЙ ПЕРСТЕНЬ».
ОБЪЕКТ СКАНИРОВАНИЯ: Мстислав Лыкович.
Температура тела: +36,5. Кровяное давление: 110/70. Пульс: 90
Разъяренность: — 0,05 Ко-вар/сек
Либидо: + 2,3 Рыж-сонь/сек
НАСТРОЕНИЕ: энтузиазм.
ПСИХ. ФОН: растущая агрессивность
ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО НА УМЕ: коварный агрессивный замысел в фазе проработки плана действий с участием других людей в подчиненной роли.

Кажется, парень уже позабыл о заветах князя Всеволода насчет тесемки. На всякий случай я задал программе прямой вопрос:
— «Есть ли заинтересованность в поиске, в разыскивании людей?»

— МОТИВАЦИЯ ПОИСКА НЕ ОБНАРУЖЕНА, —

мгновенно отозвался Чуткий перстень.
— Йес, — тихо молвил я. — Он купился. Теперь конец Рогволоду.
С тихой радостью я наблюдал, как красная точка приближается к околице Стожаровой Хаты.
— Соедините меня с вилой Шнапс, — попросил я и нажал кнопку F1. Сразу на нескольких экранах просияло цветное изображение: высокие фронтоны расписных избушек, густые вишневые заросли — и на переднем плане внимательное личико ефрейтора Шнапс.
— Яволь, мой фюрер.
— Докладывайте.
— Объект в сопровождении двух дружинников проследовал на двор местной бобылихи Клухи, — звонко отрапортовала рыцарь Шнапс. — Оттуда через огороды направился к берегу реки Рдянки. По пути выкрикивал имена неких «Гнедана» и «Лито».
— Покажите объект.
Гигантский экран разделился на две части: слева по-прежнему моргали арийские глазки ефрейтора, а справа я разглядел — ха-ха! мой старый приятель и будущий супермен! Широкими шагами прыгает через грядки, попутно пиная какие-то патиссоны, вышибая мозги чучелам и насвистывая «1812 год» Чайковского.
— «Куда подевались мои подчиненные панки Гнедан и Лито?» — отчетливо пробухтело в динамиках недовольное бормотание Бисера. — «И где, йошкин кот, эта треклятая сауна с массажистками?!»
— Он идет в местную баню, — пояснил серебристый голосок ефрейтора. — По приказу ответственного жреца-координатора, группенфюрера фон Кульбитца за баней уже установлено наблюдение силами вилы Зубровки. В бане в настоящий момент находится четырнадцать поселян, в частности — пастух Гнедан и слепец Лито.
— «Им пора купца мочить, а они, понимаешь, с массажистками парятся!» — вновь донесся глухой ропот Бисера.
— Видимо, в этой бане он и расскажет сообщникам о приближении алыберского купца. А также обсудит детали предстоящего нападения на княжича Рогволода, — пробормотал я. И вдруг — схватился за голову. — Шнапс! В этой сауне действует банник?
— Я полагаю, мой фюрер.
— Он… функционирует?
— У меня нет данных, мой фюрер. За баней следит вила Зубровка.
— Зубровку мне! На центральный экран! — взревел я, вдавливая кнопку F5. Монитор заволокло помехами — и вдруг вместо фарфорового личика Шнапс на полстены разверзлась жаркая медвежья пасть!
Я даже чуток отпрянул: к счастью, медведь быстро закрыл зубастую варежку. Откуда-то из груди зверя высунулась округлая женская рука… дернула застежку зиппера: взвизгнула стальная молния! Через миг из маскировочной медвежьей шкуры выглянуло серьезное, очень круглое и очень румяное лицо боевой троллицы.
— Це Зубровка. Слухаю, пан Штефан.
— Вы следите за баней? Как обстановка?
— Ну цо… у меня все добже. В бане два пана, дюжина дивчин и банник.
— Банник действует?
— Со страшной силой качает порнуху, пан Штефан. Там же девки голые, вот он и подглядывает. Все записывает — и тут же в Вязь передает.
Кошмар. Эта банная нечисть обгадит нам весь гаолян. Порушит все задумки. Сейчас в сауну припрется Бисер и начнет обсуждать с бандитами план грядущей операции — а банный сервер исправно все зарегистрирует и выставит видеозапись в свободный доступ для всех пользователей Всемирной Волшебной Вязи! Я даже знаю, кто из божков особенно заинтересуется этой информацией. Милый такой джентльмен в черном парике. Имя на букву «сэ» начинается. Нет, не Сильвестр Сталлоне. И не Стивен Сигал. Другой.
— Надо уничтожить сервер, — в отчаянии прошептал я и глотнул адской авокадовой гадости из бокала. Бр-р-р…
— До тысянца дьяблов, пан Штефан! — готовно рявкнула Зубровка, перекидывая на грудь сшестеренный ракетомет. — Ща я его урою.
— Стоять! — рявкнул я. — Даже не сомневаюсь, что ты, подруга, справишься. Однако действовать нужно тихо. Любой шум мгновенно привлечет внимание дяди Сварога. Твои ракеты вынесут баньку вместе с деревней. Шайссен! Даже вилу Шнапс нельзя привлекать — трескучий «шмайссер» не работает с глушителем. Как назло, в команде «Динамо» нет ни одного рейнджера, умеющего кончать банников без лишнего эха.
— Банники — очень пугливые твари, — заметил Берубой, задумчиво вертя в пальцах каминную кочергу. — Если банник заподозрит нападение, то немедля пошлет в Вязь визг переполоха. Нападать на домовых и прочих, как вы говорите, «серверов» общего пользования запрещено. Будет скандал. Все колдуны обидятся на нас, новый хозяин.
Я вздохнул. Все ясно: сервер надо мочить тихо. Был у меня один приятель-хакер по прозвищу «дядя BOFH»: он работал в крупном столичном банке; изредка ему приходилось ненадолго вырубать тамошние серверы. Так вот: он учил именно мочить  серверы — потихоньку выливать на них чашечку кофе. В результате неисправность можно списать на короткое замыкание.
Кажется, знаю, что делать. Нужно создать новую вилу — специально для заданий подобного рода. Маленькую, миленькую, не вызывающую подозрений. Вежливую, хрупкую, ранимую на вид. Немножко как бы больную. Немножко как бы недоразвитую. Почти прозрачную, но — жесткую внутри. Девочку-ниндзя.
И хмельной напиток вдохновения должен быть некрепким.
— Ракия, милочка! — Я нажал кнопку F4; в дверь просунулась изящная головка темноволосой секретарши в веночке из белоснежных горных ромашек. — Ракия, мне нужна моя индустриальная соковыжималка.
Черногорская козочка послушно кивнула — через мгновение посреди кабинета медленно раздвинулся пол — снизу, закрепленная на розовом гранитном постаменте, выползла огромная соковыжималка для производства боевых летучих вил. Берубой следил за моими действиями с напускным безразличием — но я видел, как нервно тискает он в пальцах кочергу. Видимо, семаргл впервые присутствовал при акте творчества.
Я подошел к раковине, тщательно вымыл руки. Осторожно подступил к блендеру, выдвинул разделочный столик. Вдох — и музыка началась.
Сначала в ушах невнятно и почти угрожающе рокотнули титанические басы барабанов-титибусятю. Дрогнул воздух, и покорно задрожали нежные язычки в бронзовых колокольчиках. Ласкаемые изнутри, колокольчики сладострастно вызвенели первую протяжную ноту «Танца падающих бумажных листьев» великого мастера Очибы Ноодори. Я схватил за ускользающий хвост невидимую восемнадцатую струну семнадцатиструнного кото и — жестко крутанув в розовеющем воздухе, будто юного угря метнул на разделочный столик… Невесть откуда в руку блеснул нож с широким лезвием: ча-ча-чах! серия кратких ударов превратила еще живого угря в заготовку для небывалого суши… Надо спешить: в соковыжималку, кружась и танцуя, полетели обрывки порнографической манги, созданной незабвенным Хокусаи на излете 86-го года его творческой жизни. Под стонущий аккомпанемент шакугачи, бешено стуча ножом и возбужденно всхлипывая, я превратил в пахучее крошево 360-страничный сборник детских комиксов о ласковой лунной девочке Луми, изнасилованной учителем гимнастики в чистеньком школьном подвале. Смахнул с разделочной доски в жерло комбайна-соковыжималки. Потом, осторожно разбив скорлупу розового новогоднего фонарика, вылил туда же холодный светящийся желток. Всыпал горсть белого риса, похожего на мелкий мраморный гравий. Уронил вялую веточку Aspergillus oryzae. Нажал кнопку.
Мягко, густо взревели ножи блендера. В стеклянном резервуаре, будто в лототроне, завертелись, брызгая в стекло прозрачным соком, розоватые кусочки месива. А над кратером соковыжималки заблестела, собираясь в легкий ураганчик, цветочная пыльца. Как туча золотистой мошкары…
Из крана в фарфоровую бутылочку-токкури звонко упало несколько прозрачных капель. Я сделал глоток. Не-ет. Это всего лишь койи : полуфабрикат, продукт начальной фазы ферментации риса. Не более девяти градусов. Поглядел на танцующий в воздухе пыльный смерчонок: так и есть. Это существо пока слишком похоже на ребенка.
Надо выждать. Выдержать четыре секунды. К исходу четвертой секунды у пыльцового облачка просветлело лицо, порозовели пальцы. Темные волосы начали завиваться в тощие косички. Уже не койи, но еще не конечный продукт. Уже не Дебюсси, но еще не хогаку. Уже не ребенок. Одиннадцать градусов — мото , вторая фаза ферментации риса.
Сдавив пальцами, выжал в жерло блендера каплю соевого соуса. Поймал в воздухе пару вертлявых бемолей, увивавшихся по воздушным волнам этого зыбкотекучего мира подобно перышкам пролетевшего юзуру — сумеречного журавля. Смешал со скользкими, бледно-пурпурными лепестками маринованного имбиря. Последние ингредиенты вдохновения — если они не сработают, не поможет уже ничто: новорожденная вила так и останется недоразвитой Мото-сан. Молчаливой бесполой карлицей — вроде шестилетней старушки Реико, завернувшейся в шерстяную шаль на известной картине Кишиды Рюсея.
Выждать еще секунду. Все.
Я привстал на цыпочки и снял ее с крышки соковыжималки. Осторожно поставил на пол, пригладил косички. Хм. На первый взгляд никак не дашь ей восемнадцать градусов. Максимум 15. Тем не менее это уже не мото . И не бледное, сладенькое винцо мирин  — настоящая вила Саке.
Нежная узкобедрая ками, робкая богиня в чистенькой школьной униформе. Белые носочки до колен, намеренно подчеркивающие едва заметную кривизну ножек. Не девочка, а воздушный образ с последней, недописанной картины из знаменитого календарного сборника Иитсу Мандзи «37 обнаженных поэтесс» издания 1936 года. Щечки бледно-розовые, как снег на картинах из сборника того же автора под названием «52 вида на бомбостроительный завод в Токайдо». Она почти готова… остался последний штрих. Поспешно (пока форма еще горячая, пока не успела застыть пыльца) я протянул запачканные руки к личику Саке и — осторожно надавив мизинцами, пошире раздвинул темные щелочки глаз. Вот так совсем хорошо. Было уж больно экзотично.
— Ваша задача, Саке-сан, не просто замочить банного сервера по адресу ввв.залесье.властов.кня/стожхата/бани/парнуха.бан. Важно сделать это тихо, не возбуждая подозрений у мирового магического сообщества. Никто в целом мире не должен обратить на вас внимания. Это понятно?
Девочка потупилась, как бы разглаживая складочки на подоле юбки. Потом быстро поклонилась, и я услышал:

Тасогарэ
ниндзя о эндзитэ
хомэрарэну.

— Вот и чудненько, — похвалил я. — Однако в следующий раз лучше по-русски. У вас имеется какое-нибудь оружие?
Вместо ответа маленькая вила повернулась боком, демонстрируя плотно набитый школьный ранец, висевший за спиной.
— В таком случае — dismissed! — жестко скомандовал я. Шлепая подошвами тупоносых туфелек, девочка послушно вышла из кабинета. Я посмотрел ей вослед и едва не прослезился. Все-таки я изверг: собственноручно отправляю на войну детишек. Но — великий вебмастер не показал своих чувств и сохранил внешнюю холодность. Кто-то любит саке подогретым. Я предпочитаю потреблять этот напиток льдисто-холодным — on the rocks. Такой уж у меня стиль общения с несовершеннолетними ниндзя.
— Пани Зубровка. — Я обернулся к центральному экрану, на котором по-прежнему виднелось щекастое лицо троллицы в медвежьем камуфляже. — Дайте нам, пожалуйста, вид на сауну.
Зубровка навела свою камеру на ветхое помывочное сооружение, торчавшее над рекой на подгнивших сваях. Из трубы валил дым; изо всех щелей наружу ломился пахучий парок. Внутри парились граждане.
И вдруг — на берегу показалась щуплая славянская девочка в бледно-голубеньком сарафане. Она вышла из кустов, волоча по песку неподъемную корзину с бельем. Во внешности забитого, неграмотного сельского ребенка, казалось, не было ничего примечательного. Темная косичка выбилась из-под платочка; босые ножки перемазаны засохшим илом. Блестяще. И все же… я нашел в новом имидже вилы Саке один вопиющий недостаток. Согласитесь, что наблюдательный человек может, в принципе, обратить внимание на ярко-желтый школьный ранец, болтавшийся на худенькой спине.
— Внимание! — прогудел в динамиках голос Зубровки. — Вижу объект «Мстислав». Он приближается к баньке, пан Штефан.
Сбоку в кадр вломился полуголый обормот в грязных штанах, оборванных практически по колено. Он ритмично двигал ногами, бодро матерился себе под нос и вздымал целые тучи песка, целеустремленно спеша к сауне. Чтобы не вызывать подозрений своей невежливостью, вила Саке поспешила поздороваться. Поправила платочек и поклонилась объекту:

— Полуденное солнце
согревает каждого…
Здравствуйте, дяденька.

— «Угу, девочка», — на бегу бросил Мстислав и, едва не сбив ребенка с ног, пронесся мимо — он спешил в баню. Видимо, мой друг уже услышал звонкий женский смех, доносившийся из маленького домика на сваях. Держу пари: в такую минуту он просто физически не мог обратить внимание на крошечное дитя в застиранном сарафанчике.
Простонали мостки и лесенки, ведущие над водой к порогу. Хрястнула дверь, неумышленно сорванная с петель. Загорелая спина Бисера скрылась в полутемных сенях. Ну вот и прибыл крестный отец местной мафии. Сейчас начнется заседание теневого бандитского кабинета.
— Вила Саке, вперед, — тихо скомандовал я. Девочка уронила корзину. Неторопливо нагнулась и, дернув зиппер, легким движением отстегнула неловкий подол сарафана — осталась в симпатичной голубенькой мини. Потом стащила со спины ранец, засунула в него руку… на песок посыпались цветные мелки, вкладыши от жвачек и плюшевые тамагоччи. Наконец дитя нашло то, что искало. Свою любимую игрушку. Тяжелые черные нунчаки.
Засунула за пазуху и неторопливо двинулась к домику. Я думал, она направляется к двери. Зачем? У девочки были сюрекены и небольшие титановые кастеты, при помощи коих она легко передвигалась по бревенчатым стенам. Вскоре маленькая попка, сверкнув белоснежными трусиками, исчезла в узеньком окошке под самой крышей.
Я нервничал ровно пять минут. За это время в сауне, казалось, ничего не изменилось: по-прежнему визжали девки, хлестали веники и содрогались от топота деревянные мосты. Но я-то знал, что внутри работает вила. И волновался.
Напрасно волновался. Вскоре в чердачном окошке появилось спокойное детское лицо в платочке. Потом вывалился, разматываясь по стене, моток черной капроновой веревки. Ребенок полез наружу: я заметил, что хладнокровное дитя тащит за собой какое-то драное, пыльное и бурое одеяло, сплошь истыканное искристыми звездочками сюрекенов. Впрочем, это не одеяло — это мохнатый бесчувственный банник. Он волочился следом за Саке, оставляя по дощатым мосткам белесый след колючего инея. Маленькая вила подтащила его к краю помоста и, тяжело перекинув через перила, уронила в воду.

Тихо бежит река…
Смерти старого господина
никто не заметил, —

так вила Саке отрапортовала об успешном выполнении задания. Однако недоверчивый вебмастер Тешило предпочел перебдеть. Я приблизил клавиатуру и набрал — для контроля — адрес банного сервера. Через секунду на экране вспыхнула долгожданная надпись:

СЕРВЕР ПО ДАННОМУ АДРЕСУ НЕ ОТВЕЧАЕТ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ.

Я восхищенно покачал головой: мои аплодисменты! Вот как надо мочить серверов. Что ни говори, а вилочки — мощные подруги. С такими и Сварог не страшен.
Впрочем… у Сварога есть кое-что покруче наших летающих красавиц. Смазливый суперпарень Чурила — вот главный козырь противника. Говорят, Чурила по-настоящему велик: влюбляет в себя всех встречных женщин, а их разгневанных ревнующих мужей на месте выжигает жесткой радиацией. Любопытный тип.

* * *

Джо Бодхидхарма склонен видеть деревья там, где мы склонны видеть кресты.
«Террариум»

Пощелкивая клавишами, я запустил программу СЕРЧ и ввел в строке поиска:
— «Сварожий внук Чурила Пленкович».
Компьютер отреагировал мгновенно:

ОБЪЕКТ НАЙДЕН. Координаты объекта «Чурила»: небо над чащобой Моховитого леса в землях княжества Вышградского. Стремительно движется на высоте около 0,5 поприщ в направлении деревни Санда. Обнаружение объекта осуществлено локальным лешим сервером Моховитого леса, адрес: ввв.залесье.вышград.кня/моховит.лес. Захват цели осуществим с вероятностью 00 %.
МОЖНО СЕРЧАТЬ. СЕРЧАЕМ?
1. ДА 2. НЕТ

М-да… Я бы и рад осерчать на проклятого Чурилу — да, видать, вражеский супермен оснащен системой обезвреживания ракет класса «Колун». Злобствуя, я поинтересовался:
— «Подробности о Чуриле Пленковиче?»
Всемирная Волшебная Вязь ответила сухо и безапелляционно:

ИНФОРМАЦИЯ ОБ ОБЪЕКТЕ ИСКЛЮЧЕНА ИЗ ОБЩЕСТВЕННОГО ДОСТУПА. РАСПОРЯЖЕНИЕ ВЕБМАСТЕРА СВАРОГА.

Оставалось только зубьями скрипнуть с досады. Что я и сделал. Ладно: попробуем залезть на официальный сервер Чурилы, созданный самим распроклятым вебмастером Сварогом по адресу ввв.безалабер.сварог.маг/чернота/чересчеловек/чурило.чрч. Возможно, в этом омуте рекламной и пропагандистской информации я все-таки смогу отыскать что-нибудь полезное…

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА САЙТ «ЧУРИЛОМАНИЯ»

Золотистое приветствие полыхнуло поверх иссиня-черного экрана. Сквозь тьму проступила качественно отфильтрованная картинка: стройный молодой человек застыл в грациозном прыжке на фоне багрового рассвета. Смуглая, почти сиреневая кожа. Мускулистая рука протянута к зрителю. Безволосая лиловая грудь видна в прорехах заботливо оборванной черной рубахи. Длинные изящные ноги заплетены в хитрый извив пластического танца. В левой руке гигантская эбонитовая флейта. Голова высоко и горделиво поднята…
Но не видать лица.
Оно закрыто длинными прядями смоляных волос: тщательно промытых, блестящих и подкрашенных в желтизну на концах. Ни следа дедушкиной перхоти. На широкие плечи накинута черно-фиолетовая шкура неведомого зверя. Гладкие, дрожащие квадратики тщательно накачанного пресса блестят чуть повыше широкого золотистого пояса — ну просто райский пастушок, а не мальчик. Гибрид Антонио Бандераса и Лео ди Каприо. Законнорожденный сын Тома Круза и Брэда Питта.
Молодец Сварог. Такую тварь наколдовать — нужно иметь особое вдохновение. Я почувствовал, как мутная желтая зависть растекается в крови. Ничего-ничего… Мы тоже сделаем себе супермена, и получше вашего. Дайте только срок. Сейчас-сейчас… Вот только Бисер выйдет из бани, и тогда…
На фоне картинки проступили искрящиеся буквы:

ЧУРИЛОМАНИЯ. ДЛЯ ТЕХ, КТО ПОКЛОНЯЕТСЯ С…МУ ВНУКУ. ВЫБЕРИТЕ, ЧТО ВАС ИНТЕРЕСУЕТ:
— ГОРЯЧИЕ НОВОСТИ. Где наш герой сегодня?
— ФОРМУЛА ПОЛУБОГА. Таблица его богатырских качеств.
— НЕСОХНУЩЕЕ ЧЕРНИЛО. Транскрипты речей Чурилы.
— ГАЛЕРЕЯ Картины, статуи, фильмы о Чуриле.
— УГОЛОК ВЛЮБЛЕННОЙ ПАСТУШКИ. Станьте его женой!
— МУЗЫКА С БЕРЕГОВ ЯМУНЫ Песни и пляски о Чуриле,
— ЖИЗНЬ В ЧЕРНИЛЬНОМ СТИЛЕ. Благовония, одежда, быт.
— НАШ БОДИ-АРТ. Фиолетовый тональный крем — это модно,
— ПЛЕНИТЕЛЬНАЯ КУХНЯ. Сборник вегетарианских рецептов.
— ЛИНКИ, ЛИЧИНКИ. Свяжитесь с чуриломанами по соседству.
— ОБЩЕСТВО УЗНАНИЯ ЧУРИЛЫ. Станьте активистом!

Не долго думая, я выбрал «горячие новости».

ВИСОХОЛМ, 16 травокоса. /ЧУРФАКС/. Представительная делегация восточного полубога, с-го внука Чурилы Пленковича прибыла сегодня в полночь в селение Висохолм /граница Стародубского и Вышградского княжеств/. Местная старостиха преподнесла высокому гостю приветственного жертвенного петуха, после чего жители встретили делегацию преподношениями, песнопениями и пляскоплясаниями.
«Чурила дарует жителям вашей деревни веселость, энергию и подлинное осознание свободы личности, — заявил от лица Чурилы его жрец Куруяд, выступая перед собравшимися поселянами. — Подобно тому, как грозовая туча несет теплый плодотворящий дождь на стонущую от засухи почву, внук великого С дарит диким славянам веселые и беззаботные времена». «Пляшите и совокупляйтесь, дети мои!» — особо подчеркнул Куруяд, отвечая на вопрос корр. ЧУРФАКС. Как стало известно из анонимного источника в окружении Чурилы Пленковича, молодой полубог намерен провести ночь и утро на берегу р. Керженца, общаясь с многочисленными поклонницами. К вечеру, как ожидается, Чурила войдет в границы княжества Вышградского.

Опаньки. Так я и думал. Эта гнида неуклонно прет на юго-запад, к Властову. К вечеру подступит к деревне Санде… Вот тут бы его и накрыть из алыберских камнеметов. А потом выставить против изрядно израненного Чурилы нашего классного парня Бисера с волшебным мечом в руках…
Задумавшись, я случайно подключился к виртуальному архиву вражеских спичей:

НЕСОХНУЩЕЕ ЧЕРНИЛО. Транскрипты самых свежих речей Чурилы:
1. «Мы построим человейник» (произнесено в г. Стародубе). Краткое содержание: «Я воздвигну на Руси новую великую столицу — город Дварог. Его будут охранят двурукие рогатые раки. Все люди будут разделены на касты и начнут дружно работать, дружно веселиться, дружно размножаться».
2. «Мост в одиннадцатый век: о необходимости всеобщего прогиба» (произнесено в селе Поймица). «Я проведу вас в новую эру. Мы построим мост из человеческих спин. Для этого всем вам нужно прогнуться. Прогнуть спину, прогнуть личность, прогнуть нить истории».
3. «Почему я люблю групповухи» (деревня Злачное). «Мой главный электорат — пастушки. Они любят мою черную свирельку. Одновременно я могу удовлетворить 16100 пастушек. Когда играет моя свирелька, девушки танцуют и веселятся. Танцуя, мы дойдем до Престола».

Я сплюнул. Свирельщик, веслом тя через параллельный порт! Раздраженно протянул руку к бокалу с остывшим авокадовым ликером — глотнуть не успел. В распахнувшуюся дверь влетела перепуганная вила Ракия:
— Любый володарь! «Динамы» на срочной связи… у них заново переполох приключился!
— Включить мониторы! — рявкнул я. Ни минуты покоя. Опять нечто с Бисером стряслось… Экран вспыхнул, Шнапс и Зубровка возникли единовременно:
— Мой фюрер, это ужасно, я не могу…
— Пан Штефан, цо робить? Нам помочь треба!
— Молчать! — гаркнул я. — Зубровка, шаг назад! Слушаю вас, ефрейтор.
— Мой фюрер, этот Мстислав вызвал к себе какую-то жуткую молодую фрау, — поправляя пилотку, затараторила Шнапс. — Он завязал узел на волшебном пояске, и к нему прилетела… я не знаю, кто это. Юная девчонка с безумным магиполем. Видимо, сильная волшебница. Не меньше 5000 очков харизмы!
Берубой, дремавший в кресле, живо проснулся и подскочил к экрану.
— Покажите, покажите ее! — торопливо приказал он, зачем-то сжимая в руках кочергу.
— Ты думаешь, это… Потравница? — едва слышно простонал я.
— Очень надеюсь, что нет. Иначе о Мстиславе нам можно позабыть. Смело и навсегда, — ответил семаргл.
Изображение на мониторе дернулось и поплыло вбок: это Шнапс взлетела вместе с камерой и направилась туда, где в черемуховых кущах на окраине села светлел огромный бревенчатый домище, сплошь завешанный по солнечному фронтону сохнущими богатырскими рубахами. Внутри, видимо, находился Бисер со своей таинственной фрау. Осторожно обогнув угол дома, Шнапс поднялась выше, к окну второго этажа. Мелькнуло лезвие финского ножа: пришлось проделать дырочку в непрозрачном пузыре на окошке.
Я вгляделся в изображение на экране: увидел просторную сосновую горницу, залитую сухим оранжевым солнцем — в воздухе косо стоят частые завеси лучистой танцующей пыли; на дощатом выскобленном полу играет, вертясь в липовой стружке, серый котенок. А у дальней стены, сплошь забрызганные мягкими пятнышками бликов, сидят на широкой застеленной лавке двое. Парень и девушка. Видимо, влюбленные. Она — маленькая, гибкая и… пленительно грустная: охватила тонкими руками колени, спрятала зеленоглазое лицо в густом облаке золоченых вьющихся волос. Он — тоже красивый, довольно статный, голопузый и самодовольный, стоит перед ней, засунув руки в карманы замызганных штанов, и улыбается:
— «Не плачь, мой ангел. Я обещаю, что женюсь на тебе, когда приеду из командировки. Ребенка назови как хочешь».
Бисер в своем амплуа, это понятно. А откуда «ангел»-то взялся?
— Хвала Траяну, не Потравница это! — выдохнул Берубой, отворачиваясь от экрана. — Всего лишь Метанка, медовая лихоманка. Полуденичка летучая…
— Кто такая? — полюбопытствовал я, разглядывая стройные ножки и тесную талию под темным коротким платьицем. Вот это бюст! Такого даже я не наколдую. Интересно, как удается ей спать на животе? И еще вопрос: отчего Бисеру так сказочно везет?
— Медвяная мавка Метанка. Одна из шести сестер-полудениц, служанок божкиньи Плены Кибалы. — Полызмей Берубой, судя по всему, совершенно утратил интерес к происходящему на экране. — Занимается тем, что лихорадку наводит. На тех, кто меду пьет немерено.
— Она — неживая? Глюк, химерка — как мои вилы?
— Ну… вроде нежить, а вроде и людина. Краденая она. Из живой дитяти в мавку переучена. Да это ж и есть Катомина дочка.
— Это?! Дочь посадника Катомы Дубовой Шапки? — Я чуть не вывалился из кресла-качалки.
— Она. Почти двадесет лет тому назад украдена Кибалой. Только сама Метанка того не ведает. Память у нее чужая.
— Так. Угу. Ясно. — Я поборол желание изгрызть ногти на руках. — Скажите, Берубой… а вам не приходило в голову… скажем, вернуть ее Катоме? А? Чисто на всякий случай? А вдруг посадник за нее вознаграждение какое-нибудь обещал?
— Обещал, — бесстрастно кивнул полызмей. — Бочонок серебряных гривен.
— Угу. — Я покачал головой, грызя кончик паркеровской авторучки. — И что? Никак? Нет желания ее поймать и к папаше доставить?
— Нет. Нет такого желания. — Берубой уверенно мотнул понитэйлом на затылке. — Потому как не полюбится это Плене Кибале. Плена — она чаротворка древняя, иноземица недобрая. Ее даже Потравница боится. Да что Потравница! — Сварог и тот Кибалу чтит. По слухам, это она Тень Меча на Татрань навела… Нет на Руси такого человека, который не побоялся бы обидеть старуху Плену.
Я улыбнулся. Знаю, как минимум, одного такого человека. Вот он на экране маячит: расхаживает, погрузив руки в карманы, и вешает на розовые уши симпатичной Метаночки гроздья недурно проваренного спагетти. А если б узнал, что во Властове тамошний посадник готов заплатить за эту грудастую нимфетку бочонок серебра — немедля бы разговоры закончил. Схватил бы девушку в мускулистую охапку — и вперед. За вознаграждением.
А все почему? Потому что: наглость. Важное достоинство любого супермена. Она и волшебным мечом поможет завладеть, и серебряными гривнами в бочонке. Решено. Я заставлю Бисера отнести эту девчонку к ее безутешному и очень влиятельному папаше!
И вот зачем: во всех компьютерных играх положительный супергерой (прежде чем отправиться в главный поход своей супергеройской жизни) прямо-таки обязан совершить пару-тройку менее масштабных благодеяний. Набить, так сказать, руку: школьницу там от разбойников освободить или лужайку бесплатно подстричь для доброго старичка волшебника. Зачем это нужно? Объясняю: потренировавшись на выпавших из гнезда птенчиках, герой наращивает уровень своей крутости. Очки зарабатывает, грубо говоря. Таковы законы жанра. Так что — сразу после победы над Рогволодом-Посвистом надо спровоцировать Бисера на новый маленький подвиг. Я думаю, он будет не против. Спасти такую звездную девочку от чар злой богини Плены Кибалы — это ж одно удовольствие для любого супергероя!
— Против Кибалы выступать — ужасно. Тут много наглости потребно, — задумчиво произнес Берубой. — Талантов с полтысячи, не меньше.
Я поспешил его успокоить: полтысячи очков наглости, я думаю, в характере моего друга Бисера наберется. Всяко. Впрочем, это неплохо бы проверить… А заодно сравнить уровень рыцарских достоинств Бисера с такими же качествами Чурилы. Возможно, в чем-то Чурила превосходит моего голопузого приятеля. Тогда ущербные качества Мстиславки надо срочно развивать!
Пощелкав кнопочками, я быстренько составил сводную таблицу рыцарских дарований двух супергероев. Информацию о талантах Чурилы взял с его официального сервера (из раздела «ФОРМУЛА ПОЛУБОГА»). А сведения о бойцовских качествах Мстиславки мне мгновенно предоставил… правильно, Чуткий перстень.
Итак, что же получается?
Я вгляделся в экран и ужаснулся. Сопоставление тактико-технических данных двух молодых людей явно и жестоко свидетельствовало в пользу противника. Судите сами:

Фантастика! Больше всего меня поразило именно это. Да-да. У каждого из этих парней в сумме — одинаковое количество талантов! Только у Чурилы они распределены ловко и грамотно: вся энергия души пошла в злобность, гонорность и пылкость. А у моего друга на сердце — стыдно сказать! Не только нормальной бойцовской «ненависти» не нашлось, более того: все жизненные силы пожертвованы на взращивание совершенно никчемной, бесполезной «совести». А также какой-то эфемерной «личности». На хрена-а? Кому это нужно? Он что, этой личностью, как кистенем махать будет? Или, может быть, орехи забивать? Гвозди колоть?
Совершенно негодный набор качеств. А между тем ведь потенциал-то велик! Обидно, слушай. Все могло быть иначе — если бы воспитывали Бисера не в советском детском саду и не в российском университете, а в элитном спецучилище по подготовке чересчеловеков. Вот дядька Сварог времени даром не терял. Не позволил своему Чурилушке сопли распускать… И малец вырос крепкий: бодрый, гонористый, к тому же очаровашка.
Ну — ничего. Кое-что геройское все-таки и в Бисере имеется. «Наглость», например, отнюдь не подкачала. С лихвой хватит на то, чтобы нахамить не только старой Плене Кибале, а заодно и всем прочим старым волшебницам и пожилым колдуньям (вместе взятым). Это радует. А еще утешает «скорость реакции». Недаром! Недаром столичная жизнь учила нас своим жестоким хитростям. Недаром золотое правило «не тормози» сызмальства уважается любым русским, любящим быструю езду по жизни. О! Что я вижу?! У Бисера, у этого балбеса, бабника и алкоголика — 500 очков «интеллекта»! Кто бы мог подумать… Просто открытие сезона. Хорошо парень замаскировался. Честно говоря, раньше я подозревал, что он учился грамоте по пивным этикеткам…
Нет, не все потеряно. В парне еще дремлет недодавленный супермен. Нужно только помочь приятелю внутренне перестроиться. Подтренировать одни качества и придавить другие. Именно так. Насиживание василисковых яиц — длительный и небезопасный процесс. Вызревание дракончика из кокона потребует терпения как от дракончика, так и от наседки. Не бойся, Бисер, я помогу тебе. И даже знаю, с чего начать — с нефункциональных рудиментов и обременительных наростов.
Совесть — это не смертельно. Будем ампутировать.

Press F8 And Hold… On To Your Seat

«Я говорю: господа! Охота вам из пустого в порожнее переливать?
Все это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы…»
А.С.Пушкин
(Из письма А.А.Дельвигу)

Фон Кульбитц чуть не подавился крупным куском артишока. Витязь Акундин дрогнул дланью и пролил на самшитовую скатерть темное опорьевское пиво, специально заказанное к сегодняшнему обеду. Би-Джей тоже разволновался и уронил вилку. Неудивительно. Мы баловались вареными артишоками под одуванчиковым соусом, сидя за прозрачным стеклянным столом на крыше «Децебал билдинг» в так называемой летней столовой. И вдруг — крошечный телеэкранчик на стойке бара вспыхнул и замигал… Сквозь мутотени помех постепенно проступило цветное изображение: долговязая, атлетически сложенная мулаточка, вжатая в тесное исчезающее бикини кислотно-голубого цвета, возлежит на тихом речном мелководье в зарослях осоки…
Акундин замер с тяжелой кружкой в вытянутой руке. Би-Джей уронил еще одну вилку (на этот раз десертную). Несколько мгновений мы молча смотрели на немой мерцающий экран. Мулатка на экране потянулась, перебирая стройными ножками в теплой воде, улыбнулась в камеру и… приветливо помахала огромным поцарапанным мачете. Ах, ну да. Я опомнился — это не мисс Венесуэла-2000, а всего лишь вила Ром.
Ракия, дежурившая у стойки с коктейлями, подскочила к телевизору — наконец сообразила, что нужно включить громкость.
— Масса Стив, это я, — лаково подмигнула Ром, пряча мачете в широкие ножны, пристегнутые к лиловатому влажному бедру. — У меня новости: князь Лисей Вышградский только, что выступил в поход со своей дружиной. По слухам, отправился примирять враждующие племена стожаричей и узолов.
Я молчал. Не мог говорить. Я глядел на бикини.
— Кхм-кхм! Масса Стив? — Рейнджер Ром удивленно подняла брови. — Я не помешала вашему обеду? Вы приказали доложить, когда князь Лисей покинет пределы деревни, не так ли? Ну вот, я сообщаю. Вам нравится мой новый купальный костюм, масса Стив? Вы ведь просили…
Я не нашелся, что ответить. Поспешно сделал вид, что размышляю.
— А… э… покажи-ка нам князя Лисея с его воями, — приказал Би-Джей, приходя на помощь растерявшемуся повелителю.
Экранчик мигнул, мулатка исчезла. Зато открылся вид снизу на вершину крутого изумрудно-травяного холма, забрызганного искрами ромашек и клевера. На холме не было ни души. Только некий отдаленный гул… Будто поезд грохочет невдалеке.
— Конница князя Лисея скоро появится, масса Стив, — прозвучал закадровый комментарий Ром. Поерзав на троне, я устроился поудобнее — приготовился насладиться зрелищем. Уверен: сейчас, как в дешевом голливудском эпосе, на гребень холма внезапно, будто из-под земли выпрыгнут всадники в одинаковых униформенных доспехах…
Так, все правильно: появилась пыль. Угу, красиво: желто-бурая муть поднимается от земли. Интересно только, откуда взялась пыль на свежем травяном склоне? И вдруг я понял: это не пыль. Это — вонь.
— Превышение предельно допустимой концентрации сернистых газов в атмосфере, — бодро доложил голос Ром. — Очень воняет, масса Стив. К чему бы это?
Я не успел ответить. Земля мелко задрожала в суетливом ужасе — так, что задергалась камера и медленно, выворачиваясь корнями, повалились рядом несколько деревьев. Желтыми клубами вони угрожающе затянуло гребень холма, сплошь, сплошь… И вот — они  появились. Черные быстрые пятна разом вынеслись из рыхлого тумана — густой грязной россыпью хлынули с вершины вниз, по откосу — низкорослые, корявые, колченогие… Мелко и часто перебирая лапками, посыпались сверху озлобленные, перепуганные твари, похожие на гигантских рыжих пауков — полевики, ржанухи, овинники… Оглядываясь, плюясь и размахивая когтистыми кулачками, путаясь в скользком туманистом рванье — старые русалихи. Вот — волоча за собой бороду, сизо-зеленой каракатицей скатился, матерясь и глухо визжа, старый чащобный леший — с треском вломился в перепуганную березовую семейку: с маху срубил под корень пару тонких белых стволов — покатился дальше, вспахивая морозистым ужасом густую траву.
Усилием воли я заставил себя прикрыть нижнюю челюсть. Это что же… и есть войско князя Лисея Вышградского?
Нет. Вся эта нечисть — просто… разбегается в панике! Вот — насекомая толпа потревоженных серверов скатилась с холма, мелькнула мимо камеры обрывками седых кос, мутного рванья и зловонных заклинаний. И сразу — рассеялась желтая вонючая нечисть над вершиной. Снова тишина. Лишь несколько поваленных берез еще шумят в траве переломанными ветвями.
И только теперь мы услышали звенящий голос рога. Вмиг оттаяли широкие борозды инея, седые шлейфы замерзшей слизи, оставленные по верхам травы бежавшими серверами. Первая отважная птичка, очухавшись от пережитого ужаса, сдавленно чирикнула в кустах. Прямо перед камерой офигевший от давешнего зловония муравей пьяно выполз на кончик неподвижного березового листа и посмотрел. Туда же, куда смотрели все мы — вверх, на гребень.
Ну вот: крутые парни пришли. Я понял это, когда широкий холм вдруг, по всей ширине своей, слева направо пророс щетиной тоненьких игл. Это были острия копий. Как обычно, копья появились первыми. Уже потом засверкали — здесь, там и повсюду — солнечные искры на гребнистых шлемах. Заплескались пестрые султанчики перьев. Стяжки и хоруговки. Потом — разом — вынырнули на гребень многоцветные пятна конских морд в стальных личинах. И — ровными рядами — яркие плоскости тяжелых щитов. Бело-багряные, крещатые, расписные. М-да… на месте леших я бы тоже сваливал. Пока не поздно. Эти грецкие парни шутить не будут: не кавалерия, а колонна бронированных сибирских цирюльников.
Парней было ровно двадцать пять. Я не сразу разглядел предводителя — князь Лисей Вышградский неловко, как-то торчком держался в седле, завернувшись в мрачноватый дорожный плащ из толстой темной ткани. Как мудрый полководец, он держался позади своего блестящего войска. Как глупый юнец, он даже не прикрыл себя доспехом. Не надел шлема…
— Йоп-понский домовой… — пробормотал я, вглядываясь в бледную физиономию князя, едва видимую на небольшом экранчике. — А ну-ка… суперзум! Максимальное увеличение на лицо Лисея!!!
Вила Ром послушно сфокусировала оптику. Я несдержанно хихикнул. Би-Джей покосился на меня с недоумением, но я хихикнул вторично. Хи-хи. Вам знакомо это узкое строгое лицо с пронзительно-льдистым близоруким взглядом? Он и есть, касатик: Алексей Егорыч Старцев собственной персоной. Надо же… в князьки заделался! Ловок, крендель сушеный!
Я был рад его видеть. И знаете почему? Да потому что он мой друг. А темперамент друга я знаю как свои… как свои пять перстней на пальцах. Это значит — князем Лисеем Вышградским теперь можно манипулировать в интересах борьбы с Чурилой! Вот кто поможет нам отбить у Рогволода алыберские камнеметы.
Признаться, я уж не надеялся выручить эти катапульты. До сих пор приходилось уповать единственно на Бисера. Он, кстати, не подкачал. Пока мы со жрецами потрошили артишоки, разведывательные вилы из группы «Динамо» подслушали разговор Бисера с его братвой: эти бандиты разработали неплохой план. Любопытно, что центральная роль в нем отводилась… грудастой полуденице Метаночке, похищенной дочери боярина Катомы Дубовой Шапки. Эта Метанка должна была охмурить самого княжича Рогволода. Сразу после захвата алыберских кораблей юная лихоманка собиралась увлечь Рогволода в лесную чащу для любовной игры. Там, вместо поцелуев и блаженства, княжича будут поджидать бандиты Бисера с дубинами. Хе-хе. Меня этот подлючий план вполне устроил. Главное — то, что в этом случае захваченный на купецких лодьях волшебный меч попадет в руки моего будущего супергероя Мстиславки…
А вот судьба другого ценного груза — волшебных камнеметов — до сих пор казалась мрачной. У банды Бисера явно не хватит сил отбить гигантские механизмы у многолюдной ватаги княжича Рогволода. И вот — когда я уж совсем загрустил по этому поводу — судьба преподносит роскошный подарок: двадцать пять тяжелых кавалеристов в блескучей броне. Впрочем… в нормальных играх и киноэкшнах иначе не бывает.
Осталась мелочь: уговорить Алексиса напасть на княжича Рогволода и защитить алыберских купцов. Подобно тому, как Бисера надлежало оторвать от поиска княжьих наследников, теперь придется доказать Старцеву ненужность его полицейской акции по примирению враждующих племен. Боюсь, это задание нельзя доверить моим симпатичным вилам… Алексис Старцев — человек твердокаменный, бетонноволевой и к женскому шарму почти невосприимчивый. Тут надобно орудовать не лаской, а логикой. Придется, видать, снова посылать в дело полковника Берубоя под маской почтальона.
— Ракия, солнце мое! А подай-ка папочке его любимую коробочку из-под сигар, — улыбнулся я. Огненный полызмей сразу все понял: поднялся с кресла и вперил в меня прохладный серый взгляд, ожидая указаний. — Миссия прежняя, полковник, — сказал я, натягивая перстень на большой палец (на других он болтался и норовил соскользнуть). — Прикинувшись почтальоном, передайте князю послание о прибытии алыберского купца и намекните, что купцу грозит опасность от разбойников. Все. Dismissed, мой мальчик. Удачи.
Семаргл тяжело вздохнул и исчез. А я бросился к лифту — вниз, в кабинет: задействовать все мониторы! Подключиться к зрению Берубоя! Посмотрим, как он это сделает. Сумеет ли уломать непреклонного Старцева?
Экран распахнул на полстены зелено-золотую завесу трепещущих листьев, выплеснул в зал тугую волну лесного шума. Ага, вот посреди веселой рощи вьется светлая сухая тропа. Щелк, щелк — картинка стала черно-белой, потом серо-желтой… Чпок! — опять появились цвета; Берубой, очевидно, настраивал свое волшебное зрение на оптимальный режим работы. Я заметил, что изображение на экране — неестественно яркое, с подчеркнутыми тенями и повышенной контрастностью. Как компьютерная графика. Сходство с электронной игрой придавала также малозаметная желтая надпись внизу:

ПРОГРАММА «ОГНЕННЫЙ ВУК». РАБОТАЕТ АВТОПИЛОТ.

Берубой чуть повел головой — изображение сдвинулось — туда, где в шумящем густолиственом море светился просвет зеленого туннеля. Скоро там, вдали, появится авангард вышградской дружины князя Лисея. Скоро, скоро роща содрогнется от копытного грохота! Я вспомнил блистательное войско Алексиса и нахмурился. Неужели сработает? Казалось, ничто в мире не способно остановить змеисто-чешуйчатый клин византийской конницы…
Берубой смог. Просто склонил голову набок — и на экране вмиг вспыхнул ярко-оранжевый треугольник прицела. Вук неторопливо поднял правую турель с полызмейкой — внизу экрана показался толстый закопченный ствол.

«ОРУЖИЕ ГОТОВО» —

мигнула зеленая надпись, быстрой струйкой пробежали невнятные цифры.
Вжих. Кратко, ядовито-оранжево блеснул сухой лазерный луч — огромная старая береза дрогнула и застонала. Она еще стояла вертикально, птички еще визжали в шумящей кроне — но дерево уже было мертво. Луч полызмейки наискось рассек белесый ствол в шуршащих обмотках бересты — рушась, толстая лесина обломила несколько молодых березок, продавила гибкую кустарниковую поросль. Упала в месиво собственных переломанных ветвей и затихла, покачиваясь в полуметре от земли. Камера поплыла вперед и вниз: Берубой подошел к поваленной березе и, видимо, присел на ствол.
Ну вот, загремело вдали. Конница накатила; динамики загудели от звона и скрежета. Мой семаргл недвижно сидел на бревне — лишь тихонько носком сапога шевелил, поджидая. Психика как у великого джидая. Молодец парень.
Остановил-таки кавалерию. Бешено заскрипела кожа и сталь: толкая друг друга, недовольно тормозя броненосных коней, всадники с бранью повытаскивали из ножен блескучие клинки. На экране вновь защелкало, замигало: ух ты! розовой молнией, словно рентгеном просветило всю Алешкину конницу: смешно проявились человеческие, лошадиные скелеты. Потом яркими желтыми контурами выявилось оружие — в ножнах, за пазухами, за голенищами… И сразу над головой у каждого всадника вспыхнули розоватые надписи:

Катафракт#12: броня-35, атака-25, агрессия.
Катафракт#08: броня-40, атака-31, агрессия.
Лидер#01: броня-00, атака-07, подозрительность…

— Сейчас порубают насмерть, — простонал витязь Акундин, закрывая забральные щели железной ладонью.
— Стафлю на Перупой! Фюнф к одному, доннерветтер! — запальчиво возразил фон Кульбитц. К спору немедля присоединился Би-Джей: он налил возбудившимся жрецам по одной и согласился зарегистрировать ставки за 3 процента комиссионных.
Пока побеждал фон Кульбитц. Я смотрел на экран и восхищался мастерством семаргла. Берубой не только выжил, но — умудрился-таки передать Старцеву берестяную грамотку с известием о прибытии купеческого каравана. Вау-вау! Огненный вук работал блестяще. Улыбался искренне, как живой. Кажется, он даже понравился князю Лисею: впрочем, по бесстрастному лицу моего московского друга сложно судить об эмоциях. Одно слово: сын дипломата. Кстати, ему идет эта небритость. И отсутствие знаменитых очков в золотой оправе ничуть не вредит вельможному имиджу. Закоренелый сноб! Даже здесь, в декорациях Древней Руси, умудрился стать аристократом. Я любовно вглядывался в строгое худое лицо моего друга. Как вовремя ты появился! Сейчас, сейчас ты отвоюешь для нас алыберские катапульточки… Только не дури. Слушай, что советует дядя Берубой — и соглашайся.
— «Укажешь ли путь к реке?» — негромко спросил Старцев, испытующе глядя на моего полызмея. — «Воля мне покарать разбитчиков и купцу допомочъ. Однако пути не ведаю и потому зову тебя в проводники. Но гляди — коли обманешь, до утра не доживешь».
Это полная победа. Я откинулся на спинку трона и раскурил «Petit Coronation». Отбросил изгрызенную паркеровскую ручку. Сладко потянулся… Или поспать часок-другой?
— Поздравляю вас, господа жрецы! — Поднявшись на ноги, я вышел на середину зала. — Вышградский князь Лисей только что согласился. Это значит: банде Рогволода конец. Я пошел спать. Прошу не беспокоить. Единственное исключение — срочные новости от Огненного вука Берубоя. Уэ-эа-ах! (Это я зевнул.) Пожелайте мне доброго отдыха.
Проходя мимо вилы Ракии, дежурившей у дверей моей спальни в тонкой вышитой сорочке и с австрийским штуцером в руке, я замешкался всего на миг. Ракия, не меняя позиции «смирно», осторожно и выжидательно скосила на меня солнечно-карие глаза.
— Экхм-кхм… Ракия! — Кажется, голос несколько дрогнул. — Э-э… как дежурство, звезда моя?
— Все тихо, любый володарь… только скучно, — прошептала Ракия, неуловимо краснея. И — чуть прикусила нижнюю губку.
Проклятие! Шайссен! Зачем, зачем так делать?! Я со стоном бросился прочь — влетел в спальню и намертво захлопнул за собой толстые мозаичные двери. Господи… это пытка. Те самые интонации, та же треклятая мимика… Она закусила свою стоклятую губищу именно так, как делает это… одна девочка. Одна омерзительная фея.
Все. Спать. Отдыхать. Я упал на водяной матрас и — почти сразу забылся в легком сновидении, К сожалению, постепенно легкое сновидение стало неуклонно перерастать в тяжелый кошмар. Только не спрашивайте, кто мне снилась и в каких позах. Великий вебмастер Тешило имеет право на приватные галлюцинации. Ах, почему… почему я не могу круглые сутки жить там, в мире сладких кошмаров?
…Удивительно. В зыбкую область видений и снов внезапно проникла вила Ракия. Мягко склонившись над изголовьем и целомудренно прикрывая ручкой широкий ворот сорочки, она робко коснулась моей щеки прохладными нежными пальцами:
— Володарь… Мой любый володарь, проснись!
Я послушно проснулся. В полумраке спальни, в отсветах красных масляных ночников лицо балканской вилы, казалось, мягко и розово лучится. Пушистая коса вывалилась из-под фригийского колпака и, развиваясь, упала тяжелым концом мне на грудь. Огромные глаза беспокойно блеснули.
— Володарь… Тебя кличет вук огнезмей! Просит поспешить…
Опять. Снова. Ну что там стряслось у этого Берубоя? Издав хриплый стон, я неохотно выбрался из нагретой постели — накинул на плечи халат и пошлепал в кабинет в домашних тапочках. Ох-хо-хо… (Зевок.) Тяжела ты, корона вебмастера.
В кабинете нетерпеливо поджидали взбудораженные жрецы. Я вошел, шумно хрястнув дверьми — разговоры мигом смолкли. Тяжело прошаркал по паркету, взгромоздился на трон. Слабой рукою нащупал в верхнем ящике директорского стола традиционную бутылку Опорьевского пива. Глотнул.
— Ну что, джентльмены? Что у нас плохого?
Напряженную тишину вмиг разорвал хор возбужденных голосов. Перебивая друг друга, уполномоченные жрецы пытались объяснить обстановку. Я мужественно внимал, глотая пиво.
— Так, тихо. — С размаху поставил на столешницу пустую бутылку из-под Опорьевского. — Все ясно. Пока я спал, Берубой проводил князя Лисея и его дружину к устью реки Сольцы. В то самое место, где Рогволод намерен грабить алыберский караван. Правильно? Отлично. Спрятав конницу в ближайшей роще, Берубой вдвоем с князем переправились на другой берег реки и спрятались там. Гениально задумано. Теперь они наблюдают, как бандиты Рогволода вместе с подлым колдуном, Сварожьим прихвостнем Плескуном готовят западню. Так?
— Ты совершенно прав, о великий Император, — подтвердил Би-Джей, привставая из-за стола. — Купецкие лодьи теперь на подходе к западне. Берубой с князем скоро взвидят вдали их ветрила! В нужный миг князь Лисей прозвенит в рог, и его дружина ударит по разбойникам.
— Ну и замечательно. Все развивается по плану! — Я пожал плечами. — Одного не пойму: зачем понадобилось меня беспокоить?
— Грязны песдельник немношка шлаффен на боевом посту! Он есть немношка спать! Он есть садница! — Барон фон Кульбитц вдруг вскочил и заорал, багровея: — Нихт шлаффен! Нихт спать! Ферботен!
Я не поверил ушам. Он что… критикует своего босса? За то, что я отдохнул пару часиков? Ты — сдурел, рыжая баварская свинья?
— Он не тебя имеет в виду, мой повелитель, — поспешно пояснил Би-Джей. — Тут… непредвиденное случилось. Берубой заметил неподалеку неведомого наблюдателя, забравшегося на дерево. Мы выяснили, что этот наблюдатель — разбойник Травень из ватаги Мстислава Лыковича. Очевидно, Мстиславка послал его следить за прибытием лодий. Так вот… этот наблюдатель задремал. Прямо на дереве.
Ужас. Вот так всегда. Едва наладилось со Старцевым — тотчас начинаются проблемы с Бисером. Надо срочно будить этого горе-наблюдателя! Иначе Бисер не получит сигнала о начале битвы за корабли. И опоздает. Не успеет напасть на Рогволода в сладкий момент его уединения с Метаночкой.
— О’кей. Покажите, что видит наш семаргл, — скомандовал я.
Экран просветлел. Я снова смотрел на мир глазами Берубоя: на этот раз открылся вид сверху — на широкую небыструю реку, темно-синюю и невозмутимую; на дальний низкий берег — пологий и болотистый (я мельком разглядел несколько человеческих фигурок и желтую искру костра). Огненный вук повел головой вбок: в камеру глянуло багровое солнце, насаженное на частые черные острия дальнего леса — в густеющем, розовеющем воздухе повсюду пролегли удлиненные сиреневые тени. Судя по всему, Берубой лежит ничком у края обрывистого берега: прямо перед глазами топорщатся и кажутся огромными пыльные кустики спорыша, острые зазубренные листья одуванчиков. Земля, должно быть, теплая — нагрелась за день.
О! Камера сдвинулась еще немного: оказывается, сбоку в траве замер еще один человек: босой, в мокрой коричневой рубахе с закатанными рукавами… Влажные темные волосы падают на лоб… Да это же Старцев! Ха-ха. Только без модного черного плаща, без сапог и без меча. Лишь серебряный рог болтается на перевязи — да небольшой арбалет дрожит в вытянутой руке.
Ух ты… арбалет, кстати говоря, нацелен не куда-нибудь в синее небо. В меня! Точнее — в моего полызмея Берубоя!
— «Стоять, Берубой!» — вполголоса сказал Старцев, поднимая от земли злое запыленное лицо. — «Куда собрался? Куда путь держишь? Был договор, что ты останешься при мне до конца битвы!»
На экране бешено засуетились, мигая и попискивая, цветные квадратики и надписи. Желтовато обведенный по контуру, высветился арбалет:

«Крестострел всаднический, заряжен: стальной 3-гр. наконечник, без яда», —

просигналила быстрая надпись.

«Лидер#01: броня-00, атака-05, подозрительность + агрессия», —

торопливо сообщила другая, вспыхнув над головой Алексиса.
Сверху опустилась полупрозрачная виртуальная заставка с комментарием искусственного интеллекта:

ТАКТИЧЕСКАЯ ЗАДАЧА: РАЗБУДИТЬ НАБЛЮДАТЕЛЯ НА ДЕРЕВЕ. ПРЕПЯТСТВИЕ: ОБЪЕКТ «КНЯЗЬ». ВЕРОЯТНОСТЬ КОНФЛИКТА: 75 %.
ОБЪЕКТ «КНЯЗЬ» НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ОПАСНОСТИ. СОХРАНЕНИЕ ЖИЗНИ ОБЪЕКТА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НЕОБХОДИМЫМ УСЛОВИЕМ УСПЕХА ОПЕРАЦИИ.
РЕКОМЕНДУЕМЫЙ АЛГОРИТМ ПОВЕДЕНИЯ:
1. УНИЧТОЖИТЬ ОБЪЕКТ «КНЯЗЬ»;
2. ПОДОБРАТЬ КНЯЖЕСКИЙ РОГ;
3. РАЗБУДИТЬ НАБЛЮДАТЕЛЯ НА ДЕРЕВЕ;
4. САМОСТОЯТЕЛЬНО ПРОТРУБИТЬ В РОГ ДЛЯ ВЫЗОВА ВСАДНИКОВ.
&lt;КОНЕЦ&gt;

Я похолодел. Увидел, как… на экране внезапно расцвело уже знакомое перекрестие прицела в ярко-оранжевом треугольнике!
— Отставить, — выдохнул, вскакивая с трона. Оранжевый треугольник мягко, неотвратимо скользнул по экрану и — лег Старцеву прямо на высокий наморщенный лоб.
— Отставить!!! — Я взревел и запустил бутылкой в экран. Бутылка ударила в мягкий стеклопластик (по изображению кольцами разбежалась легкая рябь) и беззвучно отлетела в дальний угол зала, утонула в пушистом ковре.
А на экране в это время просияла отчетливая надпись:

«ОРУЖИЕ ГОТОВО»

— Семаргл не слышит твоих приказов, повелитель, — быстро прошептал Би-Джей. — Берубой — живой человек и действует самовольно.
— Что? — простонал я. — Как самовольно? Эта плазменная гнида вздумала прикончить моего друга Алексиса Старцева?! И я буду с этим мириться? Вы что, артишоков пережрали, болваны? Забыли, кто во дворце хозяин?
— Так. Баста, карапузики. Беру управление на себя, — прохрипел я и вдохнул любекса. Усилием воли остановил картинку на экране. Взглядом провел понизу тонкую красную черту. Под чертой быстренько загорелись веселые жирные надписи, хорошо знакомые любому поклоннику компьютерных игр в жанре 3D-action:

LEVEL 002 — AMMO 100 % — HEALTH 100%

Рядом с надписями возник шаржированный портрет Берубоя, дико-затравленно вращающего нарисованными очами. Очень похож: даже серьга в ухе поблескивает. Так-то лучше. Совсем как в компьютерной игре «Квака». Ты теперь никакой не самовольный семаргл, а всего лишь — виртуальная марионетка, тупой персонаж компьютерной игры. Сейчас я поведу джойстиком — и ты послушно выполнишь приказ…
Вцепившись пальцами в огненный самоцвет на волшебном перстне полызмея, я осторожно повернул камень… Бережно, как прозрачное плазменное яйцо неведомой птицы, вынул его из золотого гнезда. И аккуратно вставил в рукоятку джойстика. Придавил пальцем, утапливая огненный бриллиант в потеплевший пластик.

«АВТОПИЛОТ ОТКЛЮЧЕН. АКТИВИРОВАН РЕЖИМ РУЧНОГО УПРАВЛЕНИЯ СЕМАРГЛОМ», —

покорно пискнув, мигнул желтый транспарант внизу экрана.
— Слушать меня, «Стелc-1», — прохрипел я, властно накладывая повлажневшие пальцы на черную джойстиковую рукоять. — Слушать и запоминать! Сохранение жизни объекта «Князь» критически необходимо  для успешного завершения операции. Рекомендуемый алгоритм поведения: во-первых… э-э… улыбнуться. Во-вторых: свести конфликт к шутке. В-третьих: дружелюбно разъяснить свои намерения. Выполняйте, полковник.
— «Не волнуйся, княже Лисей». — Судя по голосу, семаргл улыбнулся. — «Я… до ветру хотел сходить! Ха-ха. А коли по совести сказать — погляди: вон там, видишь? Неведомый дозорный на дерево взлез. Ежли хочешь — айда вдвоем. Поглядим на него».
Старцев покосился на деревья, торчавшие вдали. Точно: к одному из них привязана лошадь. Пригибаясь к земле, первым бросился вперед. Эй-эй, дружок, осторожнее! Я поспешно двинул джойстиком — повинуясь приказу, семаргл стронулся с места. Тяжело, будто звездный истребитель, двинулся вслед за Алексисом. Цветная картинка на экране плавно поплыла на меня, медленно укрупняясь.
Лошадь Травеня, привязанная к дереву, недовольно всхрапнула… Видимо, этот храп и разбудил наблюдателя, засевшего в ветвях. Жаль… я никак не успевал на помощь Старцеву — тот подбежал к дереву на несколько секунд раньше. Мой семаргл уже не смог прикрыть князя Лисея, когда сверху, из сплошной зелени ветвей, проснувшийся недобрый Травень метнул в него толстую острую сулицу.
К счастью, Алексис успел нервно дернуться вбок — черная зазубренная молния врубилась в землю совсем рядом. Заметно вздрогнув от испуга, мой друг Старцев рывком вскинул арбалет… и опять опоздал. Травень попросту спрыгнул вниз — тучей гремящего кольчужного железа обрушился на бедного Алексиса. Разумеется, мой бедный друг упал — как я уже говорил, на нем вовсе не было доспеха.
Травень оказался бодрым молодым человеком с очень синими глазами и очень тренированным телом. Он выпрыгнул из травы мне навстречу — и как-то сразу, не здороваясь, махнул топором. Причем махнул от души. С непривычки я не успел среагировать. Топор со всей дури жестоко громыхнул в левое плечо семаргла — на мгновение экран заволокло быстрым облаком искристого дыма: это разлетелись осколки мелоцементной брони. Камера дернулась, внизу экрана издевательски замигало:

ПОВРЕЖДЕНИЕ МЕЛОЦЕМЕНТНОГО ПАНЦИРЯ: 30%
ПОВРЕЖДЕНИЕ ВИРТУАЛЬНОЙ БРОНИ: 10%

Я быстро крутанул джойстиком: семаргл подпрыгнул и довольно ловко ушел от очередного удара. Но Травень не унимался: вертя секирой в воздухе, бросился в погоню. Ах, каналья! Этот джойстик такой тугой и непослушный: мой семаргл не успел отпрянуть и снова получил топором — на этот раз в голову.

ПОВРЕЖДЕНИЕ МЕЛОЦЕМЕНТНОГО ПАНЦИРЯ: 70%
ПОВРЕЖДЕНИЕ ВИРТУАЛЬНОЙ БРОНИ: 50%

Обстановка накаляется, осознал я, когда мой семаргл кубарем покатился в пыльную траву. Пора защищаться. Только как? Не могу же я применить убойную полызмейку против парня, который работает на моего лучшего друга Бисера? Придется, видать, использовать более гуманные инструменты — к примеру, зажим «Охотничий».
Поспешно щелкая кнопками, я закрепил складную рогатину в свободной левой турели семаргла. Резко развернул семаргла боком — и нажал «Engage»: древко рогатины телескопически выстрелило в Травеня. Фантастика! Этот дружинник — настоящий спортсмен! Зажим «Охотничий» жадно рванулся вперед, хищно подрагивая в полете острыми «рогами», и уже почти настиг плотную тушу противника, норовя ткнуть под ребра и прижать к древесному стволу… Но противник вдруг зыркнул глазом, изогнулся и — блеснув на солнце кольчугой, выполнил красивое сальто назад! Гуттаперчевый мальчик… format тебя через коромысло. Выскочил из поля зрения. Куда подевался?
Я скрипнул зубами и судорожно закрутил джойстиком — семаргл вязко дернулся, пробуксовывая в траве и грузно проворачиваясь вокруг своей оси… Так, быстрее, быстрее — вот проплыло по экрану дерево с привязанной лошадью, тело распластанного в траве Старцева… Ой! Тварь… невесть откуда спрыгнул на меня и — ужас. Два чудовищных удара топором в корпус. Кажется, мой семарглик сейчас помрет…

ПОВРЕЖДЕНИЕ МЕЛОЦЕМЕНТНОГО ПАНЦИРЯ — 95%
ПОВРЕЖДЕНИЕ ВИРТУАЛЬНОЙ БРОНИ — 75%
ФИЗИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ: ЛЕГКОЕ РАНЕНИЕ В БОК

Я все понял. Травень не шутит. Он решил нас прикончить. Широкий черно-серебристый топор с блескучей полоской наточенного лезвия снова взмыл над моей головой — это будет добивающий удар. Ну что ж… прощай. Ты надоел мне, энергичный ловкий Травень. Недобро ощерившись, я поймал его в оранжевый треугольник прицела и нервно вдавил «Engage».
Полызмейка жахнула бесшумно, но беспощадно. Травень успел отдернуть белобрысую голову: желтый луч плазменного аннигилятора врубился прямо в лезвие топора, мгновенно облил его жгучим пламенем и — превратил в облачко сажи. Топор сгорел целиком, облачко развеялось. А Травень выжил. Всплеснув обожженными конечностями в дочерна обугленных кольчужных рукавах, отлетел куда-то назад, за пределы экрана. Я быстро толкнул рукоять джойстика: полуживой израненный семаргл послушно прыгнул следом за недобитым супостатом. Ага! Вот он, злодей, катается по траве. Два коротких удара свободным кулаком левой руки — прямо в голубоглазую рожу. И еще разок — по темени (казенной частью тяжкой полызмейки). Да-да, вот так. Травень затих с удивленным окровавленным лицом. Отдохни чуток.
Я перевел дух. Расслабил сцепленные на джойстике пальцы, вытер повлажневшую ладонь о бархатный халат. Глупо получается. Кажется, я только что прибил дозорного из банды Бисера. Как теперь Бисер узнает о начале битвы за лодьи?
Сбоку экрана в траве что-то шевельнулось. Ура! Хоть Старцев очнулся — и то хорошо. Я приблизил семаргла: вгляделся в измученные аристократические черты моего московского друга. Запыленное лицо Старцева поморщилось; дрогнули густые ресницы. Он открыл глаза и спокойно посмотрел в камеру. Нащупал рукой серебряный рожок на перевязи, подобрал валявшийся в пыли арбалет. Удивленно покосился на поверженного Травеня.
— «Повезло тебе, княже Лисей: дешево отделался», — поспешно набрал я на клавиатуре.
— «Повезло тебе, княже Лисей! Дешево отделался», — хрипло произнес Берубой.
Старцев, пошатываясь, подошел к телу Травеня. Склонился — и начал обыскивать. Ух ты! И впрямь нашел кое-что интересное: вытащил из-за пазухи бессознательного дружинника тяжелый матерчатый мешочек. Деньги? Вовсе нет: Алексис запустил руку в мешок, сделал удивленные глаза и — вытащил наружу… сизого нахохлившегося голубя! Я пригляделся: ха-ха! к розовой лапке перепуганной птицы привязан чистый кусочек бересты. Йес. Почтовый голубь. Вот каким образом Травень собирался подать Бисеру сигнал. Что ж… неглупо.
Я поспешно дернул джойстиком: мой семаргл просительно протянул вперед левую руку… К счастью, Старцев не стал артачиться: передал моему Берубою драгоценного голубя. И даже отвернулся. Поглядел вдаль — туда, где уже просияли на горизонте три крошечных розовых пятнышка: широкие полотнища парусов, малиново подсвеченных лучами заходящего солнца. Лодьи плывут. Надо спешить. С минуты на минуту начнется экшн.
К счастью, в огромном виртуальном вещмешке семаргла отыскался костяной рез для царапанья по бересте. Закрепить его в турели — дело нескольких секунд.

— ПРИБЫВ НА МЕСТО, ВИЖУ БОЙ. —

Мои пальцы торопливо заметались по хрустящей клавиатуре. Внизу экрана показалась левая рука Берубоя, поспешно корябающая бересту колючим острием реза. Все, готово.
Фррр!!! — почтовый птах радостно сорвался с ладони и дал деру.
— Выскочил, пострел! — охнул Берубой и с досады прищелкнул пальцами левой турели. — Смотри, смотри! Высоко пошел…
Старцев быстро глянул — только не на голубя. На меня. Заметил неладное? Вроде нет: отвернулся и быстро пошел прочь — обратно к обрыву. Да, он прав: скоро с обрыва откроется прекрасный вид на битву. Алыберские купцы против опорьевских разбойников. Это будет забавно.
Я улыбнулся: мне заранее известен победитель в грядущей схватке. Разбойники будут уничтожены. Нужно лишь вовремя подуть в серебряный рог, висящий у Старцева на поясе. Один-единственный сигнал рога — и две дюжины тяжеловооруженных санитаров поставят размашистый красноватый крест на карьере лесного паразита Рогволода Опорьевского.
Надо отдать Рогволоду должное: западню он забацал довольно грамотно. Вслед за Алексисом мой семаргл выполз на край обрыва — и проницательному взгляду Огненного вука представилась панорама грядущей битвы. Инфракрасное зрение Берубоя мигом различило вдали, в темной лесной чаще светло-желтые точки — теплые живые тела притаившихся разбойников. Прибрежные заросли попросту кишели злодеями: повсюду тревожно мигали мелкие надписи:

Опасный парень#04: броня-09, атака-12, выжидание.
Опасный парень#19: броня-06, атака-15, выжидание.
Лесной лучник#11: броня:00, меткость:20, выжидание.

«Опасных парней» собралось не менее тридцати — они были разбиты на две равные группы и, судя по всему, рассажены по небольшим лодочкам. Абордажные лодочки спрятаны в зарослях кустарника — со стороны реки их не видно. И уж вовсе не видать лучников, притаившихся чуть дальше, в рощице. Рогволод расставил своих стрелков широким полукругом — я насчитал на экране не менее сорока трепетных огоньков: сквозь черный частокол древесных стволов оранжево сияли сердца храбрецов, бледно-желтым светом мерцали души тех, кто потрусливее.
Чуть повернув джойстик, я заставил Берубоя посмотреть на подплывающий купецкий караван. Ха-ха! Да это не корабли, а куча крепких орешков! Броненосцы потемкины! Только поглядите: по шесть, а то и по семь арбалетчиков на каждой ладье. Сидят, зашитые в дорогую иноземную броню, надвинув на глаза остроконечные шлемы — и очами зыркают, в кого бы стрелочкой тюкнуть! Неслабая охрана у алыберского коммерсанта… Интересно, на что надеется Рогволод? Как он собирается остановить эти тяжелые лодьи?
Тут я догадался. У княжича Рогволода имелось еще одно боевое подразделение — просто я не сразу заметил. Кажется, я упоминал о небольшом костерке на берегу? Если не ошибаюсь, обмолвился о неприметном, неприглядном ворохе грязного тряпья, валявшегося возле огня? Так вот: тряпье шевельнулось, ожило — и превратилось в маленького, пожилого горбуна.
Я вздрогнул: истошно взревела сирена, в углу экрана заполыхал багровый транспарант:

ТРЕВОГА!!! ОБНАРУЖЕН ИСТОЧНИК ПСИ-ИЗЛУЧЕНИЯ!

— Это он! Гнусный горбун… это Плескун! — в ужасе простонал Би-Джей. Вила Ракия инстинктивно сорвала с плеча тяжелый штуцер; Отто фон Кульбитц глухо выразился по-тевтонски. И это объяснимо: датчик магиполя в верхнем углу экрана целенаправленно сходил с ума. Стрелка легко перемахнула отметку 5000. И поперла дальше…
По спине скользнула холодная струйка. В ушах звенело от тревожного визга сигнализации. Оцепенев, я тупо пялился в экран: подвижное горбатое пятно высветилось яростно-зеленым электрическим светом — рядом поспешно развернулось, шелестя страницами, виртуальное досье Плескуна:

Жрец Сварога. Чародей гипер класса. В Вязи с 11 лет.
Опыт: у Кибалы — 10 лет, у Сварога — 45 лет.
Специализация: иллюзии.
Пси-потенциал: 6590 талантов…

— Головня? Зачем у него горящая палка? — пробормотал Акундин, тыкая железным пальцем в экран.
— Это не головня… это Жезл Наваждеянья… — глухо пояснил Би-Джей. — Сейчас злотворец начнет поджигать лодьи. Пламя будет мнимое. Дымное, но неживое. Впрочем, несчастные алыберы не догадаются… Се ждет их ужас. Ужас и замерть.
Жрец был во многом прав. Из дневника Алексиоса Старцева, опубликованного в первом томе «Древнерусской Игры», благосклонному читателю, бесспорно, уже трепетно знакомы подробности знаменитой битвы за корабли. Читатель помнит, что Плескуну удалось «поджечь» первую ладью своим фальшивым пламенем: гребцы в панике ринулись за борт, и судно занесло на мель. Ну а потом, разумеется, Рогволод пустил в дело абордажные лодки.
Наблюдая за сражением, я негодовал. Алыберы действовали, мягко говоря, глуповато. Видимо, их предводитель не был знаком с основными правилами тактического боя по канонам компьютерной игры «Whorehammer». Любой тинэйджер знает, что первоочередной задачей арбалетчиков в любой ситуации является… правильно: поражение (изничтожение, замачивание и/или отсыл к праотцам) вражеских волшебников. Это непреложный закон! Волшебники должны умереть первыми. Хороший волшебник — агонизирующий волшебник. Ein Zauberer — ein Schuss. Увы… глупые алыберы словно не замечали горбатого карлика, торчавшего на берегу с тлеющей головней в руке.
И вот результат: первая ладья сгорела полностью. А что сие означает? Совершенно верно: одним камнеметом стало меньше. Драгоценное орудие борьбы с Чурилой мягко опустилось на илистое дно Керженца. Именно этого и добивался господин Сварог. Один — ноль в пользу плохих парней…
Я весь извелся. Роль пассивного наблюдателя тяготила до невозможности. И — как назло — любезный друг Алексис Старцев отнюдь не торопился трубить в свой рог! Он стоял рядом с Берубоем на крутом яру — и с плохо скрываемым восторгом наблюдал за битвой. С высокого берега, знаете ли, одно удовольствие созерцать ужасы кровавой брани. Я все понимаю: князь Лисей не догадывался, что за оборудование скрывается в трюмах алыберских сухогрузов. И зачем ему выводить в бой свою конницу? Лучше подождать, пока разбойники и алыберы сами перебьют друг друга. А уж потом можно гордо явиться на поле битвы с развернутыми знаменами и заготовленными вещмешками для трофеев!
О’кей: ему нужна слава победителя. Но мне-то нужен груз!
Старцев наслаждался видом горящих лодий, а я осознавал, что внутри гибнут катапульты… Янки-дудль тебе в винчестер, эстет хренов! Он мне надоел. Клянусь: я дважды попросил просвистеть в этот серебряный рожок! Мой семаргл устал упрашивать: труби, княже Лисей! Скликай свою конницу, сделай милость…
— Он не будет дудеть, — промычал взмокший от эмоций Би-Джей, терзая костлявыми пальцами бороду. — Нет… он будет ждать…
— Шайссен! Их рекомендофать неметля бить проклята конунг Лисей палкой по его глупи голофа! Ди катапультен… им скоро капут!
— О, великий повелитель… — Би-Джей осторожно склонился к плечу великого вебмастера. — Может быть… первоначальный замысел Берубоя не так уж глуп? Ежели нам… позаимствовать у князя Лисея его рог? И… так сказать… воспользоваться?
Я вздохнул. Кажется, это единственный выход. Разумеется, мы не будем убивать любезного друга Старцева. Ударить нужно мягко, почти нежно — в затылок. Причем так, чтобы вышградский князь не свалился с обрыва вниз.
Рукоять джойстика совсем влажная. Осторожно… семаргл беззвучно попятился, грузно заползая Старцеву за спину. Хотя нет… бить по затылку опасно. Затылок интеллигентский, хрупкий. К экстремальным нагрузкам непривычный. Я не вправе рисковать жизнью Алексиса. Может быть, «Зажим Охотничий»? Или — ах, ну конечно! Аэрозоль «Греза»! Вот решение наших проблем! Одно нажатие на кнопочку — и Старцев отдыхает в объятиях Морфея. План коварный, но гуманный. Сейчас реализуем.
Не тут-то было. Произошло необъяснимое. Поначалу я не заметил этой скромной надписи внизу экрана:

РАБОТАЕТ АВТОНОМНАЯ УТИЛИТА «ЗОЛОТАЯ ЦЕПЬ»

И — чуть сбоку, мелким шрифтом — совершенно сногсшибательная информация:

Идет передача мысли на расстоянии. Связь с адресатом установлена при скорости 28,8 слов в секунду

Рукоять джойстика выскользнула из похолодевшей ладони. Я замер на троне с несколько неприкрытым ртом. А в тысячах километров от меня, стоя на обрывистом берегу Керженца, послушно замер мой семаргл Берубой, переодетый в темный костюм почтальона — оцепенел, так и не успев нащупать в виртуальном кармане баночку со снотворным спреем.
— Гм. Не по-онял… — выдавил я наконец.
— По… повелитель… смотрите на цепь! — взвизгнул Би-Джей. Я покосился на консоль с перечнем предметов, хранившихся в виртуальном вещмешке. Несколько серебряных гривен, костяной рез для письма, моток пеньковой косицы… а вот и цепь. Ужас. Она светится!
Раньше кучка металлических колец была прохладно-серой. Теперь звенья ровно лучились золотом. Старая безделушка, доставшаяся Берубою в наследство от новопреставленного князя Всеволода… она действовала. Я осознал сие, разглядев бледную надпись в диалоговом окне программы «Золотая Цепь»:

Внимание: идет прямая ускоренная перекачка мысленного файла «план усыпления иде» от объекта «Стелс-1» объекту «Князь». В настоящий момент передано: 15 %.

Я так и рухнул. Проклятая цепь закладывала меня! Она передавала мысли объекту «Князь»! То есть — Старцеву…

…передано: 20%

Полтыщи гоблинов в кэш-память! Откуда? Кто включил эту программу? Неужели железка сработала сама? Внезапно установила между нами ментальную связь…

…передано: 25%

Просто праздник какой-то. Цепочка оказалась волшебной. Теперь она любезно информирует Алексиса о моих коварных замыслах. Ну ничего — еще не поздно остановить! Выдернув из оцепенения правую руку, я протянул ее к клавиатуре: палец вдавился в красноватую кнопку «Escape».

Прерывание работы программы «Золотая Цепь» невозможно. Утилита работает в автономном режиме. В настоящий момент передано: 50%

Вот тут мне стало по-настоящему тоскливо. На экране я увидел, как… тощая костлявая фигура Старцева медленно разворачивается. Узкое лицо сдвинулось в профиль — бледные губы Алексиса нервно дрогнули, из-под нахмуренной брови глянул темный внимательный глаз. А на груди — ух ты! у него на груди такая же золотистая цепь! И тоже пылает, будто раскаленная. Как же я не заметил раньше? Упс, как говорят злобные янки…
Стало не по себе. Впрочем, мой друг Старцев тоже, кажется, взволнован. Лицо почти испуганное… Эй! Что он делает? Зачем поднимает ко лбу правую руку? Он что — решил перекреститься, что ли?
Рассказываю, как это было. На экране я отчетливо увидел: жесткая рука Алексиса, сложенная в триперстие, медленно движется в мутном клубящемся воздухе, словно продавливая себе дорогу — от чела вниз, к груди. Я не успел испугаться. Не понял, почему Би-Джей как-то решительно, суетливо полез под стол; почему Ракия вдруг оскалилась, выгнула спину и, роняя штуцер, прыгнула вбок — прочь, к выходу. Не догадался, отчего пузырями вздулся тяжелый занавес по сторонам просветлевшего экрана. Потом — так же медлительно и красиво вздыбилось горбом ковровое покрытие под ногами, потянулся к потолку зеленый парус задравшейся скатерти… Перед глазами не спеша пролетела, волоча по воздуху пучок оборванных корней, сдернутая со стены литография Сораямы. За нею — желтоватый ворох финансовых газет и острая паркеровская авторучка… Бронзовая пепельница мелькнула над головой, через миг с грохотом вонзилась в стену за спиной. Позади шумно и звонко рушились слюдяные параллелепипеды аквариумов. Впереди — на экране — долгая длань Алексиса уже совершала свой путь от правого плеча к левому — и только теперь я разглядел, как легко и бесшумно рвутся декорации. Косые узкие прорехи расползлись по стенам: реальность растягивалась и пузырилась, как теплый полиэтилен. Из-под тонкой пленки цветочного бытия сквозило черной пустотой. Воздух перед глазами посекся легкими золотистыми трещинками — по углам, мягко разбухая изнутри, начала взрываться мебель — бесшумно, красиво расседаясь рыхлыми облаками красной, черной, золотистой пыли. Удивляясь внезапной свежести в воздухе, я поднял глаза к потолку — и увидел, как сверху опадает, переливчато клубясь и искря осколками, зеркальная сеть натяжного потолка.
Перед глазами уже сгустилась багровая рябь: однако в запасе еще несколько секунд. С усилием ворочая глазными яблоками, я снова перевел взгляд на меркнущий экран. Ни Старцева, ни реки с горящими кораблями уже не видно. Зато горела надпись: желтая и очень забавная, если вдуматься:

РЕЖИМ РУЧНОГО УПРАВЛЕНИЯ ОТКЛЮЧЕН, РАБОТАЕТ АВТОПИЛОТ

«Любопытные дела творятся», — не спеша думал я, вяло вылетая из кресла и боком заваливаясь на директорский стол. — «Программы срабатывают самостоятельно. Сначала Золотая Цепь, а теперь вот — Берубой самовольно вышел из-под контроля»…
Падая навзничь, я уже видел несущуюся прямо на меня красно-лиловую клавиатуру ноутбука «Витябьск».
«Итак, семаргл на свободе… Интересно, он убьет Старцева»?
Хорошо помню: рушась мордой в клавиатуру, я предпринял максимум усилий для того, чтобы воткнуться носом в кнопку «Escape».

Don’t Even Think About Pressing F9

Генерал Раевской, который ехал Кавказ, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада.
А.С. Пушкин (Из письма Л.С. Пушкину)

Славий, птичка мала, сидел на ветке и, часто помаргивая, грустно поглядывал на меня сверху.
Я проснулся от жесткого холода в спине: лежу на каменном полу пещеры. Сквозь сухие ресницы видно, как по серым стенам вяло ползают желтоватые отсветы пламени. Ногам жарко: в ногах костер.
— А… здорово, друг Ракета, — произнес я, не слыша собственного голоса. Ракета обернул ушастую бритую голову. Блеснули зубищи — юнак обрадовался. Кинул в костер охапку сухого сена: горячий янтарь бликов вскинулся по стенам к глыбистому потолку.
— Слава Богу, очухался! — Парень потрепал меня по плечу (так, что заныли кости). — Давай-давай, чародейко, пробуди се. Я мыслим, уж ты выспался: с позавечера без памяти промаялся. Уходити пора!
Почти сутки в обмороке? Гм. Вцепился в жилистое запястье Ракеты, оторвал спину от камня — сел. Во рту — сухая полынная горечь. Молча уставился в дымящий костерок, исподлобья наблюдая тление вонючего сена. Откуда оно взялось в подземной пещере? Ф-фу, как воняет: знакомый сладковатый запах. Дым костра утягивало вбок, в темноту — там невнятно серели огромные валуны. Да звонко брякали капли. Падали с холодного потолка.
— Ну и где мой дворец? — Я подтянул колени и, покряхтывая, поднялся на ноги. Сделал два шага прочь, в темноту, протянул руку… Пальцы болезненно ткнулись в жесткий камень. Льдистая мокрая стена.
— Дворец-то? А нийе никог двораца! — расхохотался юнак за спиной. — Вот: само пещерица йе. Костер и сено. А больше — ничего.
— Откуда сено? — Я осторожно обернул гудящую голову.
— А из соседней норы. — Юнак махнул рукой влево. — Там гнило йезеро и трава расте цветаста. Вонюча — страсть! Стеблины толсты, сочисты… Но ежели поискати, можно жухловату найти, почти суху. На костерок хватает.
Вяло передвигая ноги, я тронулся влево. Не заблудился — шел прямо на запах. Склонившись почти до земли, втиснулся под низкий каменный карниз — так и есть. В соседней пещере было… почти светло. Вдали, метрах в пятидесяти, красноватый полумрак переливчато искрился: будто горячие крупные угли алеют, рассыпаны в черной траве. Нога ступила в льдистую воду. Кажется, вода тоже светится. И будто подкрашена. Как бледная кровь. Или нет: как проявитель в лучах багровой фотографической лампы.
Вдох… Выдох как сладостный стон. И снова вдох. Угу… вот и выросли из темноты серебристые башни фонарей на гранитной набережной. Выдвинулись влажные плиты дебаркадера. Хрустя, воздвигся из пахучего тумана скелет мраморной лестницы: как вздыбленные клавиши гигантского клавесина затвердели шероховатые белые ступени. Не спеша соткались из пыльцы чугунные цепи подвесного моста… Дышите глубже, вебмастер Тешило. Подходите ближе: не бойтесь. Конечно, неприятно взирать на развалины собственного дворца. Неприятно наблюдать, как под обломками водонапорной башни поблескивают куриные лапы придавленного трицератопса. Однако… не все потеряно в этой лучшей из пещер. Вы чувствуете, сколько вдохновения в темном воздухе?!
А вот и «Децебал билдинг» — печальная громада с чудовищной трещиной посередине. Темный, местами обвалившийся небоскреб торчал над руинами дворца, как вздернутый кверху нос тонущего крейсера. Я постоял с минуту, задрав голову и размеренно дыша. Ну вот и чудно. Если не ошибаюсь, кое-где засветились окна.
Обломки пожарной лестницы, пробив несколько этажей, обрушились в бассейн атриума и чернели там, как обглоданный скелет кашалота в огромной суповой тарелке. Фонтаны Большого Каскада засыпаны осколками стекла и бетонной пылью. Вверху, напоровшись на тугие ребра стеклянного купола, тихо жужжит погасшее искусственное солнце. Лазерные диски, пластиковые стаканы, куски растерзанных кактусов на полу. Я вошел в мертвый лифт. Отколупнул пальцем кусок отслоившейся пластиковой панели «под красное дерево». Поехали вверх, дружок. Давай-давай, поднимайся.
Лифт недовольно, полусонно загудел — и вдруг матово прожелтели лампы под потолком. С очередным вдохом любексовой пыльцы прояснились, разгладились треснувшие зеркала на стенках. Двери мягко закрылись — беззвучно и грациозно кабина стартовала вверх по черной разрушенной шахте.
С каждым шагом загребая мертвые обрывки лиан, цеплявших лодыжки босых ног, я прошел по задымленному коридору. Дубовая дверь в кабинет лежит на полу. Ужас! — из-под продавленного стола торчат маленькие женские ноги в шерстяных чулках… Австрийский штуцер с раздробленным прикладом. Толстый хвост безжизненной косы… Я склонился над телом вилы Ракии и похолодел. К желтому морщинистому лбу прилипли струйки поседевших волос. Длинный нос заострился книзу, из-под нижней губы видны тупые кончики темных зубов… Облаченная в снежно-белую вышитую сорочку, раскинув по паркету тонкие изломанные ручки, под столом лежала — старуха.
Превозмогая отвращение, я коснулся уродливого лица. Разгладил эти ненужные морщины. Кончиком мизинца провел по иссохшему старческому рту — прямо под пальцами эти губы мгновенно набухли, слегка увлажнились и начали розоветь. Послушно заблестели волосы, распушились и потеплели, избавляясь от седого налета. Вот… так лучше. Ладонь скользила по нежной, оживающей коже, осторожно забираясь под грубую ткань сорочки — выравнивая царственно-узкие запястья в широких рукавах, заново изваивая тонкие косточки ключиц, выправляя смуглые худые плечи…
Через несколько минут она вздрогнула и задышала. Даже цветы в венке будто посвежели: бледные лепестки покрылись росистой испариной. Я заметил это и убрал руки. Устало поднялся с колен, стряхивая с пылавших ладоней пыльцу. Вила Ракия распахнула янтарно-карие глаза и — медленно, безудержно покраснела. Опустила ресницы — быстро протянув загорелую ручку, одернула подол.
— С пробуждением, моя птичка, — сказал я. — Приводи себя в порядок — и прибери здесь немного. Устроили, понимаешь, римские развалины. Стоило отлучиться на денек — и все хозяйство в полной заднице…
Ворча, я продел руки в рукава бархатного самоедского ергака, любезно подставленного Ракией. И перешагнул порог кабинета. М-да. Интерьер некогда роскошной залы теперь напоминал батальное полотно на тему «Бегство наполеоновской гвардии из горящего рейхстага». Похрустывая пятками по битому стеклу, перешагивая поверженные римские статуи и стараясь не ступать на выжженные прогалины в ковре, я добрался до трона. Помнится мне, под бархатной подушкой на сиденье припрятан пульт дистанционного управления. Пощелкав кнопками, включил кондиционер и фоновое освещение.
В зале просветлело, развеялся горький дым — и я разглядел неподвижные тела, валявшиеся на полу. Нет, это не трупы. Мои жрецы попросту… спят. Вон, в углу прикорнул Би-Джей, уронив голову на кадку с обгорелой искусственной пальмой. Отто фон Кульбитц, сжимая меч в забинтованной руке, свернулся калачиком под перевернутым диваном. А рядом, завернувшись в ковер, дребезгливо храпит еще один кадр: судя по железным сапогам, торчащим из пыльного рулона, это витязь Акундин.
— Так… подъем, джентльмены, — сухо заметил я и позвонил в колокольчик. Босс вернулся и хочет знать последние новости.
Новостей за тридцать шесть часов накопилось немало. Однако прежде всего меня интересовали ответы на три вопроса:
1. «Чем закончилась битва на лодьях?»
2. «Кому достались алыберские камнеметы?»
3. «Кому достался волшебный меч Императора Константина?»
По первому вопросу с докладом выступил господин Би-Джей, Пришепетывая и радостно брызжа слюной, старичок доложил, что банда Рогволода-Посвиста полностью разгромлена. Ура! Несговорчивый Старцев все-таки протрубил в рог — уже после того, как вывел из строя несчастного Берубоя (а заодно с Берубоем и меня самого, великого вебмастера Тешилу)… Да-да, битва семаргла с князем Лисеем закончилась позорным поражением пламенного полковника Берубоя. Получив по Златой Цепи сообщение о коварном замысле Огненного вука, Алексис решил обезопасить себя крестным знамением. Силовая волна распространилась, как я понимаю, на добрых полкилометра вокруг — повсюду было начисто выжжено любое рифмованное волшебство во всех проявлениях. В частности, сломался и мой Огненный вук. Более того: виртуальный удар передался от контуженого «Стелс-1» сюда, в подземный Центр управления полетами. В результате — мой любимый замок в руинах, а сам я провалялся в глухом бреду более суток.
Хорошо еще, что по приказу жреца Акундина отважные вилы из группы «Торпедо» успели эвакуировать обломки семаргла с поля боя. Еще минута — и «Стелс-1» сделался бы добычей вышградских дружинников. А теперь Огненный вук уже вторые сутки коматозил в монтажном цехе. По данным Би-Джея, от него осталось только физическое тело: полызмейка повреждена, силовое поле разряжено, двигатели не функционируют…
А все из-за Старцева! Не зря говорят: дорога в ад вручную вымощена нашими благонамеренными друзьями… Я всерьез разозлился на Алексиев. Впрочем — смягчился, когда следующий докладчик (витязь Акундин) обрадовал победным известием: два уцелевших камнемета все-таки достались Старцеву!
Йес. Эту маленькую битву Сварог проиграл, ха-ха! Отныне у нас есть удобные механизмы для достойной встречи иностранного визитера по имени Чурила. Отлично. Теперь — последний вопрос: кому в итоге достался волшебный меч?
Все взгляды обратились на жреца фон Кульбитца. Группенфюрер дивизиона «Динамо» выступил с непродолжительным, но очень эмоциональным докладом, суть коего сводилась к следующему: мой друг Бисер — «отвашни смельчак унд зерр гут зольдат», но вместе с тем — «абзолют кретин унд иекарош пестельник». Спорить с бароном было трудно. Судите сами. Поначалу мой приятель действовал четко по плану: получив сизого голубя с весточкой о прибытии торговых кораблей, немедля поспешил к месту битвы. Как и предполагалось, к этому времени юной полуденице Метаночке удалось отделить злого Рогволода от оравы соратников и заманить в кусты. Более того: Метанка саморучно «отключила» княжича Посвиста — чтоб ручищи не распускал. Таким образом, в жадные лапы Бисера попал конкурент Рогволод, а также — волшебный меч Константина.
И что вы думаете? Полагаете, мой друг Бисер убил Рогволода? Да ничуть не бывало. Этот идиот оставил его в живых.
Ой… мне послышалось? Кто-то спросил, зачем нужно убивать Рогволода? Если вы задаете такой вопрос, значит — вы никогда не играли в компьютерные RPG. Не знать подобных вещей попросту стыдно. Методичное приканчивание поверженных противников — лучший способ развить собственные богатырские таланты. В любой ролевой гамесе герои без устали рубят вражеские головы с единственной целью: набрать побольше так называемых «экспов». Экспы — это очки полученного опыта. Пьяная драка в кабаке добавит вам не более двух-трех «экспов». Убийство беззащитного крестьянина или обкурившегося хулигана принесет не более десятка очков опыта. А сразив серьезного противника — монстра, мага или рыцаря, — можно получить таких очков сразу тысячу!
Каждая тысяча собранных очков опыта приплюсовывает один дополнительный «талант» к списку положительных качеств супергероя. Чувствуете логику? Было у вас всего четыреста пятьдесят талантов «ярости» — вы прогулялись по ночным улицам с бейсбольной битой, поднакопили опыта — и к утру глядь: у вас уже четыреста пятьдесят один талант! Вот что я называю эффективной методикой самосовершенствования.
У ног Мстиславки Бисера валялся побежденный враг. К тому же княжич! Судьба (не без помощи вашего покорного слуги) подарила ему драгоценный шанс заработать пару-тройку талантов «беспощадия». Но — Бисер сдурил. А все из-за… «совести». До чего же вредное душевное качество: мешает самосовершенствоваться.
Однако сохранение жизни княжича Посвиста — не самая страшная ошибка, совершенная Бисером за время моего обморока. Тут совсем жуткое приключилось. Даже странно говорить об этом. Пока я валялся в бреду, мой лучший друг, моя надежда и опора, будущий мой супермен — продался налево!
Мегабайт порнухи мне в резюме! Этого я не ожидал. Как он мог?! Зачем, зачем надел эту омерзительную серебряную змейку богини Мокоши? Кошмар. Роковая ошибка… Старуха Мокошь меня опередила! Она положила глаз на Бисера, почувствовала в голопузом обормоте будущего богатыря — и перехватила его! Заставила нацепить на шею волшебную змейку. Теперь — все, полный обвал. Программа «Чуткий Перстень» с горечью констатировала: Бисер находится в липком, туманном облаке Мокошиного магиполя. Старуха нагнетала свои чары: насылала тягучую лень, расслабленность, вялое распутство. Склонность к спиртному, обжорство и пофигизм. Снова и снова я вчитывался в данные «Чуткого Перстня»:

НАСТРОЕНИЕ: леность;
ПСИХ.ФОН: жажда комфорта и удовольствий.
ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО НА УМЕ: туманный нереалистичный замысел в фазе проработки мечтаний с участием других людей в подчиненной роли.

Стараясь разгадать планы Мокоши, я проанализировал действия, на которые старая колдунья ориентировала моего друга Бисера. Блуд с мельничихами, неумеренное пьянство, страсть к блестящим золотистым вещам — зачем она подбивала Мстиславку на все это? И вдруг я понял. Подобные грешки влияют на героя однозначно: подавляют «личность»! Фантастика! Мокошь действовала на редкость мудро: она сглаживала в его душе рудиментарный нарост величиной в 10000 талантов «личности». Умница старуха. В свое время я ведь собирался сделать то же самое… В течение вчерашнего дня, действуя через серебряную змейку, Мокошь добилась существенного прогресса: уровень «личности» Мстислава снизился с 10000 до 9948 талантов. Таким образом, высвободилось свыше 50 талантов, которые были направлены волшебной змейкой на развитие… «гонора».
Все ясно. Мокошь всерьез готовит Бисера к будущей карьере богатыря. Она перекачивает его таланты в сферу полезных рыцарских качеств. Готовит себе супермена. И — подумать только — это мой друг Мстислав Бисеров. Выход один: срочно снимать змейку! За Бисера надо бороться. Он должен служить Траяну, а не глупым ветхим колдуньям из припятских болот.
Пока я размышлял над тем, как сорвать с Мстиславкиной шеи серебряный ошейник, созрела очередная новость: обнаружился Данила Каширин. Помните историю с осадой жилого дома на околице града Жиробрега? Те, кто читал первый том «Др. Иг.», не успели еще, наверное, позабыть этот нелепый эпизод. Каширин со своей разношерстной бандой устроился в бревенчатом особнячке на ночлег. И уже на рассвете схлестнулся с другими постояльцами — с двумя греческими дружинниками из отряда Алексиса Старцева. Желтые глаза Каширина блеснули недобрым светом — и оба дружинника поочередно вылетели из окон второго этажа. Обиженные греки побежали за подкреплением, и вскоре дом был оцеплен. Я узнал об этой мелкой разборке из донесений разведывательных пчел — и, разумеется, поначалу не обратил внимания. Еще один случай из тысячи подобных! Но вскоре пришлось послать к домику вилу Шнапс, для скрытого мониторинга. И знаете почему? Какой-то леший потянул туда неуемного Алексиса Старцева — захотелось ему, видите ли, саморучно руководить осадой терема.
Вот тут-то и выяснилось, что в осажденном коттедже засела совершенно небывалая компания:
а) крутой желтоглазый мужик с железным гвоздевраном на плече,
б) беглая лазутчица из отряда Белой Палицы,
в) дряхлый столетний старичок,
г) четырнадцатилетняя девчонка с кочергой наперевес плюс два дрессированных косолапых киллера.
Ефрейтору Шнапс, разумеется, не удалось приблизиться к домику: судя по всему, у осажденных были иконы или еще какие-то серьезные артефакты. Однако Шнапс поймала-таки в видоискатель камеры суровую желтоглазую физиономию, промелькнувшую в окне оцепленного дома — в хмуром плечистом мужике я мгновенно признал Данилу.
С одной стороны, радоваться надо: все мои друзья теперь в сборе. С другой стороны, друзья эти, словно сговорившись, вели себя просто по-идиотски. Явление Данилы только добавило Великому Траяну головной боли. И вот почему. Старцев руководил осадой и не знал, что в домике сидит Каширин. Каширин руководил обороной и не догадывался, что выпускает своего железного ворона-убийцу в атаку на старого приятеля Алексиса. В итоге возникла любопытная ситуация, едва не посеребрившая сединой мою трехдневную небритость: прямо на Старцева несся, подобно черному лезвию зазубренной бритвы, кровожадный проржавленный монстр.
Сначала я попытался отправить на подмогу Старцеву вилу Шнапс со «шмайссером» (благо у девочки уже есть опыт борьбы с воздушными тварями). Однако бедная Шнапс наотрез отказалась приближаться к осажденному теремку ближе чем на полкилометра. Ее можно понять: только полная дура согласится разнимать двух сцепившихся кобелей (причем у первого — Каширина — за пазухой икона, а второй — Старцев — имеет привычку осенять себя крестным знамением). Ужас…
Времени на раздумья оставалось критически мало: железный ворон, тяжко гремя крыльями, стремглав пересекал двор в направлении темной фигуры Старцева, торчащей из травы у забора. Гвоздевран шел низко, на уровне человеческой груди. Шесть секунд — и стальные крылья снесут Алексису многоумную голову…
В первом томе «Др. Иг.» описано, как Старцев справился с когтистым томагавком. Он поступил правильно: попросту… переломил железного ворона взглядом. Технология психической ПВО очень проста — однако пользоваться ее приемами могут только единицы. Только напрочь отмороженные и обсушенные тертые крендели смогут в такую жуткую минуту:
1) выпрямиться во весь рост и
2) посмотреть прямо в мутные глаза налетающей смерти.
Так вот, глядя на свистящую в воздухе крылатую бритву, нужно представить себе, как она… корежится, трескается, взрывается в воздухе! Необходимы мегатонны самообладания плюс немного фантазии. Важно — сорвать железного ворона с невидимой нити, по которой волшебная птица получает приказы от владельца. Старцев так и сделал: он, по сути, перехватил у Каширина нить управления гвоздевраном — и отдал смертоубийственной птахе свой приказ: сдохнуть. Поперхнуться собственной злостью. И рухнуть в пыльную траву при заборе.
«Экий молодец и душка этот Алексей Егорыч Старцев!» — захлопают в ладошки симпатичные барышни, читая подробное описание схватки с железным вороном в «Дневнике Алексиоса, князя Вышградского». А на самом деле: не Старцев молодец, а я! Ведь именно я, Степан Тешилов (он же Великий Траян Держатель), подсказал метод борьбы с летучим злогремучим гвоздевраном. И знаете как? Догадываетесь? Правильно: Золотая Цепь. Я позаимствовал ее у бессознательного Берубоя — на время. Поспешно просунул голову в ожерелье тяжелых металлических колец. И — началось:

Внимание: идет прямая ускоренная перекачка мысленного файла «план-борьбы-с-вороном. иде» от объекта «Тешило» объекту «Князь». В настоящий момент передано: 15%

Вот так я спас жизнь неблагодарному Старцеву. Он, кажется, и не догадывается. Во всяком случае, в его дневнике почти нет упоминаний обо мне, скромном подземном вебмастере из пещеристой Татрани. Впрочем, Алексиса можно понять: у него были более важные дела. А именно: организация работы знаменитого Жиробрегского (Великосиськовского) съезда — представительного международного форума, посвященного планам борьбы с распространением на Руси пагубных тенденций чуриломании и сварогофилии.
Вообще говоря, я нахожу вопиющим тот факт, что мои друзья, очутившись в новом игровом пространстве древней Руси, так редко вспоминали обо мне, несчастном студенте, вынужденном исполнять обязанности языческого божества. Впрочем, я понимаю: приятели были заняты собственными проблемами и едва ли могли выкроить свободную минутку для того, чтобы просто задуматься: а что же все-таки произошло со всеми нами после удара в колокол? Лично у меня было гораздо больше свободного времени — как может заметить проницательный читатель, я думал о своих горемычных друзьях практически ежеминутно. Внимательно отслеживал каждый нетвердый шаг их волосатых ног. С отеческой нежностью оберегал от чуждого влияния.
Между тем из полуразрушенного «Децебал Билдинг» мне было непросто следить за работой легендарного Жиробрегского (Великосиськовского) съезда. Ни одна из вил не смогла приблизиться к городу — и это понятно. В городишке одновременно находились сразу несколько грандиозных артефактов древности. А именно: раздобытые Данилой Кашириным державные Стати Императоров Базилики. Плюс Псалтирь в азбуке Солунских братьев Кирила и Методия… Плюс уже знакомый нам волшебный меч Константина, привезенный на Русь алыберским купцом Саулом (а точнее, алыберским царем Леванидом, замаскировавшимся под купца). Артефакты давали о себе знать со страшной силой. Достаточно сказать, что после этого в Жиробреге не осталось ни одного домового, в заброшенных колодцах появилась удивительно свежая вода, а в окрестных селах прекратился нарождавшийся было масштабный падеж скота.
Массовый исход серверной нечисти из городишка означал, что город попросту выпал из Великой Волшебной Вязи. Между тем выяснилось, что происходящее на съезде интересует не только меня, великого Траяна Держателя. В пригородных лесах Жиробрега (новое названо: г. Великие Сиськи) толпились толпы конкурирующих наблюдателей — Сварожьи дивы, Мокошины старухи, Стожаровы волки, Стрибожьи внуки… Однако никто не дерзал пересечь границы города. Волки досадующе щелкали зубами, железные вороны раздраженно сквозили в тумане между деревьями, со злости срезая верхушки сосен. Мои вилы тоже грустно порхали с ветки на ветку, в бессильной тоске взирая на бревенчатые стены княжьего гостинца, светлевшие вдали над крышами посада. Вила Саке попыталась проникнуть туда, притворившись крупной сиамской кошкой. Тщетно. У девочки разболелась голова и едва не отнялись крылья — пришлось отпаивать ребенка-ниндзя особым сортом Опорьевского пива (по вкусу напоминающим известную японскую марку «Саппоро»).
И все-таки не терпелось разузнать, что творится на съезде. Я послал эскадрилью разведывательных пчел. Будучи существами неволшебными, они беспрепятственно проникли на территорию княжеского терема — но… почему-то сразу (все до единой!) слетелись на ладонь к какому-то седобородому старику по имени Посух. Столетний старичок обретался при Каширине и, судя по всему, был могучим пасечником. Во всяком случае, я своих пчел больше не видел. Видимо, они переселились в ульи старого Посуха и теперь гонят мед на кухню Даньки Каширина.
Несмотря на недостаток информации, я понял главное: делегаты Жиробрегского съезда мыслят в правильном направлении. Бисер (он же разбойник Мстиславка Лыкович), Старцев (князь Алексиос Геурон Вышградский), Каширин (Данька-вогник, богатырь Казарин из Морома) и алыберский царь Леванид (он же алыберский «купец» Саул) — все они сговорились выступать против Чурилы! Действительно, заседание в горнице княжьего терема в Жиробреге началось с разговора о нашествии на Русь Чурилы сына Пленковича, молодого посланца мрачного азиатского Востока с его холодными верованиями и устоями, символически обобщенными в образе вавилонско-тибетского «черна-холодна камня Илитора».

* * *

— Прежнее, языческое славянство так или иначе нуждается в новом порядке, в новом устройстве жизни, — сказал, поднимаясь с места, алыберский царь Леванид, уже скинувший позорный костюм купца и облачившийся в дорогой парчовый халат. — Сегодняшняя Русь безалаберна, то есть беспорядочна. Нужен новый алабер… говоря вашим языком, «алатырь» — краеугольный камень основания новой веры и новой власти. На земле есть всего четыре миропорядка, четыре камня Алатыря. И самый страшный из них, самый холодный и черный — таков Илитор, камень Кабала. Именно его несет на Русь азиатский демон Чурила. Точнее — Курила, от слова «курить» — приносить жертву демонским идолам Вавилона. Спасти славянство от этого Чурова миропорядка — наша общая и первоочередная задача. Ради этого я и привез к вам мои последние камнеметы, гордое оружие древней Алыберии…
— Чурила движется очень быстро. Вчера он уже вошел в Санду, это крупное село на севере моего княжества, — сказал князь Алексиос «Лисей» Вышградский, расстилая по камчатной скатерти свою карту, начерченную на свежем свитке пергамента. — Если конечная цель Чурилы — город Престол, то уже к концу недели он будет во Властове. Еще через неделю — в Чернигине. К исходу месяца его будут встречать в столице…
— Он движется быстрее птиц, — ответствовал царь Леванид. — В подарок от деда Сварога Чурила получил волшебные крылатые сапоги, в которых проделывает до десяти огнищ в сутки по прямой — над непроходимыми лесами и болотами. В таких сапогах он и верно войдет в Престол не позже следующего новолуния.
— Можете немного расслабиться, — молвил Мстислав Лыкович. — Ваш Чурила скорее порвет свой организм, чем доберется до Властова к началу июля. У парня возникли проблемы с сапогами — их уже украли. Ха! У нас на Руси клювом не щелкай!
— Откуда известно сие?! — вскричал царь Леванид, еще не веря радостному известию. — Сапоги похищены? Это означало бы, что Чурила будет двигаться вдесятеро медленнее… Нет, не может быть.
— Ты, должно быть, шутишь, Мстиславка! — ласково сказал князь Алексиос Вышградский. — Украсть что-либо у самого Чурилы непросто. Его окружают верные слуги — жрецы, дивы и ночные волки. Едва ли на Руси найдется столь ловкий вор…
— Я и не говорю, что это было просто! — ответствовал Мстислав. — И знаешь… ты прав: местные криминальные элементы не блещут мастерством. К счастью, нашелся человек из будущего, с принципиально новой энергетикой мозга, способный сплести хитроумную сеть ухищрений… короче, я сделал это. Сапог у меня.
Его слова были встречены взрывом радостного шума. Когда веселый гул за столом несколько смолк, Данила Казарин спросил Мстислава, умеет ли он летать на Чурилином сапоге.
— Это проще простого, — сказал на это Лыкович. — Меня научила одна симпатичная старушка. Из конторы тети Мокоши.
— При помощи крылатого сапога мы сможем скорее установить связь с нашими единомышленниками в других городах — в Престоле, Немогарде, Властове! — восторженно воскликнул алыберский царь. — Досточтимый Мстиславе, тебе предстоит отправиться в полет как можно скорее.
— Ну… честно говоря, есть пара неотложных дел здесь, в Великих Сиськах! — поспешно молвил Мстислав. — Я должен отдохнуть, посидеть на бюллетене, на диете. Ближе к осени поправлюсь и готов куда угодно — хоть в Престол, хоть в Коста-дель-Сол. Можете рассчитывать на мой сапог-самолет!
— Ты отправишься в путь уже сегодня! — продолжал Леванид, словно не расслышав. — В Немогарде на днях высадилось войско молодого князя Владимира Святича, в стане которого немало крещеных славян и варягов — Дунай Иванович и Гонена Голубец, Рокот-богатырь и другие. Они тоже готовятся противостоять натиску Чурилы — нужно объединить усилия!
— Ага: я буду без устали рассекать воздушное пространство, а все остальные останутся здесь — пить Опорьевское пиво и развлекаться! — с горечью молвил Мстислав Лыкович. — Я не могу оставить Ластю. Я обязан навестить тут одну мельничиху. Потом… мы подружились с Дормидошей и Потапкой — парни будут скучать без меня! Где они найдут достойного третьего? Я не согласен, так нечестно. Вы тут будете тусоваться, а меня — в Немогарду?
— Едва ли нам хватит времени на застолья, — покачал головой Алексиос Вышградский. — В твое отсутствие мы с царем Леванидом будем готовить вооруженное противостояние Чурилиной армии, которая со дня на день форсирует Влагу и устремится через земли моего княжества на Запад, к Властову и Престолу! Мы будем собирать военный союз соседних княжеств, вооружать дружину…
— И прежде всего, готовить нападение на самого Чурилу! — перебил алыберский царь, с размаху опустив на столешницу жилистый сухой кулак.
— На самого Чурилу? — В голосе князя Вышградского мелькнуло сомнение. — Но… добрый мой царь Леванид, каким образом?
— Камнеметы! — воскликнул царь с торжествующей улыбкой. — Мы забросаем его камнями при помощи катапульт!
— Если мне дозволят выступить, я скажу… — подал голос вышградский десятник Дормиодонт Неро. — Я внимательно изучил сообщения нашего отряда из Санды, вошедшего в это село после ночных оргий Чурилы. Местные жители хором утверждают, что Чурила высекает в воздухе огненные и ледяные молнии — очевидно, он пользуется каким-то гнусным чародейством. Боюсь, что даже хитроумные алыберские машины едва ли остановят этого демона…
— Хе-хе, Дормидоша абсолютно прав! — воскликнул Мстислав сын Лыкович. — Мазерфакера не проймешь вашими хиленькими катапульточками. Господам офицерам попросту не удастся подогнать свою рахитичную артиллерию на расстояние выстрела — Чурилку повсюду окружают разведчики и телохранители: они оцепляют лес вокруг него на добрых три километра.
— Если верить былине, Чурилу удалось победить только в честном поединке, один на один… — негромко сказал Алексиос Вышградский, словно к самому себе обращаясь. — Я плохо помню текст этой баллады: сначала Пленковича пытались остановить киевские дружинники — и все полегли от ударов таинственной «плеточки-змиевочки». Чурила беспрепятственно вошел в Киев и начал творить там свои безобразия… Только через несколько дней возник наконец некий русский богатырь, который свалился точно снег на голову — об этом витязе раньше никто и слыхом не слыхивал, а теперь он с удивительным спокойствием и легкостью схватил ранее неуязвимого Чурилу за какие-то там черные кудри и забросил, если не ошибаюсь, за синий лес и за дальние горы.
— Как звали этого русского богатыря? — спросил Данила Казарин.
— Не могу вспомнить. Какой-нибудь Илья Муромец…
— Насколько мне известно, на Руси нет такого богатыря, — грустно улыбнулся царь Леванид. — Могучий воин-богатырь — существо необычное, такие люди в любой стране наперечет… В Алыберии есть только один. На Руси их теперь, кажется, около пяти.
— Дай Бог, скоро их будет ровно тридцать три! — вдруг сказал Данила Казарин, и шум за столом затих. — Я долго думал над этим. И понял: все наши разборки сегодня — детские игрушки. Со дня на день начнется время серьезных людей. Время богатырей — один за другим они начнут заступать на княжескую службу: Илья Муромец, Алеша Попович и десятки других… Ремесленники и крестьяне, воры и охотники будут превращаться в защитников родной земли. Это время совсем близко — потому что Стати Империи уже переданы на Русь! Подождите немного — и вы без труда найдете того, кто остановит Чурилу.
— Господи, это же так просто! — вскричал князь Вышградский. — Данила прав: эпоха богатырей! Как только на Руси утвердится христианство, будет дан мощный духовный толчок народному самочувствию… возникнет такое понятие, как «богатырь святорусский»! А сейчас, в последние дни отмирающей власти язычества — этот завтрашний богатырь, должно быть, еще лежит на печи где-нибудь в селе Карачарове неподалеку от Мурома…
…Бред какой-то! Надо же такое придумать!
Не друзья у меня, а розоватые мечтатели. Казалось, так хорошо все начиналось — сами, без моей подсказки, додумались до простой истины: чтобы остановить Чурилку с его большой свирелькой, нужно воспитать собственного супермена с большой дубинкой (вариант: с большим веслом, с большой лопатой, с большой бензопилой). Молодцы. Я уж начал радоваться и готовить ящики шампанского — так нет же. Эти парни все испортили. Дружно и напрочь зациклились на какой-то детской сказке про расслабленного калеку, продрыхшего на печи тридцать три года.
Причем с виду вроде — серьезные, авторитетные люди При златых цепях, с мечами и катапультами. И на тебе: Илью Муромца собрались искать. Подавай им, понимаешь, посох странничества в руки — и ритуальный барабан на шею. Вместо того, чтоб накачивать мышцы и крепить пылкость, эти странные парни намерены войти в имидж перехожих калик. Белые хламиды там разные, рваные джинсы, немытые волосы и проч. Тоска. Нереалка. Вот что настигает тех, кто читает много сказок. Теперь, позабыв обо всем, они ломанутся в народ искать глубоко народного героя вроде Ильи Муромца или Ивана Сусанина.
А между тем — если вдуматься — каждый из моих приятелей и сам легко бы мог заделаться суперменом! Про Бисера я уж не говорю. Даже тощий Алексис Старцев, если приглядеться, — чем не чурилодав? Ведь у него, я уверен, не менее 5000 талантов «интеллекта» наберется, да еще столько же «самодостоинства». А Данила Каширин? Просто без пяти минут Ланселот. Вы загляните в эти желтые глаза: да у него небось около 8000 талантов «интуиции»! А кроме того — «быстрота реакции», «выносливость», «меткость» — каждое качество как минимум под 1000 талантов.
Теоретически каждый из моих друзей легко бы мог засунуть Чурилу в то самое место, которое сразу приходит на ум при взгляде на его фото. Там, в этом месте, Чурила мог бы храниться еще много, много тысячелетий — в темноте и покое, вдали от детей и открытого огня. Нужно лишь поднакачать Бисеру «ярость», а Старцеву — «беспощадие». Да немного принизить «личность». Также, разумеется, аккуратно снивелировать «совесть» — а то с такой совестью супермену сложно шагать по жизни. Судите сами: вот, например, Данила Каширин. Отказался отдать друзьям волшебные Стати Императоров Базилики, решил их покамест при себе оставить. Молодец? Молодец. Потому как волшебный предмет любому богатырю и самому пригодится: от него сразу «пси-потенциал» возрастает, а также «харизма» и «величие». Так нет: выяснилось, что Данила оставил эти державные Стати вовсе не для себя! А для спасения какого-то старого своего дружка по имени Михайло Потык. Вот вам пример пагубного воздействия совести на богатырский организм: она затуманивает разум и заставляет совершать безрассудные поступки.
В итоге получилась полная ерунда. Жиробрегский (Великосиськовский) съезд обернулся, по сути, торжеством глупо-романтического подхода к делу обуздания Чурилы. Вместо того, чтобы объединиться, вооружиться бейсбольными битами и пойти по стране, убивая мелких врагов и наращивая тем самым необходимый опыт («экспы») для предстоящего нападения на Чурилку, мои друзья разошлись, как в море субмарины. Мстислав навострил лыжи в Новград (Немогарду) на поиски неведомого старика Свенальда, который якобы поможет подобрать мифического инвалида-муромца на роль супермена. Данила забрал волшебные Стати и отбился на выручку своего приболевшего приятеля Потыка. Один Алексиос остался в Великих Сиськах (бывш. г. Жиробрег) — готовить катапульты к торжественной встрече мистера Чурилы. Но в одиночку — даже Старцев в поле не воин.
Минут пятнадцать я раздраженно раскачивался в железном кресле, грызя «Паркер» и злобно зыркая директорским глазом на затаившихся по углам подчиненных. В мозгу вертелись сакраментальные рылеевские думки: Что Делать? Кто виноват? Кому на Руси жить хорошо? А кому сейчас легко? Ты думал, в сказку попал? Думал, павлины полетят?
Со злости я щелкнул пальцами: полетели павлины. Штук семь или восемь — выпорхнули из облака сгустившейся пестрой пыльцы, толкаясь и каркая, приземлились на выжженный ковер. Павлинов-то я могу налабать. Могу даже пингвинов и пеликанов — это не фокус. А вот где взять настоящего черес-человека?
Дзинь! — мелодично звякнуло в динамиках отреставрированного ноутбука «Витябьск». Я вздрогнул. По ногам метнулся сквознячок, сухо хлопнула оконная рама, звякнув невыпавшими осколками. Вила Ракия зябко повела плечами, посмотрела испуганно. Дзинь-дзинь… Такой звучок безошибочно свидетельствовал только об одном — на мое имя пришло электронное послание. От кого-то из коллег по Вязи.

Z-Latymir Corp
451, Doghi piazza,
Mletoc. Ledland 6698.
Дорогой сир,
Компания «Врата в Латымир» приветствует Вас и уведомляет о выходе обновленной версии «Latymir Herobuilder» — нашей новой программной разработки для вебмастеров, вершителей и держателей. Мы имели возможность заметить, что Вы интересуетесь проблемой чересчеловечества. Мы сожалеем, что наш контракт о предоставлении супергероя-чересхоббита Сэма Фродкина не состоялся по ряду технических причин. Надеемся на углубление взаимовыгодного сотрудничества в ближайшем будущем.
С удовольствием замечаем, что выход в свет новой, 451-й версии программы «Latymir Herobuilder» совпало по времени с древним славянским праздником Дня Индрик-зверя, который отмечают на этой семиднице все волхвы в Вязи. Мы поздравляем Вас, дорогой сир, с этим древним празднеством — и просим принять в знак искреннего дружеского расположения скромный подарок от нашей фирмы — платиновый диск с эксклюзивной копией программы «Latymir Herobuilder 451.0», зарегистрированной на Ваше имя. Надеемся, что эта разработка, над которой волхвы нашей фирмы трудились несколько лет, поможет Вам своими силами создать собственных супергероев, усовершенствовать их личные качества, установить над ними полный психический контроль и добиться с их помощью свершения всех Ваших начинаний.
Примите, дорогой сир, наши сердечные поздравления,
От совета директоров Latymir Corp. Болен Дойчин, вебмастер.

P.S. Чтобы получить подарок, нажмите «Engage».

«Какой, в сущности, приятный человек этот вебмастер Болен», — подумал я, притапливая соответствующую кнопку. Правильно говорят, что настоящие друзья познаются в беде…
Визгливо чирикнуло в воздухе — вжиззз!!! Ртутная искра или нержавейное лезвие… влетело снаружи в разбитое окно! Я суетливо пригнул голову — Ракия выдернула из-за пояса старинный турецкий пистолет: что такое? Нет, не очередной колун от Маринки, не гвоздевран от Сварога — летучий лазерный диск. Скользнул меж переломанных жалюзи. Циркулярной бритвочкой тихонько просвистел под потолком — летающим блюдцем вильнул среди обломков мебели. Снизил скорость над моим столом. Шурша и попискивая, радужно переливаясь понизу — приземлился на красноватое дерево. Ах, конечно: это и есть подарок от Болена Дойчина. Забавный рисунок на поверхности: новорожденный длинноногий пегасик с голубыми глазами — символ вдохновения. Только крылья у жеребчика необычные: розовые и кожисто-перепончатые, как у летучей мышки.
Я протянул осторожные пальцы.

F117

…And your balalaika sings
What my guitar wants to say.
The Scorpions. «Wind of Change».

Я протянул осторожные пальцы. Самый обычный носитель информации… Плазменные радуги пылают на мутном зеркале рабочей плоскости. Чего я опасаюсь? Почему кажется, что в комнате запахло аммиаком? Ерунда. Engage. С хрустом выдвинулась пластиковая челюсть CD-ROM. Платиновая пластинка с пегасиком легла на жаждущий язычок дисковода; медленно втянулась внутрь «Витябьска». Ноутбук замер и тихо застонал, словно посасывая мятную конфетку с LSD.
— Безобразие… — проворчал Би-Джей, раздраженно кутаясь в обрывки пурпурной хламиды. — Воля твоя, повелитель… не нравится мне это. Чтобы Траян у Дойчина подмогу просил… неладно.
— Тихо, карапузики, — твердо сказал я, вглядываясь в оживший монитор. По экрану поплыли белые облака, среди облаков запорхали Зарисованные пегасики, из динамиков донеслось нежное ржание. — Это наша последняя надежда. Виртуальные ухищрения вебмастера Болена помогут Траяну Держателю вырастить собственного героя. Сейчас мне нужны любые союзники.
Пси-конструктор «Herobuilder» (в русском переводе — «Богатворитель») состоял из нескольких взаимосвязанных программных утилит, каждая из которых помогала вебмастеру-покровителю развить в характере любимого героя некое богатырское качество. Так, например, для повышения «гонора» («самодостоинства») используется, как я понял, подпрограмма «Эскалибур». Запустив «Эскалибур», волхв-вебмастер инициирует появление где-нибудь в священной роще или на оживленном перекрестке огромного серого валуна с вонзенным в него двуручным мечом. При этом меч, как водится, лучится ровным голубоватым светом, а на рукояти читается надпись: «Отдамся достойнейшему» (варианты: «Не уверен — не вынимай», «Не дерзай — убьет!», «For WASP only» и т. п.). При этом меч запрограммирован особым образом: никто из «чужих» силачей его вытащить не сможет. Зато «свой парень» (будь он даже доходягой и язвенником) легко извлечет красивую железку из валуна, стяжав тем самым народную славу и восхищение летописцев. Впрочем, не в славе дело: главное — то, что в душе «своего парня» после этого пышными гроздьями расцветет величие, самодостоинство, гонор. Чего и требовалось достичь!
Для развития бойцовского «пыла» («ярости») Болен Дойчин рекомендовал сразу несколько программ — «Берсеркизатор», «Аромат Мщения» и «Мандравиагра». Первая утилита попросту подкармливает супергероя виртуальными мухоморами, вымоченными в можжевеловой водке. Запустив «Дух Мщения», вебмастер сможет воздействовать на психику подопечного богатыря более утонченно, подстроив трагическую гибель его любимого зверька, заплаканной любовницы или соратливого наперсника. При этом в роли убийцы по жесточайшей случайности должен выступить представитель чуждого (но до сих пор нейтрального) воинственного клана. Чем этот клан многочисленнее — тем лучше, т. к. гибель каждого из родственников обидчика добавит нашему герою по одному таланту «ярости» и 0,5 таланта «беспощадия» (покончив с родственниками, можно взяться за вражеских собачек, хомяков и попугайцев — их изничтожение, наряду с битьем вражеской посуды, также позволяет заработать очки). Наконец, принцип действия «Мандравиагры» основан на древнем наблюдении, что гневливость в человечьей душе возрастает прямо пропорционально сладострастию. Признаться, я сразу вспомнил Чурилкину свирельку. Верно подмечено!
Восхищенно ерзая на троне, я вчитывался в переливчатые строки на экране. Судя по рекламной видеопрезентации, веб-мастер Болен преподнес прямо-таки царский подарок! Помимо собственно пси-конструктора, в комплект «Богатворителя» входила мультимедийная энциклопедия «От эльфа до тау-файтера» («10000 способов усилить вашего супермена»), волшебный «Мастер Сновидений» и колдовская утилита «Маргарита» (культиватор творческого либидо), А также полезнейшая хакерская фенька под названием «Совратитель-2000» (помогающая сбивать героя с исходного панталыку и ориентирующая его на новые панталыки, установленные вебмастером).
Набор мелких утилит, созданных ледянскими волшебниками на основе традиционной народной магии и приспособленных специально к русским боевым условиям, включал более ста наименований. В том числе:

«Калинов сок V.S.O.P.». Программа, повышающая выносливость.
«Шерсть кровопивы XXL». Невидимый термоскафандр для героя.
«Лесной Чеснок™». Противоядие от ядов среднего класса.
«Одолень-трава GOLD». Прибавление 100 талантов харизмы на час.
«Песий язык 3.0». Репеллент, отпугивающий собак и волков.
«Тирлич Metamorph®». Сложная программа, позволяющая на короткое время (несколько секунд) создавать иллюзорный внешний облик героя в виде дикого зверя, птицы, растения.
«Разрыв-трава». Карманный лазерный резак для работы по металлу.
«Девясил Classic». Прибавляет 9 талантов мощи на 1 час (только для удара кулаком).
«Чернобыльник 18W Turbo». Виртуальный движок, повышающий скорость героя в 1,5 раза.
«Кукушкины слезы 0,3 %». Допинг для лошадей, повышает скорость.
«Питения на паточном меду 12 x 0,5 ml». Утилита, вызывающая приступ наркотической болтливости.
«El Azteco Дурман X–Vision». Примитивный прибор ночного видения.
«Сон-трава Elements» (или «Аэрозоль „Греза“»). Утилита усыпления.
«Железняк-порох UU-1200z». Психотропная граната. Утилита негативного пси-воздействия.
«Путеводный клубочек XL 15 miles» — дрон-следопыт.
«Змей MicroГорыныч HyperViper» — вязевой макровирус.
«Latymir СонВолхва». Утилита удаленного доступа в Вязь.

Я вздохнул. Вот это уровень чародейской оснащенности! А какая приятная музычка льется из динамиков! Между тем на экранчике уже царственно распахнулись створки витражистых готических ворот. И красивая надпись проступила сквозь облачный фон:

Мастер установки «Latymir HeroBuilder» готов к инсталляции программы на ваш компьютер.
Начать установку?
1. ДА 2.НЕТ

Кажется, да. Я хочу. Хочу такую программу. Осталось только снять лакомый кусок бесплатного лимбургского сыра с сенсорного крючка электрической мышеловки. Как я понимаю, вебмастер Болен ничего не делает бесплатно… В чем же уловка? Я нажал «Да» и выжидательно сощурился. Так и есть: через миг на экране развернулась белоснежная страничка, густо заполненная текстом. Переливчатый заголовок вверху гласил:

ЛИЦЕНЗИОННОЕ СОГЛАШЕНИЕ
Для установки программы «Латымирский БогаТворец» на Ваш компьютер Вам необходимо подписать Лицензионное соглашение, или «Билль о Вратах». Текст билля прилагается.

Неторопливо потягивая очередной мартини (ммм… очень сухой и горьковатый…), я внимательно прочитал текст Билля о Вратах («Bill of Gates»). Недурно задумано. Смысл соглашения сводился к следующему: если я хочу пользоваться программой «БогаТворитель», то должен… открыть вебмастеру Болену Дойчину неограниченный доступ к моему волшебному «Витябьску» по каналам Вязи. Это называлось «разверсти врата Татрани для Латымира». Проще говоря, программа «HeroBuilder» готова взять на себя функции робота-администратора и самостоятельно распоряжаться моим подземным хозяйством. Траяну Держателю оставалось лишь изредка давать новые стратегические задания и контролировать их выполнение — а в остальное время можно играть в поло, кататься на джет-ски и загорать под искусственным солнцем в окружении загорелых голеньких вил. Я сплю — a «HeroBuilder» работает! Программа могла круглосуточно руководить действиями всех подчиненных Траяна Держателя — от супергероев до разведывательных пчел и роботов-полотеров…
По сути дела, посредством «БогаТворителя» Болену и его компьютерным волхвам подчинился бы весь комплекс Траяновой магии — в том числе медовые архивы, системы жизнеобеспечения дворца, колдовские механизмы управления вилами, семарглом и трицератопсом. Болен Дойчин называл это «установлением прямой транзактивно-транспарентной связи».

«Врата Латымира уже открыты для Вас, теперь настало время для ответных шагов с Вашей стороны», —

говорилось в проекте соглашения.

— «Огненный занавес Firewall, тысячелетиями закрывавший вход в Траянову пещеру, должен пасть. Настало время рушить Стены и прорубать Окна».

Угу. Настало время попросить еще мартини и крепко задуматься. Как я ни сдерживался, выражение лица выдавало мои переживания. Фон Кульбитц тоже нахмурился, покачал всклокоченной головой и с горькой миной добавил в кружку Опорьевского. Вила Ракия робко подошла к трону, замялась на мгновение — и вдруг быстро присела на корточки, положила маленькую темноволосую голову на мои колени. Посмотрела исподлобья — влюбленно и выжидательно, как далматинская борзая. Я рассеянно погладил эти густые душистые волосы, потрепал маленькое, отягощенное серьгами ухо. Вот ведь как получается, птичка моя… не исключено, что скоро тобой будет командовать чужой дядя-иностранец…
— «ТРАЯН вызывает БОЛЕНА», — набрал я в диалоговом окне и нажал Engage. Почему-то захотелось вдруг… просто заглянуть в глаза этому дяде-иностранцу.
Просто удивительно: Болен Дойчин будто ждал приглашения. Экран красиво затемнился — как в бродвейском театре перед началом One man show.

«Вебмастер Болен на связи», —

мигнула быстрая надпись, и вскоре я смог увидеть лицо. Оно проступало сквозь полумрак постепенно, как лукавая физиономия чеширского кота. Как водится, сперва появилась улыбка: задорно-оптимистическая, бледно-розовая — как у рыжего млекососущего с рекламы «Вискас»; симметричная, как у молодого нью-йоркского япи. Уже потом — небольшие, незлые голубые глаза. В жесткой гуще рыжих ресниц они сияют как васильки в сухой пшенице. О! Вот из небытия соткался блестящий лоб — широкий, человечий, почти ленинский. Обширная загорелая залысина в обрамлении ухоженных рыжих волосиков над ушами. Мясистый нос, худые щеки в ржавой подстриженной бороде. И — надо же — крошечный пластырь телесного цвета прилеплен на шее чуть повыше кадыка! Какая милая черта имиджа…
— «Привет, держатель Марк Ульпий Траян», — захрустел в динамиках суховатый голос с латунным акцентом. — «Я не говорю на вашем языке очень хорошо. Но я реально польщен говорить с тобою сейчас».
Поспешно запахнув халат на волосатой груди, я выпрямился в своем железном троне:
— Приветствую тебя, вебмастер Болен. Не побеспокоил?
— «Я буду благодарить тебя, вебмастер Траян, для твое желание говорить со мной. Я надеюсь, тебе понравился мой программ „HeroBuilder“?»
— М-да. Понравился, даже очень. Я как раз собирался поставить свою подпись под «Биллем о Вратах»…
— «О да!» — Объемное лицо на экране оживилось: улыбка расширилась, покалывающий взгляд харизматически просиял. — «О, это правильно! Мы поставляем бесплатный программ, однако нам обязательно необходим соглашение с каждым клиентом! Это добрый практика для безопасность и комфорт».
— Come on, Bolen! — улыбчиво поморщился я, инстинктивно переходя на английский. — Tell me what’s the catch. I have to sign this stuff anyway. Just let’s be friends…
— «Bay! Это приятно слышать», — обрадовалась виртуальная голова. — «Я бы хотель стать друзьями, тоже! Здесь нет никакой уловка в нашем программе. Просто… мой фирма заинтересован в твой борьба с одним плохим парнем. Мы будем помогать тебе, это бесплатно!»
— Oh! I’ve got it. Cool… Looks like you guys in Latymir don’t like Tchurila either, he he he… Tchurila sucks, he he… #;-&gt;
— «О да! Это правдиво. Чурило есть плохой парень. Мы будем делать все-нибудь, чтобы он никогда приходить к власти в ваша великая страна. Это наш секретный корпоративный политика. Я говорить искренно, ты знаешь… У нас есть идея борьбы с Чурило. Это большой концепция. Мы хотим твой помощь, Траян».
И Болен изложил концепцию. Я слушал, теребя маленькое розовое ушко притихшей Ракии, и восхищенно покачивал головой. На мистера Дойчина и его «Latymir Согр» работает, видать, неплохая команда аналитиков. Парни задумали крутое. По их мнению, для борьбы с Чурилой отнюдь не достаточно пробудить к жизни одного-единственного богатыря (вроде Ильи Муромца). Необходимо создать жесткий силовой треугольник. Сразу три чересчеловека! Три друга — точнее, три партнера с четким разделением труда и общими интересами. Три источника, три составные части триумфа.
Герой номер 1 — «волшебник-пропагандист». Чародей, серый кардинал, искусный кутюрье общественного мнения. Он возьмет на себя «раскрутку» чурилофобии в народе. Он же организует рекламную кампанию в поддержку имиджа двух других героев — распустит байки, растиражирует легенды и чудесные знамения.
Второй игрок звездного трио — «добрый король», всенародно обожаемый властитель, призванный придать всей авантюре иллюзию легитимности. Он будет неподкупен и справедлив, в меру демократичен и разумно смел. Важно, чтобы благообразный парень не только умел толкать возбудительные речи перед горсткой бронированных камикадзе, но и сдвигать на борьбу самые широкие народные массы.
Наконец, третья роль — самая ответственная. Роль «рыцаря-одиночки», свободолюбивого и непредсказуемого, однако — всегда благородного, величавого и мощного. Иногда он будет даже ссориться с «добрым королем» по мелочам, а также дерзнет пару раз проигнорировать советы «волшебника» — сугубо для отвода глаз, для красоты сюжета и для того, чтобы подчеркнуть собственный независимый нрав. Между тем именно о нем будут складывать песни наемные скоморохи «волшебника-пропагандиста». Именно его благословит на битву со злом «добрый король». Он, собственно, и нанесет последний, добивающий удар по темени Чурилы.
Ну, конечно! Я ухмыльнулся. Маг + король + боец… Парень с посохом, парень в короне и парень с лезвием. Это ж золотая формула западного рыцарского эпоса! Гендальф, Арагорн и Фродо. Йодо, принцесса Лея и джидай Скайуокер. Чудовищно эффективная, выигрышная комбинация чересчеловеческих дарований!
Пожалуй, первыми на Западе ее открыли обитатели древней Британии. Чародей Мерлин, король Артур и «первый рыцарь» Ланселот — великая полумифическая сцепка в свое время возвысила нищее княжество Камелот до уровня европейской империи, покорив Шотландию, Ирландию, Исландию, Норвегию, Данию и даже Бургундию! Ланцелот! Артур! Мерлин! — для бриттов, саксов и скоттов эти имена звучали как боевой клич, предвосхищая появление триады «Свобода — Равенство — Братство». Ланселот символизировал вольность; Артур с его Круглым Столом и титулом «первого среди равных» пропагандировал равенство; некромант Мерлин учил древним идеям вавилонского братства народов. По словам Болена, гениальный рецепт западного миропорядка был составлен именно в Камелоте.
Теперь Камелот предстояло построить на Руси. Вебмастер Дойчин настаивал на этом и предлагал бескорыстную помощь. От меня требовалось одно: подобрать на каждую из трех ролей блестящие кандидатуры.
Я раздумывал недолго: гениальный ответ уже вертелся как льдинка на кончике языка. Фантастика! Просто удивительное совпадение. Судите сами: от пропагандиста Мерлина потребуется прежде всего:
1) «Очарование»,
2) «Наглость» и
3) «Пси-потенциал».
Догадываетесь, о ком я подумал? Хе-хе. Стопроцентное попадание. Нужно только заштопать драные штаны, раздобыть где-нибудь посох с шаманскими гремушками и прикрыть голое пузо бутафорской темной накидкой с вышивкой «а lа koldune».
Теперь далее: будущему «царю Артуру» понадобятся:
1. «Самодостоинство» («гонор»),
2. «Интеллект»,
3. «Харизма» («очарование»).
Ну, каково? Просто идеальная вакансия для Алексиса Старцева. Гонор подпитаем при помощи программы «Эскалибур», а очарования добавят накладные усы и мушкетерская бородка.
Наконец, славянский «Ланцелот» должен обладать
1. «Яростью» («пылом»),
2. «Интуицией»,
3. «Мощью».
Плюс, разумеется, внешние данные: волчий взгляд, хмурая улыбка, широкие плечи — а также длинный, негнущийся рычаг влияния пониже пояса… То есть — меч. На мой взгляд, от Буга до Влаги, от Тмуторокани до Беломорья никто не справится с функциями евразийского Ланцелота лучше, чем мой приятель Данила Каширин. Немножко подкачать мышцы на тренажерах, снабдить полызмейкой — и вперед.
Я размечтался, раскачиваясь в кресле, нюхая любимую пыльцу в милом воздухе. Очаровательный Мстиславка-Мерлин наколдует пиарное марево и развесит рекламные перлы — он подкупит лицемерных арлекинов в лапсердаках, чтобы они кривлялись на ярмарках, умертвляя наших недругов смертельными стрелами метких насмешек; он наймет мурлыкающих половозрелых мерилинок в эфемерных пелеринках, чтобы они пели для наших солдат, возвышая их моральность. Суровый Алексис-Артур бурно ринется блистать небесной ртутью брони, бравурно гарцуя на траурно-черном жеребце в пурпурных сумерках по старым тротуарам; он будет устраивать турниры и собирать на рауты в Тауэр куртуазных трубадуров и все крутое рыцарство Руси. Наконец, впереди планеты целой в бой с бациллой чуриломании нацелится Данька-Ланцелот — конец поцелуям и целомудренным танцам с сельскими девственницами! осыпайтесь цветы-померанцы! вмиг облезай целлофановый глянец! — вот как бойцовый кашалот, он цепко бросится вперед, клацая панцирем: булатный цеп нацелив в иностранца… пылает сталь как газ ацетилен — и вот он отсечен, растленный социальный член, мечом — как медицинским ланцетом! Лицо героя рдеет алым цветом и т. д и т. п. Короче — ура товарищам и горе побежденным.
А потом… потом, и верно, наступит Эпоха Богатырей. Только не та, о которой мечталось делегатам Жиробрегского съезда. Вместо пьяного, разнузданного пиршества добрых молодцев в теремах князя Владимира на Руси утвердится — трезвый, суровый и крепкий рыцарский орден Круглого Стола. Вместо илюшек, добрынек, поповичей — Ланцелот дю Ладога, сэр Гавейн Властовский, принц Галахед Переяславский, сэр Батхед Явлински, вещий волшебник и граф де Бивес Гусински… Вместо пьянок, кулачного боя и тупого, кроличьего секса на семейной печи — зрелищные, эффектно инсценированные турниры плюс утонченный, поэтический адюльтер. Наконец-то вместо «корения поганых земелек» отечественные супермены посвятят себя полезным хобби вроде конного поло, драконьего сафари на Авалоне или спортивной ловли горных великанов на девушку-живца.
А эти идиоты из Жиробрега — подумать только! — всерьез задумали искать нищего инвалида… Стаскивать бедолагу с печи, поить ледяной муромской водой из жестяного ведра. Бред. Такой вариант меня не устраивает. Даже если он сработает, чудо получится неэстетичным и нелогичным. Судите сами: вдруг, невесть откуда, берется муромский сиволапый мужик и одним движением корявой руки забрасывает ранее необоримого красавца Чурилу «за дальний лес и синие горы». Как игротехник и профессиональный сценарист, я отдаю предпочтение зрелищным, интригующим фабулам. Супергерой не должен сваливаться на психику окружающих как русский снег на голову Наполеона. Наш положительный герой обязан долго тренироваться, медитировать, самосовершенствоваться, развивать бойцовские качества — а потом никак не менее тридцати минут биться со злодеем на крыше небоскребища (или, на худой конец, на шатком бревенчатом мостике, перекинутом через огнедышащую пропасть). Вот сие красиво. Сие по-западному. А Бисер со Старцевым на что надеются? На глоток мифической муромской воды, который в одночасье решит все проблемы?
Я просто не верю. Не сработает эта хваленая муромская вода: не хватит сульфатов, гидрокарбонатов и натрия. В лучшем случае, думается мне, можно рассчитывать на неплохой мочегонный эффект. В принципе, подлечить инвалиду почки — тоже благое дело. А вот заставить лежачего паралитика поднять суковатую палицу и залезть в боевое седло — это навряд ли. В арсенале моих магических средств такой мощной утилиты не значится. Ничего подобного нет даже в огромной колдовской коллекции Болена! А у Старцева с Бисером и подавно. Нет, не получится ваше квасное посконное чудо. Нет таких граней на игровом кубике.
Ох уж эта русская мечтательность: жахнул стакан жидкости, и вокруг сразу настала новая историческая эпоха. Вот вам лыжи, как выражается Бисер. Век богатырей надобно строить своими руками. Вместо того, чтобы искать инвалида-избавителя, лучше самим закатать рукава — и записаться в партию избранных чересчеловеков. Скорее, скорее надо приступать к строительству русского Камелота! Ну что ж… если мои друзья этого не понимают, видимо — придется их заставить.
Я горько вздохнул и уже почти надавил Engage, намереваясь тем самым поставить виртуальную подпись Траяна под текстом «Билля о Вратах». Но — будто невидимый ангел удержал мою руку. Я вспомнил вдруг… смешно сказать… старый советский мультфильм про Илью Муромца. Тысяча кровавых багов через интерфейс! А что, если этот мощный парень, этот реабилитированный былинный инвалид — и впрямь существовал? Не зря ведь (я видел в бабушкином календаре) имя печерского отшельника Илии Муромского значится в церковных святцах…
Я покосился на подчиненных жрецов. Боюсь, нет смысла задавать этот вопрос Акундину или фон Кульбитцу. Красавица Ракия… рыбка моя, ты тоже не знаешь ничего про советские мультфильмы и православные святцы. Спи-засыпай, киска моя… хозяин немножко волнуется, это верно.
Прохладные пальцы легли на разгоряченную клавиатуру ноутбука.
— Hey, Bolen! Have U heard of that stupid Russian folktale about Iliya the Murometz? The handicapped guy that laid stone dead for 30 years or something and became Russia’s strongest superhero after drinking a lot of water… or vodka… who cares. Have U heard about Water Magic like that? Do U consider the whole thing possible, eh?
Болен не отвечал. Отретушированное изображение веб-мастерова лица замерло, как пластиковая маска. Прошла минута. Что за глюк… перебои с Вязью?
— Bolen? U still here? Say something!
Еще пять минут. Картинка на экране застыла. В динамиках ровно гудит электронная тишина. Раздражаясь, я снова перешел на русский:
— Эй, Болен! Слышишь меня? Я спросил: что ты думаешь о богатырской концепции Ильи Муромца? В наших былинах много шума на эту тему… Вот я и думаю: возможно ли? Хотя бы теоретически? Сможет ли группа нищих странников, т. н. «перехожих калик», превратить тщедушного инвалида в первоклассного богатыря?
Мой виртуальный собеседник молчал еще пару минут. Наконец — не меняя выражения глаз, даже не двинув застывшей улыбчивой губой — Болен Дойчин ответил. На этот раз он не стал говорить вслух. На экране появилась сияющая льдистая надпись. Всего семь букв.

НИКОГДА.

ПЛАСТИЛИН СЕРДЕЦ,
или
дневник Мстислава

Народного барда Залесья, непревзойденного мастера авторской частушки, сизого кардинала, исполнительного секретаря Содружества Непокорившихся Городов, президента властовской федерации лаун-тенниса, председателя Союза Скоморохов Стожарии, патрона Благотворительного Фонда Посильного Вспомоществования обездоленным мельничихам, почетного члена Радикальной Лиги в поддержку эмансипации среднерусских русалок, протектора Национального тематического заповедника «Мухоморье», председателя Всемирного Стожаричского Конгресса, директора телекомпании «Метанкино», почетного академика Великосиськовской Академии Винопития и Много-голаголания, генерального спонсора «неправительственной организации „Молодые бойскауты Опорья за Чистоту Пивных Кружек“», магистра орденов Завязки и Окончательной Завязки, лауреата зонального конкурса гипнотизеров-психоаналитиков, комиссара Лиги Борьбы с Диффамацией, главного редактора издательского терема «Лубочные ведомости». 

Мрачные стихи для начала

Семь газет — очкастым эльфам для базара модного,
Семь котлет — отвязным гномам для брюшка голодного,
Семь кассет — крутым бандитам для досуга пышного,
Семь дискет — High Tech-наймитам для труда писишного,

А набор цветастой глины — господину Мерлину,
Чтоб лепить из пластилина золотые грезы им —
И затусовать навек в лунапарке розовом
Под владычеством всесильным господина Мерлина.

Пролог

Молнии. Мрак. Тишина.
Лишь составы бегут за составами.
Наверху, в выси — суровые боги не спят. Да и вправе ли?
Ведь если завтра четверг, то это надолго.
Сколько лет он бродил там, среди звезд… А теперь стоит здесь, на самом обрыве. Недвижно, как темный обелиск В глазах его немотствующий ужас галактической ночи. В складках невидимых крыльев подсыхает остывшая звездная пыль Ему страшно и горестно. Кто такой, как имя его? Не знает мир его горького имени. Грусть и одиночество его удел.
Пожалуйста, заплатите налоги.

Студия «Лубочное Видео» представляет:

Мстислав Бисеров — Мавка Метанка — Чурила Пленкович — Скольник Зезеница — Катома Дубовая Шапка — Сварог Выриевич — Памела Андерсон
В созвездии с:
Куруядом Волхвом, Гнеданом Ржавкою, Лито «Госсекретарем» Жабою, Травенем Житичем, Гаем Колодою, Lastya «Nipples» Fox
А также:
Деннис Родман в роли шаровой молнии
В ЗРЕЛИЩНОЙ ЭПОПЕЕ

Глава первая: Небесный мужик

Без эпиграфа (!)

Букашки были в шоке. Траву лихорадило. В квадранте «Косогор-II» (галактика «Залесье», система «Луговая ЖЖ412», эпсилон Звонкой Поляны) творилось небывалое. Муравьи-пограничники с федеральной базы «Береза-140» блокировали основные магистрали, ведущие в квадрант — однако все новые толпы любопытных прибывали, наугад пробираясь окольными тропами. Ватаги любопытных с боем прорывали кордоны жужелиц. Все стремились поспеть к началу ломового шоу. Полчаса назад скоростные стрекозы Независимого Бюро Сенсаций разнесли горячую новость: невдалеке на Пыльной Трассе «Жиробрег-Опорье» замечен невообразимый движущийся объект.
Цена билета достигла астрономических высот.
Поначалу были лапти.
Модные, они выдвинулись из отшатнувшейся травы. Ураган пыли, каскады грохочущей росы! Среди густого пестроцветья небывалые лапти знойно прожелтели и, слегонца пританцовывая, вломились в кадр, сочно круша хрупкие столбы одуванчиков. Остановились, поскрипывая, заслоняя пейзаж. Даже тупая тля покидала дела — насекомые столпились окрест, цокая челюстями и покачивая головами. Лапти были свежие, лыковые и… изжелта-оранжевые. Со шнурками. На платформе. Стильные были лапти. Видимо, сплетены по спецзаказу.
Да и сами-то ноги — не ноги, а шоу. Загорелые волосатые лодыжки в крутых царапинах и шрамах. Выше — полустершаяся корявая татуировка: «МГУ, юрфак, 202-я группа. Курс трудового права. Группа крови: 3+». Совсем высоко — лохмотья оборванных штанин. Дальше, как ни задирай голову, зрителю не видать — колени тают в звенящих небесах.
Вдруг — сверху! — из пылающего зенита! — падает гигантская тень… закрывает солнце… темное… ах! Толпа зевак вовремя отшатнулась: бух!.. бу-бух!.. обрушился в траву яблочный огрызок. Видимо, титанический обладатель желтых лаптей избавлялся от ненужного груза в карманах. Вслед за огрызком с небольшими интервалами рухнули, сотрясая землю: пробка от пивного бочонка, кроличья лапка, медная женская пуговица и половинка пирожка с маком (дюжина отважных муравьев кинулась и успела оттащить). Затем в траву спланировала засаленная лубочная миниатюрка неприличного содержания с нацарапанным на обороте нежным девичьим именем. Несколько застарелых изжеванных зубочисток, ноюще свистя, с чудовищным хрустом вонзились в глинозем.
Самым последним из поднебесного кармана с грохотом выпала упаковка популярных кожаных кондомов «Кримхильда», импортируемых волхвами-контрабандистами из далекой Ледянии. Обидно. Во-первых, выпала явно случайно. Во-вторых, насмерть придавила кого-то из журналистов в траве.
Гигантский человек не слышал букашливого вопля под лаптями. Облегчив свой немалый вес путем тотального опустошения карманов, он нахлобучил на голову самодельный яйцеподобный шлем с решетчатым забралом (видимо, наспех переделанный из печенежского). Извлек из-за пояса краги, неторопливо натянул. Зевнул, вздохнул и почесался незначительно выше колен.
— Доброе утро, тля, — громогласно произнес человек («Здрав… жела… ваше… ство!» — хором гаркнула тля в ответ, но человек не расслышал). Он сплюнул (попал в район зрительского VIP-сектора; чудом обошлось без жертв) и добавил досадующе: — Здравствуй, жаба, новый год! Вот тебе, бабушка, и юркий пень! А кому щас на Руси павлины полетят?
Судя по голосу, персонаж был чем-то недоволен. Впрочем, как обычно. Ведь это был он. Ну да. Ну, в общем, вы поняли. Нет, не уговаривайте. Нет, я не могу отменить. Нет. Он должен быть по сюжету. Да, небрит. Да, невежлив. Но — это его дневник! Как же теперь без главного героя? Я и так растянул Стенькины записки на двести страниц — избавляя вас, таким образом, от необходимости лицезреть Бисера вплотную.
Попробуем даже залюбоваться. Вот…
Он стоит на краю косогора между солнцем и пропастью. Ветер рвет его, как вражеское знамя. В тот жестокий момент наш герой, как обычно, спокоен. Где-то глубоко (очень глубоко) в серых глазах Бисера, бесспорно, таится холодная решимость. Прямо перед собой, в вытянутой дрожащей руке он держит волшебный сапог Чурилы. Сапог огромный, сапог страшноватый. Нужно погрузить в него ногу — и сразу оторвешься от земли. Станешь сказочным героем, и сложат о тебе красивые баллады, сочинят чудесные эпитафии. Когда стоишь на косогоре, все просто: достаточно сделать шаг.
Один шаг для человека — и драная туча проблем для человечества.
…Ну спасибо. Дали и мне словечко вставить.
Хай, потомки! Слышно? Так слышно? Микрофон включите, балбесы! Рэс, рэс, рэс-два… Да здесь я, здесь! Свет на меня! И желтый, желтый тоже на меня. Спасибо. Я скажу… спасибо, спасибо. Цветы… Люблю цветы, дери их. Девушка, а поцеловать? Хе. Хе-хе. Убежала… Да потише музон, маестро! Сейчас я скажу слова. Я тут… этого-того… вернулся. Помните меня? Ага. Вижу. О! Знакомая рожа в толпе! Привет, чудовище. Гы. Я тебя запомнил по первому тому, дери его. Кажись, это ты всю дорогу гнусно хихикало, плевалось и хотело кинуть книжку в унитаз. Здорово, рад тебя видеть. Зайди ко мне в гримерную. Да не щас! после шоу.
Стоп. А вот тебя не помню. Ты откуда, мать? Что-о? Первый раз в нашем балаганчике? Опана. Бывает, значит, и такое… Не грусти. Расскажу тебе предысторию: Волга впала в Каспийское море, силы зла сгустились в Средиземье, а волшебный розовый поясок был найден и удачно толканут на сачке за баллон «Рояля». Вот, теперь ты в курсе. Рад познакомиться. Привыкай, щас тут такое… Жди.
Так, теперь вопрос: что есть главный итог первого тома? А? Вон та девушка вдали, с большими… эхмм… с косичками: вам слово! Как? Громче! Нет, не Павел Буре. И вовсе не Олег Меньшиков! При чем здесь Олег Меньшиков? Чего?.. Фолк-фэнтези? Постмодерьми… не понял. Еще версии? К-кто сказал «марихуана»? Нет, я хочу зна… КТО СКАЗАЛ «АЛКАШИ?!» КТО СКАЗАЛ ГАДЫ УРОЮ СЮДА КО МНЕ ЩА В НАТУРЕ!!! Никто? Никто не говорил? И ты, ушастый, тоже не говорил? Гм. Послышалось…
Главный итог первого тома… правильно! В том, что я выжил. Народ! Пиплы, дери вас! Славяне! Гей, гоп! Где ваши руки, Москва?! Эврибади, хэй! О-ле, оле-оле-оле! Не слышу тебя, Москва! Привет, Нижний! Я с вами, Красноярск! Панки, хой! Венсеремос! (Маестро, йо-майо, давай уже музон-то втихую!) Банзай! Слава России! Здорово, казаки! Привет, юнкера! Мэйклавнотуор! Секс, драгз, мак-чикен! Клево-клево, бивесы! Моника Левински навсегда! Бей жидов, спасай евреев! Живела Велика Сербия! Мы вмессте! Мы вмессте! (Пошел-пошел кордебалет, быстро!) Мы вмессте!.. Рэс-два-три-чтыррь, начали!
Да, я стоял на обрыве. (Звучит залесский рок-н-ролл.) Моя задница дрожала — не от страха, а от холодного ветра. (Завывает ветер, слышится приглушенное дрожание задницы.)
Стучало сердце. Визжали окрестные птахи. (Бух-бах! Фью-ить-фюить!)
В руках был волшебный сапог Чурилы. Дери его!!! Не просто сапог, но агрегат. Летающий мокасин, загодя скраденный у прежнего владельца (кто не в курсах — срочно см. предыдущую часть моего дневника). Я держал его и думал: вот так всегда. Гнусный Старцев с отталкивающим Кашириным никуда не полетят. Неглупые парни! Остались в славном г. Великие Сиськи пьянствовать и разнузданно тешить организмы. А я — здесь. Я на бугре, дери меня. Завсегда на линии огня. Мне больше всех надо, значит, свои важные дела кидать и резво порхать в Немогарду. А все из-за Старцева! Очкарик, ботаник, зануд! «Лети, — говорит, — любефный друг мой Флавик, в отдаленный город Немогарду за каликою Сфенельдом или за фтарцем Белуном, фтобы они помогли нам Илью Муромфа отыфкать!» Ага! Сам, понимаешь, на троне эдак вот развалился и, значит, малинку так вот пальчиками с блюдечка собирает, а другой рукой служаночку по кокошнику поглаживает и говорит: «Лети, любефный Мфтифлав в неблифкий город Немогарду, а то мы тут беф дедуфки Сфенельда и беф фтарика Белуна ну профто как без рук! Лети, да пофкорее, дгужок!»
…Тьфу!!! Плюнул вниз — и отшатнулся: ух! Косогор-то мне, как обычно, достался отменно обрывистый. А я еще такой молоденький! И не пожил-то совсем. Увы: в окружающем мире не было сострадания. Бессердечное солнце бездушно поднималось по холодному небу в бесстрастный зенит. Ленивые облака презрительно ползли по верху. Ветру было по барабану. Птицам было до столба. Даже мухам было параллельно.
Я вздохнул и начал подготовку к старту. Взял волшебный мокасин и воткнул его в воздух — прямо перед собой (на уровне пояса, каблуком к животу). Как положено, мокасин затвердел в воздухе. Жестко зафиксировался, словно всунули его носком в тесное невидимое стремя, намертво приколоченное гвоздями к пустоте. Я осторожно убрал руки. Сапог остался висеть. Клево. Технология, дери ее!
Я отступил на шаг и прищурился. Гы. Висит, зараза. В метре над обрывом. Только бахрома шевелится, да чуть вздымаются, будто жабры, жестяные чешуйки на боках, да вышивка нерусская мерцает по черно-сиреневому голенищу. И впрямь волшебный. Сейчас будем зажигание включать. Я достал из кармана смятую бересту с инструкцией, составленной со слов Мокошиной жрицы Корчалы. Тряхнул в руке, расправил. Вчитался в резьбатые строки. Итак, пожилая инструкторша рекомендовала:

«Мстиславко гад подколодный обещал женитца все скажу дядьке мельнику он тибя околдует штоба невпопад (зачеркнуто)… штоба неповадно тибе честных девушик портить теперь дядька тибя в жабу превратит…»

Стоп-стоп. Это, видимо… какая-то совсем другая береста. Не пойму, откуда взялась… Выкинуть. Где же инструкция? Ага, в другом кармане:

«Наместнику Босяте — 2 гривны (отдать не позднее среды!);
Гнедану — 5 кун (покер);
Лито — 12 кун (преферанс);
Ластеньке — 10 кун + платочек + сладости»

Ой. Опять не та бумажка. Это — ненужная бумажка, можно ее выкинуть. А нужная, очевидно, потерялась. Не важно. Я все наизусть запомнил. Чтобы завести реактивный лапоть, старуха Мокошь советовала иметь при себе плетку и… лук со стрелами, кажется. Подскажите, родимые, — кто былины помнит? Точно: взять во едину руку плеть, а стрелу во руку другую. И — кнутом по сапогу стегануть. Потом что-то со стрелой сотворить. Воткнуть ее куда? Впрочем, не важно. Разберемся в процессе.
Обувь по-прежнему висела в метре над землей, аки пригвожденная, ожидая, видимо, бодрящего удара кнутом. Я вздохнул: а что, если… поступить иначе? Взять во едину руку плеть, во другую стрелу, подпрыгнуть, ухнуть, повернуться, и — быстро-быстро кинуться в кусты, а оттуда через ельник до мостика, потом — в деревню, в харчевню, и жбан пива заказать, и еще два жбана, и жить себе в харчевне припеваючи день за днем, а проклятый сапог пусть себе висит в воздухе до первого снега, и Старцев с Кашириным пусть терзаются, отчего это я сгинул без вести в отдаленной Немогарде…
Моя беда в том, что я честный. Если уж друзья попросили меня: «Славик, слетай в Немогарду», — заметано. Умру, но до Немогарды доберусь. Потому что я — кремень-парень. Мужчина-крендель. Слово мое — гранит. Совесть моя — кристалл. Не в смысле «Кристалл», а в смысле — как слеза. Глаза — как два яхонта, клюв железный! И нет во мне страха к летучим сапогам!
Как вы догадались, это был аутотренинг. Просто я мужался. Помужавшись еще минуты три, бесстрашно крякнул, достал из-за пазухи плеть и хлестко вдарил по висящему в воздухе мокасину. Вжиииххх! Красивый звук, правда? Судя по звуку, можете догадаться о моих успехах. Вжихххх! Опять мимо.
Вжиххх! До Будулая мне далеко. Вжиххх! И кто придумал эту идиотскую технологию: кнутом по сапогу хлестать? Вжихх! Ой… извини, мальчик… не плачь! Какие еще гуси? Иди-иди. Не время для гусей. Вжих. Совсем сдурели. Гусей пришел пасти. Вам, вжих, фермерам, только дай — вы и космодром морковкой засеете. Здесь, вжих, можно сказать, взлетная полоса! Военно-воздушные Мстиславы готовятся к старту! Заправлены, вжих, в планшеты космические карты! Дери их… Вжих… Вжих…
На пятой минуте упражнений из чащи вышел лось и с тоскливым раздражением глянул сквозь ресницы. Кажется, я его разбудил.
— Вот… улетаю, — виновато улыбнулся я. — Небо типа зовет.
Лось презрительно цыкнул Зубом. Он не верил в меня. А зря. …Вжи-хлоп!!! Йес! В натуре, попал! Сапог дернулся и заурчал. Стартер сработал, алые шнурки зашевелились. Я гордо посмотрел на лося, затем осторожно приблизился и потрогал вибрирующий железный каблук. Аэролапоть слегка нагрелся и уже начинал потрескивать. Чувствовалось, что таится в нем злогремучая летучесть небывалой подъемной силы. Поэтому и не хотелось вот так, бездумно, засовывать в чужой волшебный сапог собственную ногу (мягкую и ранимую). Решено было для начала провести пробный запуск мокасина в автономном режиме — без пилота.
— Начинаем стартовый отсчет, — торжественно сказал я, отступая на шаг. Все вокруг замерло, предчувствуя близость эры воздухоплавания. Сапог нервно заныл. Я тоже волновался. Как ни крути: я — Земля, я своих провожаю питомцев, — Пять… Четыре… Первая мачта отошла… Типа три…
Сапог рычал, пуская струйки перегретого газа. Трава в радиусе трех метров скуксилась и пожухла. Два… Один… Я утер слезу и взял под козырек:
— Ноль… Пуск… Поехали типа того!
Хоть бы хрен. Мачты отошли, но зверский сапог даже не дернулся. Глухо подвывая, мелко трясся на месте, словно разгоряченный болид на стартовой черте. Неужели мы позабыли нажать некую кнопку? Повернуть сокровенный рычажок? Коснуться нежной струны? Сказать волшебное слово? Точно-точно… Я вытер с большого пальца грязь и осторожно приложил к сапогу — чтобы сапог отсканировал отпечаток. Прильнул к подошве глазом, дабы невидимый сканер прочитал рисунок моей радужки. Никакого эффекта. Может быть, надо назвать фамилию?
— Бисеров, — молвил я с надеждой. Лось в кустах фыркнул и затрясся, хихикая. Задница рогатая.
Багровея, я терпеливо перепробовал почти все распространенные пароли. Тщетно. Сапог не отреагировал даже на «славянский шкаф», «Кронштадт» и «мэйфлауэр».
— Три креста. Дюнкерк. Касабланка, — шептал я, медленно раздражаясь, — Megabit. Goobers. IDDQD… L135uow02fme9Pz…
Взбеленение произошло на шестой минуте. Последний верблюд переломил хребет соломинке. Утробно взревев, я наотмашь врезал плетью по непокорному сапогу. Сразу попал! Сапог взвизгнул и… стартовал.
Мы с лосем так и осели.
Дело в том, что в порыве гнева я выкрикнул длинное многочленное сложносочиненное словосочетание, в котором в качестве подчиненного субъекта фигурировал гадский непокорный аэролапоть, а в роли доминирующих предикатов поочередно выступали йокарный мамай, йопонский йог, чур-байконур, не-пришей-кобылехвост, вся королевская конница, орбитальная станция «Мир», Красная Армия, бирманский генерал Сучинда Хиранпрыг и прочие противоречивые феномены окружающей действительности. Надо думать, в общем потоке информации промелькнули волшебные звуки позабытого пароля. В итоге — грохнуло, жахнуло, заволокло дымом. Беспилотный мокасин ломанулся строго ввысь, к солнцу.
Высоконько пошел, голуба. Я огорчился. Жаль, хороший был сапог. Зато — ура: теперь лично мне никуда лететь не надо! Так и доложим начальнику Старцеву: в ходе опытных секретных испытаний волшебного мокасина оный мокасин ушел в верхние слои атмосферы, где и был, очевидно, перехвачен вражескими орбитальными карлсонами.
Эмоционируя, я грациозно присел в траву. Готовясь писать отчет, достал из-за пазухи фляжечку, дабы освежить пересохший рот капелькой хорошего виски…
(Почему шум в зале? Ну хорошо, хорошо. Признаю: это был не виски, а самогон. Что? Не фляжечка, а канистра? Зануды! Кому нужна ваша историческая правда, дери ее! О’кей, уговорили: сейчас перефразирую. Начнем заново.)
Тихо радуясь удачному улету мокасина, я повалился под ближайший куст. Грязно выражаясь, шмыгая носом и потирая руки, достал из-за пазухи двухлитровую бутыль дешевой сивухи, дабы на радостях нажраться как последняя кладбищенская свинья. Однако — не успел. Совершил всего несколько глотков, и вдруг — отдаленный свист, перерастающий в рев! Ой, ма! Ща накроет… Точно-точно. А! Ложись! Бум! Вспышка слева! Трах-бах в кустах! Содрогнулась, мать, сыра земля…
Лось как стоял, так и рухнул. Вернувшийся сверху сапог сразил зверя наповал. Клево. Я вскочил и подбежал к остывающему животному. Дрожащей рукой выцепил черный дымящийся мокасин, глубоко насаженный на многоотраслевые лосиные рога. Немного обугленный, покрытый звездной пыльцой и стратосферным инеем, летучий кожисто-жестяной лапоть все-таки был целым. Пахло от него отвратительно. Я глотнул из бутыли и вытер навернувшиеся на глаза слезинки. Мой мокасинчик… ты все-таки вернулся к папочке… из верхних слоев атмосферки…
Странное дело. Теперь вовсе не было страшно. Может быть, потому, что я успел заправиться топливом. Я, знаете ли, работаю на жидком топливе, потому что я — мстислав жидкотопливный. Бывают, правда, и твердотопливные сверхзвуковые мужики, но они все плохо кончают. Известный колдун Черномор, тайваньский дракон Жо-жо-ба и наш отечественный Горыныч — все они были твердотопливные: работали, как правило, на красивых девушках, потому и прослужили недолго. А вот жидкотопливные модели, напротив, очень долговечны и всегда проявляют себя очень хорошо в самых экстремальных условиях. Вспомните того же папу Карлсона. Что может быть дешевле малинового варенья? А какая грозная боевая машина — до сих пор находится на вооружении шведских ВВС.
Трезвыми не летают, это я помнил с детства. Последний раз я был в воздухе трезвым в 198… году, когда летел с родной прабабушкой из Ейского аэропорта в санаторий имени Рылеева, дери его. В тот раз перелет дался мне с трудом; психологическая нагрузка была велика, да и «кукурузник» староват. С тех пор я всегда начинаю подготовку к воздухоплаванию, загодя появляясь в аэропортском барчке. Вот и теперь: принял в меру. То есть имелось в виду: принял меры. Поглатывая, мыслил о непредсказуемости бытия. Странное дело: я всегда гордился тем, что не являюсь испанским летчиком. Но вот — пришел и мой черед борозднуть бескрайний воздушный океан.
Вздохнул, решительно выпрямился… обозрел окрестность, мысленно прощаясь с, мать, сырой землей. Потуже застегнул какие-то ремни на груди, поправил гермошлем. Размялся, сделал приседание. Сверил солнечные часы. В который раз тщательно заправил в планшеты космические карты.
— От винта, — посоветовал я окружающему миру. И надел сапог.
…Если бы в Калифорнии уже существовала лаборатория Маунт-Вильсон, тамошний дежурный сейсмолог решил бы, что в русские леса рухнул очередной тунгусский метеорит. Ощутимый толчок разбудил жителей Млетока и Леденца; болезненные конвульсии земной коры были отмечены в Шамахани и Дадонии. Возмущение астральной энергии было зарегистрировано вавилонскими магами и шаманами эвенкского клана Шаньягдир. В джунглях Полинезии переполошились жрецы божка Тангароа, объявив народу о появлении под солнцем нового «небесного мстителя». На другом конце планеты умирающий вождь апачей в густом бреду пророчествовал о «рождении огненного петуха» и призывал соплеменников укрываться в пещеры. По слухам, в Судане еще десять лет спустя можно было наблюдать необычный мираж под названием «призрак урусского мамелюка». По всей земле в тревожном ожидании замерли астрологи: рождение небесного объекта произошло в момент, когда сразу шесть планет, словно обезумев от страха, сбились в кучу и устремились в созвездие Рака — будто в поисках укрытия от божественного гнева противостоящего Урана!.. А в Панаме шел дождь — он войдет в историю как самый сильный ливень в истории человечества (2,47 дюйма за 3 минуты). «Горе нам, — говорили тамошние индейцы чоко. — Небеса плачут… Это страшное знамение». Действительно, в далекой России творилось беспрецедентное. Около полудня вдруг ослепительно просветлело небо… сдержанной прелюдией будущего апокалипсиса рокотнул гром… от земли поднялся горячий ветер… Потом раздался отдаленный грохот, и — неожиданный сейсмический толчок до неприличия сильно напугал старого бортника Кумеку, сидевшего на завалинке собственного дома в деревне Пупырлино. В радиусе дюжины поприщ бабы попадали с печей, пацаны послетали с тына, с деревьев осыпалась тля.
Наконец в небе появилось ОНО. Небывалое небесное тело, издававшее высокочастотный шум и ровное свечение (видимо, от перегрева). Тело принадлежало рослому небритому мужику в оборванной красной рубахе. Неведомый мужик быстро летел над землей на высоте примерно 30 метров, изредка резко меняя направление на перпендикулярное. Летя, мужик орал.
Вы слыхали, как ревут дрозды? Так вот: сверхзвуковой парень делал это громче.
…В принципе бывает хуже. То есть я думал, что будет вообще очень ужасно, а получилось так себе: ужасновато, но почти терпимо. Нюанс ситуации состоял в том, что реактивный мокасин на сей раз стартовал не ввысь, а параллельно земной поверхности. Как вы уже догадались, сапог выступил в роли локомотива. Поэтому из нас двоих именно он гордо рассекал впереди. А уже сзади поспевали клубы дыма, колючие искры, а также обугленная куча рваных тяпок, которая при жизни была Мстиславом Бисеровым.
Я летел ногами вперед. Дери вас всех. Промежность сильно холодило. Встречный воздушный поток трепал меня, как любимую матерчатую куклу. От чудовищных перегрузок нижняя губа наползла на нос, щеки нахлынули на глаза, мешая отчетливо видеть. К счастью, руки намертво стискивали бутыль с самогоном — мутное стекло покрылось инеем, в кончиках пальцев противно покалывало, но я знал главное: резерв топлива сохранен!
Я летел и считал секунды. На шестой секунде космонавтам полагается послать на базу контрольный сигнал. Я помнил это. И я послал.
— Шесссекунд полет нрр-рмальны-ы-ый!!! альный… аль-ный… — разнеслось над лесом, пригибая верхушки дерев, ужасая локальное эхо. В радиусе трех миль с деревьев осыпались шишки, лесные клопы, грибы типа «чага», скворечни, гнезда, спящие дятлы, висельники и русалки. По всему Залесью, таким образом, распространилась радостная весть о нормальном полете первого древнерусского космонавта Мстислава Бисерова. Жаль, что местные волхвы неправильно интерпретировали сигнал, вообразив, будто речь идет о сакральном небесном путешествии знойного божка Ярилы, в честь чего при некоторых селах были наспех обустроены народные гулянья. Отдаленные воспоминания об этих празднествах сохранились, по мнению ученых, вплоть до XII века, отразившись в образной структуре обрядовых русальных песен племени стожаричей:

Мы пойдем девОчки во луги лужочки
Ай в луги лужочки мы сорвем цветочки
Ай сорвем цветочки мы сплетем веночки
Ай лю ли, лю ли, полет нормальный.

На седьмой секунде полет перестал быть нормальным. Начались конкретные елки-палки. К сожалению, не популярные московские рестораны, а — такие жесткие растения с иголками. Уж не знаю, зачем моему сапогу захотелось внедриться в участок густого ельника площадью приблизительно семь-восемь га. Пронизывая ельник, я испытал чудовищную перегрузку. Надо заметить, что экспериментальный стратосферный бомбардировщик «Мстислав-01» был спасен только потому, что вовремя произвел себе аварийную дозаправку в воздухе и немного оттаял. Щеки мои порозовели, а вонзившаяся в них хвоя сразу усохла и осыпалась. Путешествовать стало веселее. Я перестал орать и начал петь.
Сначала пелось о том, как высока и нелегка дорога в облака.
Затем я оповестил окрестности, что первым делом самолеты. Что через год я не вернусь сюда. Что 1245 — мой номер на крыле. Однажды Гнедан сказал, что у меня хороший голос. Уверен: песни порадовали многочисленную лесную аудиторию. Говорят, медведи нервно пританцовывали еще с неделю.
Вскоре я достаточно освоился в воздухе, чтобы перевернуться лицом вниз. Bay! Так гораздо интереснее. Красиво мелькают верхушки сосен, быстро-быстро проносятся пригорки. Ха! Деревенька! Крыши, лужи, бабы! О! о! Блеснуло укромное озерцо с купаленкой и купальщицами! Ах! Дыханье сперло: экий вид сверху! Клево-клево… Ручки-ножки загорелые, попки белые колышутся в зеленоватой воде! Привет, девочки! Я — летчик Славик Бисеров, охраняю ваш мирный труд! Не помешал? Эй, куда же вы?!
Так хотелось позакладывать над озером красивые виражи… Но — непослушный сапог унес прочь, не снижая скорости. С ревом поволок над конопляным полем. Ух ты! Стог сена промелькнул… А не спикировать ли на него? Если, скажем, выдернуть ногу из сапога… Не успел. А на этот? Опять не успел. Стога свистели мимо, как версты за окном курьерского. Опять началась деревня — другая, покрупнее. Жители смотрели на меня, задрав кверху сморщенные мордочки, показывая крошечными ручками. Видимо, они думали, что я — жаба-путешественница. Я сделал серьезное лицо и по возможности расправил плечи. Хотелось приветственно помахать населению, но я вовремя опомнился. Население только того и ждет, чтобы я начал махать руками — и сдуру выпустил бы заветную бутыль из объятий! А они потом типа подберут! Хитрецы. Напрасно надеетесь: мои руки крепко сжимают резервную топливную емкость. Это — намертво, навсегда.
Пролетая над территорией деревни Пырлищи, я направил телеграмму с борта самолета. Хотелось сочинить нечто разудало-патриотичное, свидетельствующее о моем высоком боевом духе. Например:

«НЕ ЖАЛЕЮ зпт НЕ ЗОВУ зпт НЕ ПЛАЧУ тчк СУПОСТАТОВ БОМБОЙ ОФИГАЧУ вск».

Однако вспомнил, что бомбы не входят в мой боекомплект, и настроение упало. Посему в окончательной редакции послание зазвучало более пессимистично:

«НЕ ЖАЛЕЮ НЕ ЗОВУ НЕ ПЛАЧУ зпт ЗАВЕЩАЮ МИХАЛКОВУ ДАЧУ».

Гм. Уж не знаю, при чем здесь Михалков. Видимо, ритмика поэтической фразы сама подсказала фамилию. Надеюсь, Никита Сергеевич не обидится. Во-первых, нельзя обижаться на неумелый экспромт скромного скомороха (к тому же военного летчика). А во-вторых, дача у меня хорошая: двухэтажный терем в Стожаровой Хате, с дровяным сараем, нутряной фермой и шикарным питомником для моли.
…Размышляя, я не забывал овладевать непростой летной наукой. Минуты через три научился даже изменять курс! Записывайте, будущие летчики: если вам нужно взять правее, достаточно вывернуть наружу правый карман и оттянуть его в сторону хотя бы на полметра, как бы тормозя встречный воздушный поток. Держа карман шире, можно резко повысить его парусность и добиться незначительного отклонения сапога от первоначального курса. К сожалению, левый карман (дери его) оказался рваным, поэтому парусностью не обладал. А следовательно, и поворачивать я мог только вправо. Ничего: для начала и сие неплохо. Очень помогает при обгоне медлительных аистов-дальнобойщиков, существенно снижая риск столкновения со встречным потоком гусей-лебедей (они такие жесткие!).
Еще через десять минут я сумел-таки привести тело в сидячее положение. Согласитесь, что сидящий пилот (красивый, сероглазый, мужественный) внушает посторонним наблюдателям больше уважения, нежели тот же самый пилот, однако лежащий. Кроме того, сидя гораздо удобнее: а) совершать экстренные дозаправки в воздухе и б) поражать наземные цели. Разумеется, будучи военно-воздушной машиной, я то и дело практиковался в поражении наземных целей, В окрестностях деревни Пугино, например, удалось довольно метко оплевать малину перед носом местного медведя. Обиженный зверь кинулся в погоню, подпрыгивая, как Деннис Родман, и стараясь зацепить лапою — однако вскоре отстал. Хе-хе. Авиация — это круто. Смирись, косолапый.
Обнаглев, я начал вести себя словно натовский истребитель в воздушном пространстве Ирака. Как весело, обув железом острым ноги, скользить по быстрой синеве небесных рек! С легкостью догонять беззащитных куропаток и — сбивать их одним жестоким ударом тяжкой заскорузлой пятки! Мочить истошно каркающих воробышков! С хрустом крушить черепа ничего не подозревавших коршунов!
И вдруг я упал.
Это произошло внезапно и глупо. Ах… небеса стали прозрачными и холодными, как глаза американской феминистки. Воздух просинел и остановился. Мы влетели в зону тишины. Сапог жалобно хрюкнул, четырежды чихнул и затих. Какое-то время агрегат двигался по инерции, стремительно теряя скорость, а заодно и высоту. Недоумевая, я оглядел себя с ног до головы: не застрял ли где в спине воткнувшийся стингер? Странно. Радар на месте, и топлива еще почти полбака!
Потом осторожно покосился вниз — и успокоился. Внизу было… что? Правильно. Озеро. А все почему? Потому что Судьба — это существо женского полу. Если смело держать ее в моржовых рукавицах, она смиряется и начинает любить своего мужчину. И в нужный момент покорно подставляет вам мягкое и теплое. Как правило, это — стог сена. Или батут. Как минимум — водоем.
ПЛЮХ! К сожалению, Судьба не всегда успевает подогреть воду.
Вот и опять. Вода была скорее ледяная, чем прохладная; а я забыл надеть неопреновые гидроподштанники. Дери их. Поэтому первым делом живо выскочил из озерца на скользкий травяной берег. И уже потом начал ругаться, дрожать, отфыркиваться, вытряхивать песок из ушей, выдергивать пиявок из шевелюры, прыгать на ножке и совершать прочие необходимые в подобных случаях ритуальные действия.
Oh shit! To есть я хотел сказать: о радость! Сапог потерялся! Тяжелый, металлический — он свалился с ноги и улькнул в глубину! УРА!!! Сезон полетов закончен. Я облегченно вздохнул…
Стоп. Что за ерунда? Вздохнуть… не получилось.
Еще раз. Сезон полетов закончен! Ура! Я расправил плечи и облегченно вздох…
Кхехх! Кха! Закашлялся и повалился в траву, пытаясь сорвать с шеи серебряную цепочку. Чегой-то она сжалась, драть ее? От воды скукожилась? Гнида. Ой. Не клево. Нервно хихикая, сдирая с горла скользкую удавочку, я весело покатился по мокрой траве. Видать, старуха Мокошь шлет привет… Ха. О’кей, хватит! Не надо санкций! Ха-ха. Глотнуть не могу. Не жаба — а давит! Ой, тушите свет. Ой, спасите-помогите.
Над головой захрустели кусты, гулко застучали в землю пятки… Мелькнули желтоватые плоские подошвы, черный подол… Из кустов выскочил… Быстрый и молчаливый толстяк в застиранной черной хламиде. Сиганул с бугорка, подскакивая, накатил ближе: пушистая грива вкруг головы, широкая дымчатая бородища с прожилками серебра. Мелко крестясь, упал на колени, склонился — уставился масличными строгими глазами, как у хирурга.
— Доктор… — прохрипел я, продолжая нервно хихикать. Жаба давит!
Толстый мужик навалился мягким животом, туча темно-серых волос, колыхаясь, закрыла небо. Я попытался ухмыльнуться. Доктор повел суровой бровью, засучил залатанный рукав… протянул загорелую руку — зацепил змейку сухим пальцем… Оттянул… нет, не поддается. Борода недовольно шевельнулась, сморщился красноватый нос.
— Помирать будешь? — хрипло поинтересовался мужик.
— Не дождетесь, проклятые буржуины… — простонал я в ответ и судорожно глотнул. Просунул два скрюченных пальца между горлом и тугой цепочкой. Ах, гадская бижутерия! Видать, старушка Мокошь мною всерьез недовольна.
— Эй, вставай! — крикнул толстяк в подряснике, толкнул в плечо.
Используя свободную левую руку, я молчаливо показал пальцесочетание. Если ты доктор — лечи. Точно-точно. Не можешь — проваливай. Не мешай погибать комсомольцу. Ух… пальцы режет.
— Эй, вставай-вставай! — Толстый бородач снова толкнул со всей дури. Приблизил нахмуренную рожу и вдруг — протянул мне огромный топор (из-за спины выхватил?). Сунул топорищем вперед. — Жить хочешь? Давай руби! Бери топор!
— Угу, — устало согласился я. — Ща рубану, кхе. Маловато, кхе, не покажется. Небось это ты, чудовище кудрявое, меня с траектории сбил? У вас здесь что: no-fly zone? Зона активности ПВО, кхе? Новое оружие на перелетных Мстиславах тестируете, гады?
— Молчи, Мстиславка! — Мужик больно ткнул в ноющую грудь топорищем. — Чуешь, ослабела змейка? Ненадолго! Вот-вот задушит тебя волот-змееныш… Успеть надо сухотный падуб вырубить!
Металлическая гадючка пообмякла. Я попытался даже оглядеться. Не приметил раньше, что берег-то — весь в пеньках. А у края озера — бревенчатая плотина. Сумасшедший мужик, видать, по профессии — дамбостроитель. Дамбодол-б. Долбо-дамбль.
— Отстаньте, дяденька, когда я умираю! — прошептал я, пытаясь закатить глаза (левый опух и не закатывался), — Рубите сами ваши дрова. Мне теперь о вечности думать пора. Дефолт наступает. Эта фенька, кажись, опять затягивается…
— Потому и затягивается, олух! Вона-вон твоя падуба какова вымахала! Ух, вязожелдь, ядовитое семя! — Шумя, мужик отпрыгал босыми ногами по берегу, с размаху пнул огромное сухоцветное дерево, одиноко торчавшее у самой воды. Мертвое бревнище угрожающе загудело, сверху осыпались колкие веточки, скрюченные игольчатые листья, сухие кровавые шарики плодов.
— Руби скорее! Истинно говорю тебе: коли срубишь падубу стоеросовую — змейка сама отвалится.
То ли толстяк оказался гипнотизером, то ли мозги мои расслабились от удушья… Невесть почему я поверил суетливому дядьке. А что, если это — знахарь-вошебник? Просто прикидывается чудаковатым долбодамбом? Вот бы клево. Ну, понадобилось ему дрова на зиму заготовить — вот и требует помощи в обмен на врачевание. Ведь прав колобок бородатый: ослабла моя змейка! Я вытер навернувшиеся слезки, перестал хрипеть и закрыл рот. Принял топор.
Кто-то скажет: балбес! Сдалось тебе бревно! Давай завещание пиши, плотников вызывай! Но — странная фигня: вдруг захотелось позорное бревнище ко всем праматерям заломати. А хрен ли оно торчит у самой воды?
Я поплевал на ладони. От души замахнулся и — как рубану!
ДЗИНЬ! Ядовитая крошка по глазам! Искры брызнули, как скоростные гонзалесы — в разные стороны.
Вы никогда не пробовали рубить бетонный фонарный столб? А Эйфелеву башню? Пробовали? Отлично: в таком случае вы поймете. Неведомое дерево оказалось практически титановым. Топорище жестоко ударило в ладонь, вывернулось… инструмент отлетел на добрых три метра! Толстый дамбостройщик подскочил, склонился — почесал темя сквозь пышную шевелюру, поднял топор из травы и показал зазубрину на гладком черном лезвии:
— Во!
— Ядрено существо! — недобро откликнулся я. — Послушай, дядя… руби сам. А я погибать пойду. Мне с этого железного падуба желудей не видать. И с плотины твоей… ни рыбки половить, ни на гидровелосипеде покататься.
— Как же я срублю? — Толстый прораб едва не выронил топор. — Это ж… твоя собственная растения выросла! На твоих грехах вскормлена! Последняя осталась! Остальные давно порублены! А тебе все недосуг.
Подбежал, заглянул в глаза. Наступил на ногу, жестко взял за плечо:
— Если ядовитую падубу вовремя не вырубать — великий Падубовый Лес вырастет. Тогда вылезет озерный Волот-змей. И прямиком в падубову чащу. Отсидится там, падубы нажрется, яйца выкинет. Оттуда они по всей земле расползутся, гады озорные, прожорливые. А покамест он там сидит, на дне. Пока ядовитый лес не вырастет, змею нельзя вылезать из воды. На, руби.
Shit! Опять занозил руку о деревянную рукоять.
— Ишь, прорастают… — Юродивый толстяк показал пальцем под ноги. Прямо на глазах из притихшей травы самоуверенно вылезал острый, как дротик, наглый побег серо-стального цвета. Жесткий, будто стальной — и весь какой-то мокрый, в липких капельках по чешуйчатой коре.
Я обернулся и посмотрел на свое недорубленное бревно, Падолбовый лес, понимаешь… Ядрена растительность. Ща хрясну.
— Просто так не руби — не сдюжишь, — забормотал мохнатый толстяк, поспевая следом. — Сухотная падуба — не простое древо, гордое. Обиду из воздуха вдыхает, злобою людской насыщается. Вот и подсекай ее сообразно. Припоминай, кого обидел — руби, да вслух имена приговаривай. Не древеса отсекай, а грехи. Так полегче дело пойдет.
Во фигня какая! Дожили. Началась сказочно-епическая хрень, как в творчестве братвы Гримм. Час соплей. Эра милосердия, драть ее. Эпоха типа покаяния. Да мало ли кому невзначай на ногу наступишь (бутсой, али лыжей, али коньком норвежским беговым)? Упомнишь ли всякую челюсть, неловко вывернутую сгоряча в толпе соотечественников? Между тем я ведь — добрый. Ангел я. Миролюбивая милашка. Какой от меня вред, кроме сугубо экологического? Мстислав Бисеров — он ровно кошак трехцветный: удачу приносит окружающим. Смех и радость людям! Точно-точно…
Вот разве что… паренька одного с трона сверг, сделал ему изящную подставу, грациозно уронил лицом в грязь, технично развел на бабки, лишил наследства и скомпрометировал в глазах божественного руководства,
— РРРОГВОЛОДДД!!! — рявкнул я и нанес первый удар. Лезвие топора вошло как в серый пластилин. Широкий древесный пласт с чавкающим хрустом отстегнулся от ствола и шлепнулся в траву. Мгновенно скукожился и засох, как гигантская жвачка на горячем асфальте. Обнажилась желтоватая внутренность дерева в красной сетке ядовитых прожилок. А, тварь стоеросовая! Не любишь, дери тебя, когда дерут…
— Добрый кус отколупнулся! — довольно крякнул толстяк, прыгая за спиной. — Молодец! С маху половину бревна вырубил. Валяй дале.
Клевая мысль, отец. Дальше так дальше. Я как раз припомнил еще одного заочно обиженного. Покойник Всеволод, князь Властовский. Умирая, старик подарил мне моток расшитой тесемки, с помощью которого умолял разыскать его детишек-наследничков. Упс. Неловкость приконфузилась. В суете с катапультами и мельничихами я напрочь позабыл о предсмертном поручении старого князя… Триста тысяч читателей — и ни одна зараза не напомнила! Нет у вас совести!
— Тьху! — В очередной раз оплевав собственные ладони, я напрягся, размахнулся и — добавил на выдохе, лихо вонзая секирное лезвие в размякшую древесину. — ВССЕВОЛОДДД!!!
— Эх, дзинь-передзинь! — весело поддакнул топор.
— Чмок-плюх! — сказала ядовитая стоеросина, роняя существенную часть самое себя в почерневшую траву. Чихнула ядовитым дымом, и — вывалился добрый кусок рыхлой древесной мякоти. Ага, падолба сухотная! Треснула, содрогнулась, покосилась! Ловко я тебя покоцал. Одним могучим ударом — почти напрочь практически вырубил! Осталась только тоненькая засохшая корочка — всего-то в палец толщиной.
Тяжеленная громада древесного ствола удерживалась на этой щепочке каким-то чудом. Трещит, стонет, покачивается — вот-вот рухнет. Ан нет: держится, йопонская пальма! Короче: феномен. Типа чуда.
Перекидывая в руках разгоряченный топор, я обошел недорубленную падубу вокруг, прицельно щурясь и играя бровями. Ядреный сколеоз! В смысле склероз. Никак не могу вспомнить, кого ж это я еще приобидел? А? Не тебя, ушастый? Не, я серьезно… Ежели чего… ты скажи.
— Припоминай, Мстиславка! — Суетливый бородач опять забегал, сопя и тяжко подпрыгивая от нетерпения. — Самая немножка осталась!
— Язвень? Сокольник? Куруяд? — неуверенно бормотал я, напрягая склеротичную память. Кого еще я мог за эти два дня обмануть, обхитрить, обуть, обобрать, обесчестить? Старцев? Данила? Ластенька? Бесполезно: только искры да мелкие щепочки секутся из-под топора. А проклятая секвойя снова будто окаменела! Торчит, аки эстонский пограничный столб назло ядерной войне. Ядовитый сок так и хлещет из рубленой раны. Корни гудят… Сопротивляется, бамбук позорный! Сейчас бы бензопилу…
Я не успел вспомнить заветного имени. Дело в том, что одна моя знакомая — опытная жрица-мокошистка, злая фашистка и подлая натовка — нанесла ответный удар. Ваш любимый супергерой вмиг как-то позабыл о всех прочих делах… выронил топор и схватился за горло: змейка-удавка похолодела… льдисто прижгла кожу… мелко задрожала… и сжалась резко, жестоко, насмерть. Мокошь, стало быть, решила поспешить. Уделать непокорного раба.
Красивая сиреневая клякса разбухла перед глазами. Глаза дружно полезли из орбит. В мозгу захрустело, и я непроизвольно факапнулся (типа упал навзничь). Носом в траву. Тело кинулось агонизировать. К счастью, толстый дядька не дремал. Успел-таки зацепить змейку шершавым пальцем (оцарапал мою нежную кожу на загривке) и быстро дернул книзу. Шею обожгло — на миг показалось, будто стальной шнур перерезал горло!
— Экая гадость, однако… Сколько ни давлю их, всякий раз удивляюсь… — пробормотал толстый врач, разглядывая сорванную гниду. Змейка повихлялась в его жестких пальцах — и затихла, вытянулась, почернела. Кудрявый айболит размахнулся — рраз! Зашвырнул соплисто-чешуйчатого гада чуть не на середину озера.
— Со дна явился — на дно опустился! — и рассмеялся: тонко, будто по-девичьи. Точно — юродивый сельский фельдшер. Факт.
— Сс… С-п. Спссиб… — сказал я, ощупывая шею слабой ладонью.
— Бога благодари, — заметил дядька, вытирая скользкие руки о залатанный бурый подол. — Теперича живи осторожко. И про пагубу свою недорубленную не забывай. Когда припомнишь имя обиженного человечка — приходи сюда, да топор прихвати поострее. Доделай начатое.
— Непременно, дяденька, — прохрипел я, ворочаясь в траве. О счастье! Я вновь могу и кашлять и глотать!
— Скажите доктор… Я буду летать? — спросил я, вспомнив о звездной карьере в рядах ВВС. — Доктор? Эй, врач? Ау, профессор?
Увы мне. Сумасшедший профессор испарился. Видимо, спешно отбыл по срочному вызову в другой район страны.
На месте, где он только что стоял, теперь поблескивала маленькая голубая лужица. Совсем не то, что вы подумали: просто подземный ключ пробился наружу и с легким шумом разливался по траве.
…Каждый занимался своим делом. Солнце жарило в темя. Комары кусали. Шея болела. Опустив в ледяную воду мозолистые подошвы, сидел я на сером каменном валуне и обдумывал ситуацию. Каковы координаты мои? Успею ли к обеду в ближайший населенный пункт? И как достать летучий сапог с озерного дна?
— Водоем-водоем, ты Байкал? — спросил я у озера (с тоски). Озеро не ответило: хотело, видимо, сохранить инкогнито. И сапога не возвращало. Злое.
Тут сдвинулся камень. Огромный валун подо мною дрогнул и тихо тронулся вперед. Типа в воду. Прочь от берега. Гы: аттракцион.
«Началось», — спокойно понял я. Друзья давно предупреждали. Еще в школе они пугали меня, несмышленого младшеклассника, мифической бледной горячкой. Глупый, не слушал я дружеского совета.
Но нет! Я не брежу! Камень и впрямь ползет в воду! Более того — фантастика! — все громче слышен сиплый шепот, похожий на болотное бульканье грязи:
— Раб… непокорный раб… одумайся… вернись…
— Добрый день, — вежливо сказал я говорящему камню. — Фамилия моя Бисеров. Я — свой, я — летчик. Меня сбили враги. Помогите…
— Беглый… наглый… иго сбросил… змеицу разорвал…
— Уважаемый камень! Извините, что я к вам обращаюсь, — жалостливо всхлипнул я, поджимая ножки. — Не убивайте. Мы сами будем летчики не местные… Нет денег на документы… Пожалейте… Переправьте, пожалуйста, на противоположный берег. К ближайшему населенному пункту — да поживее, шеф, в натуре, а то к обеду опоздаем.
Валун не ответил. Отполз в воду на добрых три метра — погрузился уже почти полностью. Вода подступила к моей заднице.
— Э, шеф, осторожнее! Не дрова везешь! — недовольно проворчал я. И несильно, но требовательно постучал по каменному кумполу шефа. Видимо, это его взбесило. Глыба дернулась, покосилась — я едва не соскользнул в воду…
И обомлел. Случился фокус: с обеих сторон у валуна отросли короткие ручки. С жесткими морщинистыми пальчиками. Жадно шевеля желтыми коготками, старческие конечности потянулись к моей заднице. К счастью, я ловкий. Успел кинуть тело в воду.
— Не уйдешь… Не избегнешь! — злобно дохнуло за спиной; когти горячо полоснули по спине — я визгнул, отпрыгнул, глянул: так и есть. Не сидится бабкам в богадельнях. Рвутся бабки летчиков ловить!
Из трехсот тысяч читателей не менее одиннадцати наиболее проницательных уже догадались, наверное, что это была Корчала. Милая пожилая дама, которая не далее как позавчера продала мне секрет управления летающим мокасином (в обмен на обещание пожизненно носить на шее ее серебряную змейку). Хе-хе. Привет, старая клюшка. Поймать меня задумала? Вольного испанского летчика? Гы. Неужели на высших курсах жреческого мастерства не обучали вас скоростному плаванию на груди? Пока ты барахтаешься, изнемогая в тщетных попытках выползти на берег, я успею вытряхнуть всех пиявок из шевелюры, поскакать на одной ножке и просушить свои неопреновые гидроподштанники! Весело взбивая брызги, я выбежал на скользкий травянистый берег.
На берегу уже встречали. Две седых волчицы с желтыми клыкастыми улыбками и совершенно обнаженная девушка с молочно-белой кожей и сиреневыми глазами. Неестественно сиреневыми.
Ой. Здрасьте, девочки.
— Стозваночка, ты? Откуда, мать… Вот радость… — смущенно пробормотал я, каменея. Странное явление: обнаженная внешность подружки на этот раз не произвела возбуждающего действия на мой здоровый мужской организм. Потому ли, что глаза у молодой Стожаровой жрицы лучились злобным фиолетом? Или потому, что отсветы горящего взгляда жутковато играли на тонкоскулом личике с улыбчиво приобнаженными верхними зубами, грызущими золотистую цепочку, оплетенную вкруг головы и спущенную на лицо будто стильные, ювелирно украшенные удила? Впрочем… может быть, и потому, что на ногах у Стозванки были красивые, модные лошадиные копыта. Бледно-золотистые, мохнатые, с легким желтым крапом по щиколоткам — видимо, от Версаче.
Вы спрашиваете, почему я не бросился в объятия милой девочки? Парадокс. Сам не пойму. Казалось бы, все при ней: голубые глаза, любящее сердце, массивные молочно-белые груди, узкая талия, сребрящийся кобылий хвост грациозно опущен между гладких стройных ног…
В легком замешательстве я обернулся. Отступать некуда: позади Корчала. Старушка уже почти целиком вылезла из камня — путаясь в складках седого шлафрока, доброжелательно тянулась костлявыми ручками и похрустывала беззубыми челюстями.
— Раб! Невольник! — прохрипела она, несимметрично раззевая темную маленькую пасть. В старческой руке что-то сверкнуло: змейка! Опять старуха протягивает мне скользкое ожерелье!
— Мой… купленный… здесь доказательство… наш залог! — прошипела пожилая дама, размахивая металлической змейкой. Во дура глупая.
— Нет. Ложь. Не твой, — жестко раздалось в ответ. Гулко бухая копытами на толстой платформе, поводя неестественно налившимися бедрами, Стозванка приближалась — и пара белых хищниц, недобро нагибая морды, тронулась следом за юной жрицей.
— Он. Принадлежит. Батьке. Стожару. — Сиреневые глаза колко блеснули, и вдруг — в белых пальчиках Стозванки развилось… нежно-розовое, легкое, поникшее пушистыми кисточками… волшебный пояс полуденицы Метанки. Знакомый артефакт.
— Он. Продался. Стожару. — Стозванка улыбнулась еще эффектнее, показывая желтоватые лошадиные зубки. — И у нас. Залог. Имеется.
Вместо ответа старуха негромко заурчала, мелко тряся патлами — туча известковой перхоти распухла над водой, камень вздохнул и расселся, выпуская из себя горбатое плечистое тельце бабушки. Я вздрогнул: пенсионерка решительно поползла в атаку, загребая мутное мелководье отросшими темными когтями. Примерно так американские пехотинцы в 1944 барахтались в грязной водичке под Дюнкерком.
Они сошлись. Волна и камень, труха и плесень сшиблись лбами. Не волнуйтесь! Я успел отскочить в сторону. И получил редкий шанс на халяву насладиться зрелищным поединком озлобленных жриц.
В синем углу ринга ржала и грызла вспененные удила молодая кобылица Стозванка, чемпион Стожарья по кикбоксингу и копытному бою (тяжелый вес, серебряные копытца, тройной допинг скипидара); в кроваво-красном углу ринга тяжело скакала, отбиваясь от ревущих волков, опытная ветеранша астрального карате, легендарная Корчала. Окружающий мир мгновенно поделился на два лагеря фанатов: за Корчалу болели мухи и вороны. Они скандировали лозунги и махали плакатами: «Смерть коням!» — втайне надеясь, видимо, поживиться вскорости аппетитной свеженькой кониной. Озверевшим корчалистам противостояла менее шумная, но более сплоченная толпа голодных рыб и загодя нетрезвых раков. Потрясая шарфами и транспарантами, они мечтали о сладкой минуте, когда жуткий навар лошадиного копыта отошлет обмякшее тельце старушки на середину их родного озера.
Лично я болел за старуху. Все-таки она билась сразу с тремя противниками! Ие, бабка! Давай-давай! Фофана им, фофана в лобешник! Оле-оле-оле! Старушка отважно встретила натиск седых хищников: хлесткий удар костяной лапы — и первый волк, визгнув, наискось отлетел в воду, разматывая за собой клубочек родных внутренностей. Наша половина стадиона радостно взревела. Я кинулся обниматься с мухами и воронами.
Увы: вскоре противник перехватил инициативу. Вторая Стожарова волчица оказалась ловчее покойной коллеги: запрыгнула бедной бабке на плечи и намертво вцепилась в загривок. А тут и Стозванка подоспела: вертя взмыленным крупом, принялась наотмашь мочить старушку копытами. При этом грудастая кобыла весело повизгивала и мотала облонденной гривой, заплетенной в хитрую косицу. Бабка ушла в глухую защиту, плюясь пылью и ужимаясь в угол ринга…
Вдруг раздался приглушенный хлопок. Видать, кто-то из фанатов кинул на ринг петарду. Ах, вовсе нет! Гораздо серьезнее. Стозванка обмерла, присела на мощные задние ноги и — удивленно обернулась. Любопытное дело. Прямо в лошадином лбу — меж изумленных сиреневых глаз — появилась темная дырочка. Тридцать восьмой калибр, догадался я и вздохнул. Когда-то у нас со Стозванкою была маленькая межвидовая любовь… Прощай, кобылица молодая, в мелки кольца завитая. Так и не довелось испить чашку чая на двоих…
Стозванка еще тихо заваливалась на бок (придавливая визжащего волка) — а уже второй хлопок распорол внезапную тишину над стадионом. На этот раз удивилась старенькая Корчала. Она не успела даже наспех нацарапать завещание. Пуля была дурой. Она по-дурацки щелкнула бабушку повыше переносицы. Бабка огнисто икнула (из ушей ударило дымом) — и повалилась на спину, в мягкую воду.
Некоторое врямя над полем боя стояла тишина — только ритмичный хруст от моргания выпученных глаз ошарашенных зрителей. Наконец фанаты начали приходить в себя, свыкаясь с жестоким ударом судьбы. Вороны и мушки скорбно потянулись к остывающему телу лошедевы. Рыбки и рачки, вздыхая и давя друг друга, собрались на мелководье — проститься с новопреставленной старушкой. Напрасно. Оплакивать и кремировать было уже некого: тела волшебных жриц растаяли за полторы минуты. Серебристая туша лошедевы размякла как глыба дешевого пломбира и резко превратилась в лужу лунного молока, от которого валил теперь зловонный дух испарений. Костлявое тело старушки потрескалось и с хрустом распалось на тысячу маленьких грязных камушков.
А я осторожно высунул голову из травы и приступил к внимательному озиранию окрестностей. Откуда постреливают? Поразительно. Снайперов не виднелось. Зато конкретно виднелась тонкая фигурка в сарафане цвета хаки — невдалеке, возле плотины. Сельская девушка (почему-то незнакомая — до сих пор!) стоит на краю дамбы и… кажется, удит рыбу! Йо-майо. Вокруг бабки с кобылами бьются, а барышня карасей улавливает. Окрест крушатся черепа, а у нее румянец на смугленьких щечках. Чисто случайно рядом оказалась. Ангел. Интересно: ствол с глушителем у нее за корсажем или под юбкой?
Вальяжно приподнявшись из травы, я урегулировал прическу и, вложив длани в карманы, неспешно подгреб к девушке. Ух ты! Хорошенькая. Сорочка гордо топорщится на груди, и я знаю почему — там спрятаны классные штуки. Продолговатые авиабомбы с красными кнопками. Точно-точно, Бивес! А вот сарафан странноват: в мутных разводах, будто камуфляж. И взгляд недетский: отмороженный.
Приближаясь, я разглядывал это чудо в сарафане. Поначалу принял цыпочку за цыганочку: кожа цвета растаявшего «Тоблерона» с миндалем, глаза — не то карие, не то грязно-зеленые. Жесткие волосы в традиционную русскую косу не увязываются — скорее напоминают ворох стального троса в мазуте. Однако… нет, не цыганка. Я понял это, приблизившись. Цыганки такого роста не вызревают. Гы, парни: феномен. Девочка была почти двух метров в высоту!
Впрочем, не влияет.
— Капитан Бисеров, участковый инспектор, — представился я, потирая руки и проницательно щуря правый глаз. — Предъявите, барышня, документики.
Загорелая фифочка тряхнула головой (звякнули висячие славянские кольца у висков, густая связка вьющейся проволоки со звоном развалилась по плечам) и — презрительно повела ресницами, будто отодвигая участкового Бисерова на добрых три метра в сторону. Вцепилась бронзовой лапкой в удочку, аж ногти побелели — все, отныне не оторвет огромных глаз от поплавка.
— Тэк. Прописочки московской не имеем… Лицензии на рыбную ловлю не имеем… Непорядок, гражданочка, — промычал я, уже не пытаясь отвести левый (неприщуренный) глаз от кричащих выпуклостей под сарафаном. — Придется вас… этого-того… обыскать для начала.
— Спокойно, десперадо, — жестко сказала девка, блеснув темным глазом. — Не прикасайся ко мне, незнакомый сеньор. Я — честная молодая особа из небогатой семьи! В моей стране девушки умеют обращаться с навахой…
Я поймал себя на парадоксе. Вроде бы, по инструкции, полагалось немедленно и тщательно обыскать подозреваемую (например, вон в том прибрежном кустарнике). Однако выполнять инструкцию не хотелось. Фу, дылда чумазая. Небось грязнуля; на вокзале ночует. Дикарка; зубы ниткой не чистит. И ножик в кулаке зажат… Однако — надо сохранить лицо. Если не обыск — хотя бы протокол необходим.
— Это вы, гражданочка, из пистолетика стреляли? — спросил я строго, безуспешно стремясь сохранить лицо (проклятое лицо норовило строить глазки, улыбаться и плотоядно облизываться).
— Ах, красавчик! Ты шутник и балагур, настоящий мачо! — неожиданно ласково воскликнула дылдочка. — Знаешь, королевич, ведь я — всего лишь скромная поселянка. Что мне делать? В нынешнем году либералы победили на выборах, маис не уродился, кофе завяло на корню, а пальмовое мыло так подорожало! Тетка Урсула Макондо де лос Бурритос приказала идти на реку… За день нужно наловить на всю семью, а ведь у меня четырнадцать младших сестер, три сумасшедших бабушки и один незаконнорожденный дядя!
И она указала нежным пальчиком на корзинку. Внутри действительно лежала рыба — с полдюжины заспанных тихоокеанских анчоусов. Не придерешься, тля.
— Какая-то вы… подозрительная гражданка будете, — проворчал я. — Откуда взялись такие загорелые и бодрые? В стране, между прочим, июньский авитаминоз, морошка не уродилась, циклон на пол-России! Уж не иностранкой ли являетесь часом?
— Ах, милый сеньор! — страстно зашептала девица, играя изящными бровями. — Умоляю, не спрашивайте меня об этом… Это так тяжело, сеньор алькальд. А вы всегда заставляете меня говорить об этом и еще задаете эти страшные вопросы. А ведь и милая донна Роза тоже все время спрашивает, и дон Маракуйя да Маледиксьон, этот симпатичный продавец кофе из столицы, прежде чем зарезать любимого бойцового петуха, спрашивал свою покойную супругу. И даже подлая стерва Эсмеральда де лос Пажамас хотела спросить меня об этом, когда сажала мальвы. Да и старенький генерал Паджеро Мондео эль Ниньо, бывало, нет-нет да и спросит об этом, умирая. А ведь я сама часто спрашиваю себя: неужели я и правда вовсе не изменяла вам, и дону Родригесу, и покойному генералу Сомосе с проклятым доном Алехандро-и-Кристобалем-и-Санчесом, как утверждает эта стерва Мария-Эрнандес! И ведь не добавляла же я стрихнин в кофе этой стерве Летиции! И ребенок был не мой, а кухарки Амаранты… О! временами с ужасом думаю: «что, если я — это вовсе не я, а моя родная сестра?» Ах, милый сеньор, если бы вы знали… если бы ваше благородное сердце могло сострадать горестям честной девушки, скромной поселянки…
— Угу. — Я мрачно хмыкнул. Скромная поселянка, йокарный дудай! Вот вам кегли. От зоркого взгляда участкового Бисера не укрылась пара серебристых гильз, блестевших в траве у ног статной девицы. Ноги, кстати говоря, тоже были отнюдь не в лаптях. Даже не в валенках. В модных кожаных сандалиях на чудовищно высоком металлическом каблуке. По узкому ремешку, ласкавшему бронзовую лодыжку, струилась золотистая надпись: «Coco. Genuine Leather».
— Короче, мать, колись, — вздохнул я, устало усаживаясь в траву рядом с корзиной. — Рассказывай по порядку. Для начала поведай, где раздобыла в Х веке шведскую леску и крючки из нержавеющей стали? Затем объясни, откуда вам, честным славянским девушкам, известно про кофе? Неужто неутомимый новгородский сэйлсмен Садко уже завез его в Киевскую Русь вместе с видеокопиями колумбийских телесериалов? Наконец… почему племенной амулет стожаричей, висящий у тебя на груди, выполнен в виде октябрятской звездочки с портретом команданте Че Гевары?
Девица вздрогнула — испуганно вытаращила очи. Всплеснула руками, разом роняя удочку и наваху. Наблюдая падение страшного ножика в густую траву, я сразу вспомнил о необходимости самого пристрастного обыска подозреваемой рыбачки. До чего хороша! Глаза блестят, ветер от ресниц сбивает с ног!
— Ax, дон Бивес!
— Дон Бисер, — поспешно поправил я.
— Дон Бисер, вы такой проницательный! Недаром народ прозвал вас великим лесным каудильо. Не зря в моей деревне величают вас «славянским Кастро» и «сермяжным Пиночетом»! Ничто не скроется от орлиного взгляда команданте Бивеса!
— Бисера, йошкин крот! Я — Бисер! А теперь хочу знать твоё  имя!
— Меня зовут… просто Агафья, — быстро сказала девица и покраснела.
— Неплохая попытка для начала, — кивнул я. — Попробуем еще раз.
— Кличут меня… Феклою, — помявшись, призналась подозреваемая. — Честно-честно. Агафья — это как раз таки моя родная сестра. Родители назвали ее в честь ценного вида алоэвидных кактусов.
— Красивое имя, — поморщился я. — Хрен с тобой, ласточка, будь Феклою. Главное — объясни, зачем безжалостно убила мою несчастную подружку Стозванку? А также не менее несчастную, практически безвредную пенсионерку по кличке Корчала? Извергиня ты, выродка! Отвечай!
Строго уложившись в полтора часа, смуглая Феклуша жаркой скороговоркой изложила подноготную. Заломательская хрень! Несмотря на врожденный ум, я практически ничего не понял. Создавалось ощущение, что на территории Древней Руси действует мафиозный колумбийский картель. Феклуша призналась, что у нее есть любимый хозяин-работодатель — геройский коррехидор, боевой генерал и теневой диктатор по имени дон Эстебан Техила. Дон Эстебан послал ее на боевое задание, чтобы… спасти команданте Бивеса (то есть Бисера! Бисера, любезный сеньор! не обижайтесь на бедную девушку!). Дон Эстебан, оказывается, искал моей дружбы. Кажется, он хотел нанять меня на работу.
Вот где бред. То есть по-честному бред был всегда. С первых минут этой идиотской игры. И все же: до сих пор были цветочки. Зато теперь, похоже, началась конкретная трава. Интересно, дон Эстебан Техила — это князь? Или богатырь? Может быть, божок славянский — навроде Чурилы?
— Я не могу работать на твоего обожаемого дона Эстебана, красавица, — заметил я. Вспомнил: надобно ведь, йоркский йомен, лететь в Немогарду за старцем Свенельдом. Что, уже забыли? А вот я не забыл. Потому что на меня ответственность положена. Последний раз напомню вам, потомки: надобно недоброму мазафакеру Чуриле в срочном порядке все мазы обфакать. А для этого надлежит крутого парня Илью (nickname: Moorometz) отыскать и от паралича вылечить. Это — мает. Однако процесс излечения инвалида Ильи невозможен без деятельного участия старого немогардского профессора Свенельда. Или академика Белуна. Или любого другого старого пня, награжденного золотой цепью Ордена перехожих калик… Отсюда мораль:
— Ты знаешь, Феклуша… мне пора. Давай-ка я тебя обыщу по-быстрому — сугубо для протокола. И — в полет. Курс на Немогарду. Небо зовет.
— Ах, сеньор де Бивес! Ты не можешь лететь! — Красавица внезапно повалилась на коленки и волнующе (!) вцепилась (!!) в бедро. — Ты должен остановить, приструнить этого растленного, бесноватого генерала Чурильо!
— Ну да… — растерянно улыбнулся я. — Именно это я и планировал…
— О этот чудовищный каудильо Чурильо! Он насилует стариков и убивает женщин! Обезглавливает посевы и расстреливает хорошую погоду! Тридцать восемь лет дон Эстебан охотился на него — и все напрасно! Чурильо сумел выжить, несмотря на 14 заговоров, 46 покушений, 129 случайных связей и два полных глотка растворимого кофе «Нескафе»! Только ты можешь спасти республику, о великий команданте Бивес!
Не Бивес, а Бисер, хотел возмутиться я. Но — передумал: не стал отпугивать девушку от бедра.
— Ты думаешь… стоит попробовать?
— Ты сможешь остановить гнусного каудильо Чурильо! Ты всемогущ — особенно теперь, когда лекарь Белун помог избавиться от серебряной кобры, от омерзительного ига эксплуататорки Мокоши…
— ЧТО ТЫ СКАЗАЛА?! ЭТОТ ЮРОДИВЫЙ ТОЛСТЯК… ЭТО БЫЛ БЕЛУН?
— А что, собственно…
— Йошкин фишер, дери его! Какой же он белун? Он же серун натуральный! Не мог белую хламиду надеть, балбес древний! Вот блин! Вот задница!
— Задница… где, команданте?
— В Караганде! В Катманде! Везде, вокруг! Белун, дери его! Откуда я мог знать! Он же натуральный, профессиональный старец, дери его! У него ж как раз таки цепак золотой имеется! — Кажется, я прыгал по траве и пинал окружающие объекты типа пеньков и кочек. — Старец! Перец! Абзац! Где теперь его найду?!
— Зачем искать? Кому нужен бесполезный бобыль, команданте?
— Группе товарищей, дери их! Ждут его, с нетерпением! Друзья мои, ободрать их! Меня послали! Найди любого старца с голдой! Любого! И привези его в Жиробрег — все, больше ничего не надо. Только живым довези!
— Зачем в Жиробрег, команданте?
— А кто будет Муромца разыскивать и лечить? Четвертого старца-то не хватает! Ты думаешь, я заради каких благ суечусь в Немогарду, а? Мне сказали: лети в Немогарду. Там — старец Свенельд или старец Белун, на выбор. Так нет же! Они здесь, под боком анонимно тусуются, йогин блин!
— Кому охота тратить время на лечение нищего муромского паралитика? — Феклуша пожала плечиком.
— Дура ты глупая, боевой товарищ Фекла! А кто Чурилу будет мочить? Вот излечим Илью Муромца, а потом он Чуриле таких фофанов залепит в лобешник, что вообще. Поняла?
— Чтобы победить Чурилу, не обязательно возиться с паралитиками. Есть более простой способ, — обиженно заметила Феклуша. — Ты велик, дон Бисер! Ты и сам сможешь остановить злобного каудильо.
О! Кажется, эта девочка в меня влюблена. Впрочем, не удивительно. Я же милый! Во-во. Вы только гляньте. Обняла мою атлетическую ногу и прижалась смуглой щечкой…
— Я верю в тебя, команданте. Народ слагает о тебе песни надежды! Сделай сотню шагов к славе! Понадобится самая малость: волшебный летающий сапог — да, пожалуй, ведьмин пояс. Тот самый, что выпал из рук покойной Стозванки, Розовый. Он тоже поможет в борьбе…
— Ну не знаю… ломает… стремно как-то… — промычал я. — Ну разве что… если ты немного почешешь меня… Вот здесь, повыше.
— Я стану твой верный камарадо, дон Бисер! — В девичьих глазах расцвели пятиконечные звезды. Порывисто схватила пальчиками мою мужественную руку и — башню едва не снесло, когда…
Хе-хе. Завидуйте, Бивесы! Щас будет круто. Юная боевая подруга прижала жилистое запястье команданте Бисера к… горячей груди! Не вставая с колен, преданно заморгала снизу вверх. Я поразился. Как в отъявленно-черных ресницах могут жить такие зеленые глаза? И почему так густо пахнет цветами? Наконец, наболевший вопрос: зачем проклятый платок удерживается на крепких девичьих плечах, неудачно прикрывая девичью же грудь? Будто приклеенный, зараза. Я б на его месте давно свалился в траву.
— Ты должен стать супергероем, команданте, — захлебываясь, шептала Фекла, больно стискивая мою руку меж волнующихся грудей. — Я помогу тебе. Ты должен ощутить, как внутри тебя поднимается огненный гонор…
— Ощущаю… — блаженно промямлил я.
— Большая рыцарская гордость разбухает и крепнет в тебе… Героическая жилка пробуждается! Внутри просыпается воин, настоящий боец…
— О да! Кажется, боец уже проснулся, — радостно сообщил я.
Она вдруг порывисто вскочила на ноги — ча-ча-ча каблучками по мокрым бревнам дамбы! — отпорхнула в сторону, махнула рукой, указывая на воду:
— Там, в глубине — твой волшебный сапог! Достань его, команданте!
Очарованный и готовый на все, я послушно потянулся за удочкой.
— Нет, дон Бисер! — Она перехватила удилище. — Достань сапог… иначе.
Я растерялся. В смысле — нырять?
— Почувствуй гордую жилу в сердце! Заставь ее работать! Протяни руку… туда, где середина озера… теперь мысленно нащупай сапог на дне. И — возьми  его.
Моя рука вытянулась четко в указанном направлении.
— Не надо оттопыривать этот палец, команданте, — строго сказала Фекла. — Постарайтесь сосредоточиться… Это боевая магия, а не игрушки!
Я судорожно сожмурился и начал воображать, как мокрый мокасин, сплошь облепленный кораллами и обгаженный анчоусами, лежит под толщей черной воды на грязном илистом дне среди ржавых якорей и битого стекла. Безуспешно. Вместо сапога представлялась почему-то почти единственно сеньорита Фекла, причем без сарафана.
— Почувствуй Жилу, друг, — защекотало у самого уха (в носу заныло от сплошной сладости недорогого цветочного парфюма). — Дай гордости расцвести под сердцем. Ты красив и умен, команданте. Женщины чувствуют таких людей спиной, на расстоянии. Уж поверь мне. Бедную девушку Феклу ты просто очаровал, очаруешь еще тысячи простых смертных! Надо вступить на гордую сторону жизни. Тогда будешь властвовать. Торговать человеческими мечтами. Ты сможешь все.
Наконец заветное звонкое слово скользнуло с ее длинного языка:
— Ты — волшебник.
Круто, круто! Я волшебник, волшебник! Великий магистрище Бисер! Хотелось оправдать доверие милашки. Я честно растопырил пальцы на руке и начал зондировать дно. Вода, камни, жабы… Ага, нечто скользкое. Не сапог. Медуза или полиэтиленовый пакет. Теперь правее… о! видимо, немецкая мина. Чуть дальше под корягой — два утопленника и сундук мертвеца. Где же сапог?
— Не получается, — вздохнул я. — Жилы не хватает.
— Как не хватает?! Посмотри!!! — звеняще-торжественно воскликнула Феклуша. — Открой глаза, команданте!
Оу, йеааа… Йожистый карась! Вы только гляньте.
Вода взбурлила. Ломанулась волнами к берегам. Кажется, озеро сгоряча решило закипеть. Из раздраженного бульканья и рева колючих пузырей тихо воздымался мой размокший мокасин. Весь облепленный зелеными соплями тины и водорослей, он поднимался тяжело, как звездный истребитель. Вот, гудя и подергиваясь, приподнялся над водою почти на полметра. Повисел, будто раздумывая. Потом тихо поплыл ближе — волоча по воде длинные мокрые шнурки кроваво-красного цвета.
Клево, клево! Сапог-самолет!
— Чувствуешь, как он притягивается к твоей ладони? — восторженно прошептала Фекла, волнительно приобнимая за шею.
Я кивнул. Как правило, к моим ладоням притягиваются (прилипают) другие вещи. Не важно. Вчера — жвачки, сигареты, авторучки и кредитные карточки, сегодня — чужие сапоги, завтра — еще что-нибудь чужое… Хорошо бы гуд хард кэш.
— Теперь ты настоящий волшебник… — объявила красавица Фекла, когда аэролапоть подплыл вплотную и (я опустил руку) с размаху чмокнулся вниз, в бревенчатый настил у моих ног. — Ах, милый команданте… вы такой великий!
Она вдруг торжественно выпрямилась и… извлекла из сладостного корсажа… какую-то гадость. Я пригляделся: металлическая цепь, кучка грубо кованных звеньев. Неужто золотая? Не похоже: мутновато-желтая.
— Золото, дон Бисер. Настоящее золото, — прошептала модельная дылдочка. — Это… и есть волшебная цепь перехожих калик. Подарок от дона Эстебана Техилы. Теперь ты достоин принять сей дар, о, великолепный новоиспеченный маг!
Она протянула длинные красивые ручки, обняла за шею; я ощутил, как тяжело и чуждо золотая цепь легла на могучую грудь.
— О! Цепак… в натуре, золотистый, — восхищенно прошептал я. — Как у Лехи Старцева. Стало быть, уже не надо искать Белуна! Я и сам за старца сойду! Буду четвертым каликой, и мы сразу найдем Ильюшку Муромца…
— Не надо быть старцем, дон Бисер! Не надо искать Муромца, — строго поправила Феклуша. — Сия цепь — не просто подарок от дона Эстебана. Это аванс. Теперь ты должен оправдать доверие. Теперь ты смело выступишь против злобного генерала Чурильо!
— Да-да, точно-точно! — гордо кивнул я. — Круто! Теперь дон Бисер смело выступит против… Ой… А генерал не будет драться?
— Будет, — убежденно сказала странная девушка Фекла. — Но мы поможем тебе, гордый команданте. Дон Эстебан Техила подготовил специальный бункер с оружием, боеприпасами и провиантом. Там все необходимое, в том числе инструкция. Бункер находится недалеко от Властова. Всего в восьми поприщах отсюда, с северной стороны Холмистой Плешины, что возле Калюзы-реки. На твоем сапоге долетишь за минуту. Ориентир — огромный растроенный кактус. Под ним увидишь большой камень, отвалишь его — отопрешь дубовую дверь. Вот ключи.
Я машинально и цепко поймал подброшенную в воздух связку.
— Ступайте, команданте Бисер, — твердо скомандовала девушка. — Пасаремос. Но венсеран. Смерть генералу Чурильо!
— Смерть! — как эхо откликнулся я, приложив руку к козырьку. Щелкнул босыми пятками, развернулся… Готовый к подвигам, гремя цепью, приблизился к ненавистному мокрому мокасину…
— Сеньор! — звонко окликнула Фекла. Я обернулся.
— Вы ТОЧНО ничего не забыли? — холодно спросила боевая подруга и выразительно указала темным глазом туда, где у самой воды подсыхала лужа звездного молока — все, что осталось от жрицы Стозванки. Ах, ну конечно. Я вздрогнул. В граве отчетливо розовела мягкая пушистая змея: оброненный Метанкин поясок.
Бегло помяв в руке, сунул за пазуху. Не хотел, а вспомнил: зеленые глаза сквозь золотистую проволоку волос. Четыре веснушки на бледном вздернутом носу.
Метанка… где она теперь? Все-таки жаль девочку. Я обошелся с ней не слишком честно.
За спиной раздался убийственный треск — кратко визгнула Феклуша; заметались перепуганные птички, озеро жестко вздохнуло… ХЛОП!
Это упало дерево… Последняя, недорубленная сухотная падуба, торчавшая у самой воды. Жестоко обломленный ствол с грохотом обрушился в озеро, взбивая в небо липкие брызги. В отличие от обычного дерева ядовитая падуба не вынырнула на поверхность. Отправилась на дно.

Конец первой серии.

Театр-студия «Лубочный Экшн» представляет:

ломовая зашибатепьская плутовская драма в 2-х актах
БЕЗУМНЫЙ ПЕЛЬМЕНЬ,
или ЖЕНИТЬБА ДИГГЕРА

Действующие лица и исполнители :
Катома Дубовая Шапка , посадник в г. Властове;
Метанка , дочь его;
Мстислав Лыкович , шут его;
Гнедан , первый зам. шута, генеральный продюсер студии «Лубочное Видео»;
Лито , личный секретарь шута, президент Ассоциации Боянов Руси;
Сокольник , зам. шута по компромату, начальник Группы Оперативной Папарацции и Очевидения;
Травень , зам. шута по производству, директор Властовского идолостроительного завода;
Ластя , супермодель, секс-символ Древней Руси.
Язвень , независимый пророк, гадатель на кисельной гуще;
Скоморохи, горбуны, паяцы, трикстеры, труффальдины, коломбины, артемоны, TV-anchors, talk-show hosts, entertainers, columnists, кукловоды, затейники, папаратчики, карабасы, пиноккио, барабасы, шуты, уродцы и прочие представители СМИ .
Народ племени сребрянских соловян .
Деннис Родман , шаровая молния.

Акт первый

Приятный июньский вечер. С полей несет дымком пожарищ. Над страной встает призрак близкого чужеземного ига. На свежем березовом листике жучатся два жучка: Полина и Артемон.
ПОЛИНА (задумчиво ): — Милый Тема, вы были вчера на шоу? Ну, на этом — про сверхзвукового мужика-то?
АРТЕМОН: — Угу.
ПОЛИНА: — А правда ли говорят, что главный герой снимался в ослепительных желтых лаптях?
АРТЕМОН: — Угу. Угу. Угу.
ПОЛИНА: — Ах… Все-таки красиво живут люди!

Акт второй: Дорога в Камелот

…And thro’ the field the road runs by
To many-tower’d Camelot.
Sir Alfred Tennyson. The Lady of Shalott, Pt.I

(Просторный кабинет в бункере, освещенный уверенным светом множества факелов. У главного входа — дюжие молодцы в темных кольчугах. В стенах видны боковые ходы, из них то и дело выпрыгивают деловито спешащие служащие с серьезными размалеванными лицами — как правило, в скоморошеских одеяниях. В дальнем углу мощные напольные гусли-самогуды ревут Третий концерт гудочника Аликиты. Перекрывая музыку, шумят посетители, в особенности шумит молодая особа в ярко-розовом парчовом сарафане и золотом платочке — Ластя . В центре кабинета возвышается письменный стол, размерами, формой и цветом похожий на рояль. Над столом возвышаются кипы берестяных грамот, лубков, глиняных черепков и пергаментных каталогов. Между столешницей и потолком повис густой сигарный дым. Зрителям видны новенькие подошвы желтых лаптей, вальяжно закинутых на стол. Лапти принадлежат дворовому властовскому шуту Мстиславке  ).
Мстислав (орет в пока неведомый зрителю древний аппаратус сотовой связи ): — Что, блин, такое, пельмени вареные?! Не слышу! Алло, барышня! Алло, йодистый папай! Повторите!
Ластя (плаксиво и громко ): — Я не нанималась изображать царевну-лягушку! Это неприлично! Что скажет зритель?!
Мстислав (по-прежнему в аппаратус ): — Что значит нет жертв?! Это ж дракон, дери его! Вы понимаете: дракон, а не йошкин крот из богадельни! Должны быть жертвы! Проверьте, пошлите еще корреспондента!
Ластя: — Сидите сами голышом на мокром листе! На болоте! Четырнадцать дублей — и ни капли горячего сбитня!
Служащий-скоморох: — Посыльный голубь из Шамахани! (Мечет на стол депешу, профессионально гримасничает и исчезает ).
Мстислав (не отвлекаясь ): — Вегетарианец? А, дери его! Напишите: два трупа, личности выясняются. Все, абзац! (Вешает трубку ).
Ластя: — Мы договаривались о красных чеботах и сорочинском платочке! А что я получила? Шведскую педальную самопрялку? Где чеботы, я спрашиваю?! (Срывается на визг.) Гады! Сквернавцы! Я требую служебного роста!
(Мстислав молча выдвигает ящик письменного стола, вынимает ручную дубину-самопалицу и стреляет, засаживая разрывную головню в противоположную стену кабинета. Раздается оглушительный грохот, рев пламени и треск дорогой мебели; посетители, в том числе Ластя, визжат и разбегаются. Мстислав отбрасывает дымящееся орудие на ковер, радостно потирая руки, поворачивается лицом к зрительному залу ).
Мстислав: — Фу, йохан пень, полегчало. Сумасшедший бункер, точно-точно. О! Даже музон приутих, дери его. Клево. Тем круче: воспользовавшись передышкой, расскажу вам, любезные потомки, что со мной приключилось. Начну с того момента, как ваш любимый герой команданте Бисер оторвал задницу от мокрой травки на озерном берегу и вновь погрузил натруженную ногу внутрь волшебного аэролаптя. Слушайте.

…Ну вот, значит, расстались мы с Феклой, дери ее (о! кстати, неплохая идея). Я пошел на взлет, а боевая подружка снизу помахала ручкой. Тогда я еще не знал, что ловкая Фекла тоже умеет летать, причем без сапога… Гордо стартовав почти вертикально к зениту, я долго боролся с летучим мокасином, пытаясь скорректировать курс параллельно земной поверхности. К счастью для всех людей доброй воли, все-таки удалось сладить с гадской обувью — как раз в тот момент, когда мы готовились выйти из плотных слоев атмосферы в околопланетное пространство. Ура! Сапог послушно взял курс на запад, к Холмистой Плешине. Там якобы находился ориентир, выставленный для меня таинственным доном Эстебаном Техилой, дери его. Йес! Так и есть. На склоне холма вызывающе торчал растроенный (не в смысле грустный, а в смысле разделенный на три отростка) кактус с огромными шипами. Я заметил, что кактус был настоящий (не пластмассовый). Несмотря на шипы, его уже изрядно подрали какие-то местные козлы. Видимо, зайцы.
Изрядно шуганув зайцев, я приземлился (чудом разминулся с кактусом). Пятнадцать мин ушло на отодвигание камня: терпеливо произносились пароли, прижимались, опять-таки, пальцы с отпечатками, прикладывались, йедкий перец, глаза с радужками — наконец, вспылив, я просто отшвырнул валун в сторону. Bay! Круто! Бисер — великий богатырский швырятель валунов! Вспорол острым ключом дубовую дверцу и вторгся внутрь.
В бункере было почти светло. Небольшие факелы, запаленные неведомой, но заботливой рукой, весело трещали по стенам. Горячее масло капало на пол. Бесполезно. Пожара, увы, не будет: пол является каменным. Стены тоже каменные, заметил я с сожалением (.нельзя втыкать кнопки, играть в дартс, рисовать на обоях). Короче, дерьмо бункер. По крайней мере предбанник.
В следующих залах подземелья дышалось ничуть не лучше. Имелись голые деревянные столы — рядами. И хоть бы живая душа встретилась (уж не говорю об элементарном гостеприимстве, хотя бы пятьдесят капель — ага, щас! Да никогда!). Фу, дурные воспоминания: похоже на пустые классные комнаты. Не в смысле классные, а в смысле где школьники ботанеют. Ужасы. Тени жестокого детства. Страшнее, чем заброшенные котельные и шотландские замки.
И только в самой последней (девятой) комнатушке мне по-настоящему понравилось. Уже с порога заметил золотистые тарелки на широком столе. В глаза запестрили художественные картинки со стен. В углу призывно глыбился рояль. В нишах мраморно позировали статуи. Надо думать, я сразу кинулся к… Э нет, не угадали. Картины — не главное. К столу я кинулся, к столу! С утра на жидком топливе без закуски!
Облом. Тарелки были ненормальные, колоть их. Совершенно тонкие и плоские, засунутые в легкие прямоугольные коробочки из горного хрусталя, по форме своей подозрительно напоминавшие футляры от лазерных дисков. Впрочем, и сами блюдца сильно помахивали на компакт-диски. Они даже подражательски пускали по граням радужные полоски и сполохи. Разочарованно я приблизил к грустным глазам берестяную записку, приклеенную к одному из дисков:

Замысел «МЕРЛИН». Совершенно потаенно. Для твоих очей только. Разработано артелью «Врата в Латымир» в единственном образчике.

И ниже, чуть более коряво:

Дорогой Мстислав!
Распечатай блюдечко и осторожно (!) положи на него сверху наливное яблочко (любое из правого шкафа, но лучше золотистое, чтобы изображение не было черно-белым). Внимательно просмотри все, что проявится на дне блюдца. Это подробное руководство к действию. Если хочешь победить Чурилу — тщательно следуй предписаниям плана «Мерлин». Очень прошу: выполняй все строго по пунктам. Удачи.
Долой Сварога и Чурилу!
С дружеским поклоном. Дон Эстебан Техила.

P.S. Не забудь полить кактус.

Понятное дело, я кинулся к правому шкафу — выхватил оттуда наливное яблочко золотистого оттенку. Тотчас сожрал его (я ж говорю, с утра на жидком без закуски!). Под второе яблочко хорошо пошли остатки топлива из бутыли. Третье яблочко изгрыз, разглядывая картины и статуи. Картинки — полный слив (ни одной голой телки). Рояль в углу — ни фига не рояль, а стол. Типа письменный. А вот статуи — вау! Изваяния оказались… моими собственными. Клево. Вот я стою, белокаменный, поджав ногу в волшебном сапоге. Вот гордо задираю нос и грожу неведомому противнику жилистым кулачищем. А вот целая скульптурная группа: разбрасываю хлеб нищим и золото голодным. Хе. Хе. Самая крутая вещь — в углу. Называется так: «Рожденный из пены мальчик Бисер (с веслом, а также серпом и массивным оралом) на радость гражданам Кале рвет пасть писающему льву». Молодец скульптор. Искусство — это клево.
Догрызая шестое яблочко из правого шкафа, я вернулся к столу с золотистыми тарелочками. С удовольствием раскокал об угол хрустальный футлярец и, зевая, извлек блюдечко. Кинул на красную мохнатую скатерть. Сверху метнул яблочный огрызок.
Гы. Огрызок завертелся по блюду, и на днище проступило хреновейшее монохромное изображение. Плоская тарелочка превратилась практически в круглый типа экранчик, по которому поплыли вялые обкусанные облака плюс изжеванные буквы:

«Rуковобство для начинаi-oщих Мерлинов. Нет для продажи.
Если вы купили эту запись или взяли ее на прокат, вышлите посыльных пчел в наш улей по адресу: 1-800-NO-COPIES.»

Я раздраженно поморщился и, поймав рукой огрызок, вертанул его по окружности блюдца, перемотав запись на несколько минут вперед. На донце поспешно заметались облака, помигали ненужные надписи; наконец появился бородатый старикан, который ускоренно прыгал вокруг невнятной географической карты и мельтешил руками, пытаясь нечто поведать. Примерно так атлетический Чак Норрис из рекламного проморолика елозит по потному тренажеру, пытаясь разъяснить, какие мышцы больше устают и потом особенно болят. Я остановил ускоренную перемотку.

— «Главная &lt;чхи!&gt; задача любого Мерлина — научить свой народ мечтать &lt;кхе!&gt; в правильной цветовой гамме. &lt;Чпок.&gt; У народа должны быть управляемые грезы &lt;чпок-чпок&gt;», —

гундосил старичок, дрожа указкой.

— «Манипулировать народными заблуждениями, суевериями и стереотипами чересчеловеку типа „мерлин“ помогают люди особого склада. &lt;Хрум-хрум.&gt; Смешные уродцы с яркой внешностью. Люди-куклы. &lt;Шуршш…&gt; На Руси это будут скоморохи, кощуны, козляры и лубочные ньюсмейкеры…»

Я прислушался. Старик гнал на зрителя на редкость равномерную пургу. К сожалению, восприятию мешало то, что дедок частенько кашлял, сморкался, икал, издавал прочие звуки (которые, впрочем, можно списать на дурное качество воспроизведения). Из-за этих помех я не дерзну приводить лекцию старичка в подробном транскрипте. Расскажу кратко.
Круто, господа!
Вот, собственно, главное. Теперь детали. Я, Мстислав Бисеров — велик. Я клевый. Я прыгаю выше головы, теку под лежачий камень и падаю далеко от яблони. Запускаю летать павлинов, пришиваю кобылам хвосты, не уплачиваю налогов. Я избавлю мир от подгребающего Чурилы. Делается просто: самолично начинаю Великую Народную ПРОПАГАНДИСТСКУЮ ВОЙНУ против парня на букву «Ч». Злобный Ч-парень должен войти в народные байки, песни и частухи как гнида номер 1 сезона. Он обязан получить все суперпризы за подлость и смехоподобность. Все лубки Евразии будут кричать о его тупости. Все клоуны Руси отпародируют несчастного «Ч» по самую гортань. Моя задача: запустить механизм мифотворчества. Внедрить в народ первые скабрезности и анекдоты. Дальше — снежный ком.
Сей метод, кстати, был с успехом забацан умными парнями в Англии. Тамошний Мерлин действовал как бард, фокусник, шоумен и бальзам-прополаскиватель в одном флаконе. Именно Мерлин сконструировал красивую сказку о рыцарской тусне Круглого Стола. Факты свидетельствуют, что стол был на самом деле сплошь завален засаленными газетами, недогрызенной таранкой и пустыми бутылками из-под пива «Харп». Однако благодаря высокооплачиваемому фантазеру Мерлину весь остальной мир всерьез думал, будто за нелепым столом заседают гордые непьющие рыцари. За гордость рыцарей уважали, за непьющесть — побаивались. Никто не знал, что титулованные парни гораздо чаще встречались и выясняли отношения не ЗА, а ПОД Круглым Столом (говорят, он был круглым потому, что некоторые рыцари отпилили все углы, боясь никогда не выйти замуж).
Так ловко разрулил Мерлин в свой Англии. У меня похожая задача. Параллельно с затаптыванием «человека Че» в грязь необходимо отмыть от естественной накипи собственных, «наших» героев. Кого именно? Ага, здесь к нам подкрался главный сюрприз. Рекламировать надо… смелого рыцаря Данилу (Каширина!) и не менее смелого князя Алекса (Старцева, то бишь Геурона!). Во как клево! Своих парней! Гм. Они, правда, законченные алкаши, тормоза и отморозки. Но я их люблю. И с удовольствием прикажу своим скоморохам сложить десяток хвалебных гимнов про «Алеху Ясно Солнышко» и «Даньку Большой Бицепс».
Видимо, дон Эстебан и прочие таинственные создатели плана «Мерлин» учли, что мне, «славянскому Мерлину», будет куда приятнее раскручивать своих старых друзей Данилку да Алешку, нежели какого-нибудь депутата Пугина из Коломны. Верный расчет. Кроме того, парни сами по себе — достойнейшие. Кто спорит? Ты не споришь, ушастый? Смотри у меня. Шучу, не обижайся. Давай лови ушами звуки. Слушай вглубь.
Запись на лазерном блюдце советовала занять вакантную силовую позицию локального Мерлина следующим хитрейшим образом. Как известно, столицей родного Залесья является чудовищно великий город-герой Властов. Князя там нет (изгнанный Всеволод умер у меня на руках, кажись, позавчера), а вместо князя сидит крутой усатый мужик Катома. По прозвищу Дубовая Ушанка. Говорят, что по национальности он — кубанский казак. Кубани, правда, на Руси еще не существует (на ее месте тусуются недодепортированные пока печенежцы), однако — парадокс! — кубанские казаки уже есть. Возможно, они были всегда. И уйдут последними.
Так вот, этот казак Катома безумно крут, прижимист и хитер. Держит город в своих больших шипастых плоскогубцах. И все-то у Катомы есть: коттеджи теремкового типа, длинные черные телеги с мигалками, своя дружина и проч. Однако есть на сердце посадника горе: злые неведомые абреки похитили его дочь. Абсолютно ненаглядную. Как пошла с няньками во садочек (пяти лет от роду) — так и не возвращалась пока. Вот… Ну, вы догадываетесь, сколько денег толстый казачина готов заплатить, и все прочее. Но — удивительно — похитители пока ни разу не позвонили и цены своей Катоме не назвали. Прошло почти пятнадцать лет — увы! молчит черный телефон в кабинете посадника… Не звонят абреки. Недавно померла супруга Катомы, и остался Катома совсем один среди сундуков с холодным золотом.
А вот теперь главная фенька. Знаете, как зовут спертую Катомину дочку? Хе. А я знаю. Догадываетесь почему? Потому что я — умный. О’кей, ловите крупицу знания: оказывается, Катомина дочка — это моя давняя знакомая. Ну, помните — такая белобрысая, с огромными торчащими… глазами. В смысле, не торчащими, а вытаращенными. Короче, о Метанке речь.
Вот вам фокус. Я думал — она просто классная деваха, а она — посадникова дочка! И сама не догадывается. Не помнит. Видимо, злые киднепперы держали бедную девочку в темном шкафу, кормили глюкогенами и прививали ей ложную память. Злодеи убедили Метаночку, будто она — волшебная герла с крыльями, т. е. лихая девица-полуденица… Теперь настало время сыграть роль очень доброго волшебника-избавителя и — вернуть девочку родителям.
Разумеется, я потребую с папаши Катомы бонус за услугу. И стаканом красного старик не отделается, уж поверьте. По плану дона Эстебана, нужно заставить посадника нанять меня на важную придворную должность. Предположительно кардинальскую. Впрочем, ставка шута тоже устроит (я великий, но не гордый).
Старикан, мелькавший на донышке блюдца, настоятельно советовал поскорее вызвать Метанку посредством чародейского пояска. Помните розовую опоясть с кистями, которая так удачно возвратилась в мою собственность после гибели лошедевы Стозваны? Всего один узелок — и Метанка вмиг прилетит ко мне: чистенькая, розовенькая и припудренная.
Да! Еще важный момент: я должен составить список оборудования, необходимого для моей успешной деятельности в роли местного мерлина. Хе-хе! Дон Стефан обещал предоставить все, что моей душеньке угодно — от ксерокса до батальонного миномета.
Оборудование… Люблю оборудование. Улыбаясь, я окинул испытующим взглядом интерьер бункера. Отлично. Тихо, тепло, уютно. Идеальные рабочие условия. Главное — можно остаться до утра! Здесь раскладушечку поставим, в углу — трехлитровую баночку для окурков… Мусор можно вот сюда смахивать… Смакуя перспективы, я приблизил чистый клочок бересты и отчетливо накорябал:

«СПИСОК ОБОРУДОВАНИЯ ДЛЯ ДЕЛА.
Срочно прошу выслать мне следующие важные вещи:
1. Ключ девять на двенадцать (зачеркнуто);
2. Снаряды (зачеркнуто), пули (зачеркнуто), стаканы, 6 шт.;
3. Сабли (зачеркнуто), ножи консервные, 1 шт.
4. Трусы типа шорты полосатые, 1 шт.
5. Майка белая любимая, с пингвином;
6. Тапки домашние, мягкие — 1 шт. (зачеркнуто), 2 шт.
7. Грибки соленые, 2 бочк.;
8. Овощи прочие малосольные, 2 бочк.;
9. Водка „Князь Лисей“, вышградского розлива, 2 ведра (зачеркнуто), 3 ведра;
10. Пиво „Опорьевское Крепкое“, 12х20 бут.
Все это прошу немедленно прислать в течение 2 часов. Необходимо проследить, чтобы оборудование, упомянутое в пп. 8–9 не успело нагреться в пути. Также прошу срочно доставить сюда, в мой бункер, следующих ответственных сотрудников:
1. Гнедан, рыжий пастух. (Искать у мельничихи);
2. Лито, слепой эльф. (В кабинете госсекретаря);
3. Травень, боевик. (В лазарете);
4. Гай, боевик. (Скорее всего, спит в гриднице);
5. Сокольник, ассистент;
10. Ластя, одна девушка. Добавлена для (неразб.), для (зачеркнуто), для ровного счета;
11. хххххххх (тщательно зачеркнуто).
С уважением, всецело Ваш, команданте Мстислав Лыкович».

Не успел я вывести лихую загогулину собственной подписи, как в дверь позвонили. Далеко-далеко в прихожей брякнул бронзовый колокольчик. Радостный, я шумно побежал по подземному коридору — открывать. На каменном пороге стояла девочка в мини-сарафанчике (подол едва прикрывал тощие коленки в синяках и чудовищных шрамах). Глаза у девочки были добрые и чуть раскосые. Дитя поправило платочек над темной челкой, вынуло изо рта блестящий леденец и произнесло с вежливым поклоном:

Знойные долгие дни.
Маленький почтальон приходит,
Стучит ровно в полдень.

— Отлично, девочка, — сказал я, протягивая заявку на инвентарь. — Срочно передай этот пакет дону Эстебану Техиле. Он даст тебе конфетку.
Маленький почтальон сунула бересту за пазуху, мелко поклонилась и исчезла. Довольно потирая руки, я вернулся в кабинет. Скоро съедутся коллеги — и начнется деятельность. Мои сотрудники — настоящие трудоголики. Мы будем работать в неурочные часы, оставаться в офисе на выходные! Скользящий график и аврал каждый день. Пора, пора трудиться день и ночь. День и ночь, точно-точно.
Интересно, где у них принимают пустые бутылки?
Первым доставили Гнедана. Я уж извелся, третий час изнемогая в одиночестве (догрыз волшебные яблоки, изрисовал стены, пересмотрел все фильмы на блюдечках), и вот — ура! В дверь жутко забухало, затрещали косяки: рыжий амбал явился! Я дернул засов, распахнул — мы набросились друг на друга, ломая и душа в объятьях. Йеменский крыс, Гнедан! Да ты в модном прикиде, дери его! Ха, псицын сын! Никак, наскучился. Мстя?! Чур тя ешь! Пиная и подкалывая друг друга, в обнимку протиснулись по тесному коридору в кабинет. Сзади кто-то тащил многия Гнедановы сундуки.
Он был в кожаном жилете на голое тело, ну просто позорный ковбой. Широкий алый пояс, как у цыгана; серьга в ухе еще тяжелее и звонче — короче, законченный бабник и обормот. С порога начал врать про могучую пышнотелую мельничиху (с крыльями, как у птеродактиля), которая подхватила его в воздух и стремглав дотащила к порогу моего бункера. Ну-ну, я все понимаю. Трезвый Гнедан — это не Гнедан. Вот и сегодня от него изрядно разило клюквенным медом. Шея, как обычно, багровая. Впрочем, как и уши. Да-да, это настоящий мой Гнедко, не подделка.
— Да ты разбогател, сблевыш морковный? — дружески порадовался я, наблюдая чудные перстаки на Гнедановых пальцах. — Никак, мельничихин подарок? Альфонс хренов, задница волосатая!
— Мельничихи не златом щедры, ано ласкою! — радостно прищурился рыжий. — А богатею иначе: ужо мне по должности положено. Мы теперя — не ворье голопузое, как давеча. На князя Лисея служу! При дворе посадника Босяты. По сельской части. За надоями приглядываю, вымолот муки наблюдаю…
Я проигнорировал серию неприличных жестов, которыми Гнедан сопроводил свои слова — в дверь снова постучали, на этот раз деликатно и сухо. На пороге стоял… ха-ха… знакомая высоколобая харя! Слепой эльф Лито! Великий аскет-моралист и лучший, хитрейший госсекретарь в Залесье! О! Какой незабываемый зеленый пиджак, Лито! Круто-круто… Ах! Ты начал носить гольфы?! Тоже изумрудные, дери тебя?
Мы обнялись, Лито наморщил острый нос:
— Уж распиваете?
— Как можно-с! — Я ужаснулся. — Без вас? Да н-никогда. Это исключено. А… ты принес?
Слепой госсекретарь чуть покраснел и кивнул. Из-под полы зеленого кафтана высунулась облитая воском бутылочная головка. Хе-хе. Я вмиг признал классический убойный самогон матушки Клухи. Клево: можно начинать вечери… Эхм. Я имел в виду: начинать брифинг. Уже. Не дрожи рукой. Да хватит, а то прольется… Ну — заседаю открывание объявленным! Тьфу. Открываю объявление засиженным… Опять тьфу. Короче: за встречку!
Во время краткой передышки между первым и вторым докладами в бункер доставили Травеня. Помните белорусского партизана, известного также под кличкой экс-короля Неаполя? Он почти не изменился: даже синяк под глазом не успел рассосаться. Зато зажили руки, обожженные в схватке с мерзким Берубоем, а также череп, проломленный все той же мерзкой тварью. Травень немного замерз во время транспортировки — я посадил его на диван и накапал из Клухиной бутыли, дабы парнишка быстрее сориентировался. Бледный молодой боевик бормотал что-то о «воздушных девах», которые «несли его выше облака ходячего», но — вскоре начал глотать, затих и порозовел.
— Ах, злодеи! Ух, негодники! — вдруг заревело на всю комнату, зазвенела посуда — и на пороге офиса появился (едва различимый в облаке осыпавшейся с потолка земли) толстый и негодующий мужик в грязной кольчуге и неприлично удлиненном шлеме. Я вздрогнул: неужели оставил входную дверь неприкрытой? Кто это — враги? Печенежцы? Натовцы?
— Ну молодежь! Кто ж эдак гуляет?! Даже посидеть не умеют по-человечьи, — гудел усатый дядька, вышагивая из пыльного облака и стремительно превращаясь в моего дружинника по имени Гай. — Нет бы закусочки настрогать! Стол накрыть! Лучинок запалить поболе!
Он обнял так, что я не мог вздохнуть еще минуть десять. Ничего-ничего. Щас мне уже лучше…
— Ну-ка, олухи, за дело! — поглаживая усы, начал разруливать Гай на правах старшего. — Гнедка! Бери нож, хлебы полосуй! Литка, крошево роби! Травень, братушка, дровишек бы нам в баньку заготовить, а? Выполняйте, хоробр Травень. Девчата, а… а… где пироги-то?
Все вокруг завертелось. Невесть откуда соткались девицы в сарафанах (кажись, это Ластя! уже припорхнула, птичка моя! О! Феклуша! Боевая подруга… стой! Убежала…). Коллеги кинулись сновать повсюду с вытаращенными очами, размахивая кто чем — ножами, ухватами, обожженными пальцами, опахалами для шашлыка… Рояль сплошь покрылся нераспечатанными горшками да бутылями; на мозаичной поверхности журнального столика абсолютно слепой Лито, сопя и часто оправляя падающие белобрысые пряди, виртуозно шинковал овощи. «Ух, неумельцы! Даже рыбку не словчились порезать ко столу!» — гудел под потолком неуемный бас дружинника Гая, весело сталкиваясь с летучим эхом девичьего смеха. Тусовка разгоралась, как индонезийские джунгли в июле: дым медленно вставал, приобретая форму коромысла. Запахло копченостями, моченостями, перченостями…
Так. Пора кончать это безобразие. Я решительно залез на бочонок с медом, набрал воздуха и воспротестовал:
— А ну… СТОЯТЬ! — страшно гаркнул, без труда перекрывая посторонние шумы. Коллеги сигнал поймали: Ластя пугливо пискнула, Фекла подпрыгнула, Лито уронил ножик, Гнедан от неожиданности в одиночку жахнул стакан. Чисто рефлекторно. — Все, абзац суетиться. — Мой голос смачно прозвучал в наступившей тишине. — Вы что сюда, жрать пришли? Пора работать, господа.
И совещание началось. Слово предоставилось мне. Я выступил с интересным докладом по текущим оперативным вопросам борьбы с Чурилой. Кратко проинформировав подчиненных о секретном плане «Мерлин», поделился своими соображениями насчет будущей операции с участием спецагента «Метанка».
— Метанка — не просто прекрасный боевой товарищ, которого мы все знаем как превосходного мастера своего дела, — подчеркнул я. — По счастливому совпадению агент Метанка является дочерью известного политика, нынешнего правителя Залесья — посадника Катомы.
Все сдержанно ахнули. Изумленный Гнедан рефлекторно осушил бокал. На этот раз подвернулся бокал тормозящего Травеня.
— С помощью Метанки мы внедрим своих агентов в администрацию посадника Катомы и сможем мощно влиять на его политику, — подытожил я. — Каждому из нас предстоит выполнить собственную уникальную роль в предстоящей операции. Совместными усилиями мы создадим в Залесье нашу гнусную медиа-империю. Ура, господа! Есть глупые вопросы?
Вопросов не было, так как все кинулись закусывать.
— У меня вопрос, Славко! — вскоре сообщил Лито. Теребя кончик носа, уставился незрячими голубыми глазами: — Что я должен делать?
— Дорогой Лито! В силу вашего обостренного музыкального чутья вы будете отвечать за… поп-музычку. Частушки, припевки, баллады — все это должно служить интересам нашей пропаганды, чтобы…
— А я? — перебил возбужденный Гнедан, нервно-рефлекторно осушая Феклушин стакан.
— Милый Гнедан! Вы будете отвечать за визуальный ряд всех наших фирменных супершоу. Конкурсы красоты, тематические парки, лубочное видео — вот чем вы займетесь, когда мы подчиним себе Катому.
— А я? — поинтересовалась Ластя, поправляя под взволнованной грудью завязки сарафана. — У меня какая будет задача?
— Эхм… хм… — Я потупился. — Так вот, господа! Как вы поняли, главная цель на сегодня — это посадник Катома. Нужно выйти с ним на прямой контакт. И — убедить хитрого казака в том, что именно мы поможем ему отыскать пропавшую дочку, то бишь Метанку.
— Хо-хо! — прогудело над столом. Это развеселился толстый Гай. Лаская в ладони глиняную чашку с медовым варевом, откинулся на спинку стонущего ременчатого стула. — До Катомы вам не добратися, робятки. Дубовая Шапка — он ведь посадник есть! Един на весь Властовский край! До него людишки по десяти лет не достучатся, очередью толпятся, имена на воротах записывают… А ты, Славко, умыслил запросто с ним сойтися! Да еще чтобы поверил он тебе… не бывать тому. Не, не бывать!
Ну вот, йошкин флот. И тут бюрократия. Неужели надо на прием записываться?
— Погоди, — пробормотал я. — У Катомы ведь драгоценная дочка пропала, единственная отпрыска. Он же озабоченный на этой почве. А я ему что предлагаю? Гербалайф? Отдых в Боснии? Нет, я ему помощь предлагаю!
— Мало ли таких помощников! — осклабился Гай. — Да у нас каждый год по сту молодчиков съезжаются во Властов. Обещают посадникову дочь отыскать… Только Катомушка их на дух не переносит. Не доверяет. Народ говорит: злой да смутный сидит Дубовая Шапка в горнем тереме. Ни яства не в радость Катоме, ни красны девицы… Только скоморохов до себя допущает — чтобы грусть-тоску разгоняли. А больше — никого не хочет видеть.
Некоторое время я сидел молча, методично обрывая веточки укропа. Подчиненные тоже молчали, разочарованно переглядываясь и не решаясь налить по следующей. Покончив с укропом, я выдержал томительную (для всех без исключения) паузу. Поморщился, нахмурился и покачал головой. Наконец поднял веки и улыбнулся:
— Скоморохи, говоришь?
Уважаемые господа, жители Залесья и гости нашего княжества! Если вдруг, путешествуя с экскурсией по ухоженному грунтовому шоссе «Холмиста Плешина — Властов», вы заметите облезлое носатое чудовище в обрывках яркого лоскутного одеяла, умоляю: не пугайтесь. Это не призрак Летучего Голодранца, вовсе не Вечный Жид и даже не странствующий протестантский проповедник. Не надо обижать это таинственное запыленное существо. Согласен, что облезлая тварь весьма смахивает на помесь пьяного нотрдамского горбуна с нетрезвым же Оле Лукойе, и все же — это я, великий команданте Бисер! Просто в камуфляже.
В этом оранжевом парике я похож на глупого джокера Петрушку, точно-точно. А кому щас легко? Глупости — это наша профессия. Создавая имидж скомороха, минут десять примерял вставные челюсти. Добрый дон Техила предоставил замечательный реквизит, однако к моим выразительным серым глазам и звездной улыбке мало что подходило (разве что ветвистая вешалка из прихожей). М-да. Козлиную бородку я отмел сразу — не хочу напоминать Куруяда. Потом отпали фальшивые усы в духе гоголевского Вия и глиняный нос «а ля Гендальф»…
Подчиненные истошно ржали и пытались помочь. Поначалу в роли визажиста выступал Гнедан. Рыжая гнида предложила создать мне фингал под глазом (естественным путем, без использования грима) и была немедля отстранена (путем пинчищи в задницу). Лито оказался более гуманным стилистом — пусть не слишком аккуратно, слепой эльф все-таки нарисовал мне смешной синяк и багровый румянец на висках. Отлично.
Сильно напоминая окружающим циркового гоблина в пончо, я тронулся в путь. Подчиненные двигались позади на четырех телегах с аппаратурой, необходимой для предстоящего скоморошеского шоу. До Властова оказалось недалече — мой клевый бункер находился практически в пригороде. Сразу за поворотом открылся ломовой вид на луга, сплошь усеянные белыми пятнышками: людишки! о, музыка донеслась! Это просто пикник какой-то! Вскоре глаз устал мигать встречным девахам: телеги по обочинам потянулись сплошной чередой, запаркованные гуще, чем дешевые малолитражки в Париже. Отовсюду запахло жареным барбекю и зеленым луком.
Шли медленно: детишки приставали, умоляя подудеть в дуделку; разрумяненные девицы домогались, прося «у ряженого старичка поцелуй на счастье»… Разумеется, старичок не мог отказать! О! Особенно тебе, кудрявая! Повсюду весьма веселые бабищи, резвясь, прыгали вокруг березок, наряжая растительность в ленты. Еще менее грустные мужики прыгали за бабищами, приставая по различным поводам. Даже старушки с бодрым визгом катались в росистой траве («набирали силушки», как пояснил Лито).
Гнедан то и дело отбегал, знакомился с поселянами, рефлекторно жахал стакан, обнимался, танцевал шесть секунд в хороводе с девахами и вприпрыжку настигал обоз, принося гостинцы: землянику в ладонях, а чаще полета грамм в туеске. Возможно ли носить жидкость в берестяном туеске?! — уже усомнились прикладные ботаники с факультета книжных червей. Эх, потомки! Аз вам свидетельствую: самогон из туеска не проливается никогда . Сие есть исторический факт, балбесы вы занудные; так и запишите в диссертациях. А знаете, почему не проливается? Не успевает.
Вскоре по шоссе пришлось продавливаться с боем. И не заметил, как оказался увешанным лентами — видимо, кто-то из бабищ по пьяни принял меня за старый пень. Трезвых не было (прямо на телегах стояли неохраняемые бадьи с бражкой). Каждый встречный имел в зубах печеный рыбий хвост или гусячье крылышко. Клево. Здесь не хуже, чем в моем бункере!
Лито поправил меня, заметив, что сие не фестиваль, а княжий травокос — изнурительная крестьянская повинность в пользу городской казны. Я долго икал в накладные усы. Должен признать: действительно, кое-где кое-кто даже как бы нечто косил, видимо, типа для смеха и разнообразия. В массе своей косы торчали у дороги, воткнутые в землю и сплошь увитые лентами. О, мне нравится веселый город Властов, дери его!
Когда луга закончились, начались кварталы дико угнетенной бедноты. Я сразу понял: по-ихнему, бедность — это когда в твоем коттедже всего два этажа, а не четыре. Угнетенные, страдая ожирением, томились в горницах и слушали народный музон в живом исполнении местных скоморохов (конкуренты, драть их!). Перекрывая пиликанье струн, в небе над головой постоянно бухало: ага, смотрите! над крышами сияют скопища ветряков, по семь-восемь штук — торчат в солнечное небо, призывно махая трескучими махалами! Гнедан заметил сие и возрадовался; вид мельниц будоражил его воображение: рыжий вырвался и убег. Хе. Хе. Ковбоя ждал облом: на этот раз вернулся без гостинцев.
— Все-таки у нас на селе народ значительно добрее, — заметил он, потирая спину в оборванном жилете. — Чуть что, сразу оглоблей охлобыстить… Нет у городских гостеприимства!
Так Гнедан выяснил, что мукомольный концерн в этом районе Властова держит мафия Кривых — восемнадцать коренастых братьев с жесткими ладонями. Посмеиваясь на охлобыщенным приятелем, мы вторглись в ремесленный посад: ух! Здесь клювом не щелкай! Хорошо, если помоями обольют из окна. Хуже — если кожевенным квасом, как меня… Кислота, знаете ли. Очень бодрит. Угу, очень смешно, как же. Посмейся у меня, ушастый! Впрочем, моему имиджу уже ничто не повредит…
Перебежками, перебежками — как по Сараеву во время обстрела: отовсюду гасят брызги раскаленного металла, горячая окалина свищет из окон — а то и забракованная подкова со звоном вылетит на улицу! Э, полегче, отморозок, со своей тачкой! Да не бухай ты, парниша, своей кувалдой! Отвали, мальчик, со своими путевками в Прагу!
— Все-таки у нас на селе добрее пахнет, — заметил Лито, зажимая чуткий нос. — Нет у городских приличия!
Стены начались внезапно. Колючие плетни, заостренные брустверы, контрольно-следовые полосы — одно за другим, жесткие кольца обнимали близкий уже центр города. Дорога шла через валы, сквозь башни и ворота, а фортификации все не кончались — между укреплениями паслись отвязные козы, бабки бойко сбывали таранку, исцарапанные пацаны играли в войнушку, шумно делясь на «наших» и «печенежцев». Попадались и полуразрушенные стены: на нагретых валунах сидели задумчивые чистенькие старички, среди развалин таились разомлевшие змейки да хихикающие влюбленные. Я уже влегкую притомился от бесконечных заборов, от дальнего шума города, похожего на шум моря, к которому идешь и не можешь прийти, начал слегонца фигеть от идиотского звона бубенчищ, свисавших с колпака у меня над ушами, и вот…
…Близость кайфового городского центра чувствуешь не только спинным нервом, но и — чуткой печенью. А также другими натруженными органами, точно-точно. Не забудем, что я — бывший москвич! Средневековый мегаполис, клевая зверюка — как он воняет, как рычит! Этот нарастающий гул, висящий в небе, он неспроста. Этот тихий, настойчивый рок-н-ролл, толчками рвущийся из-под земли, — это вау. Знойный муравейник, плавильный котел — скоро нырну в тебя с головкой! Сколько холодного пива, баксов, свиных котлет, молока, розовых сисек, меда и зрелищ в одном месте! Клево. Великий Властов-град, роскошный прыщ на теле Руси; сердце и клоака Залесья — вот он, зараза. Вот он, бесстыдная гордая тварь…
…стянутый в ребристый корсет каменных стен, умащенный первосортным навозом улиц, истыканный сверкающими иглами башен, растянутый на дыбе тысячи дорог, облепленный жирными примочками рынков… Оу йеаа. Я шел и расцветал, озираясь в тусующейся толпе: хе-хе! Вон, под густыми гирляндами колбас гудит толпа бражников (привет, парни!). Быстрый рой детишек облепил сахарный ряд, а дальше — гы, легкие светлоокие стрекозочки вьются у цветастых тряпок (девчонки, хай!). О, прикол: продаваемые в рабство культуристы из ближнего зарубежья демонстрируют мышцы на высоких помостах, сбоку загорелые, похожие на итальянок невольницы улыбаются, показывая покупателям белые зубищи и вышивку своей работы. То и дело на полноприводных жеребцах цвета мокрого асфальта проносятся молодые мажоры… хэй, поберегись! Богатые дочки в мужских одеждах, сбежав от нянек, осторожно щупают ножкой горячую мостовую, инкогнито разгуливая по городу. Иностранные дипломаты в открытых паланкинах объезжают злачные кварталы, прикрывая повлажневшие лица подсолнечниками… Степенные белобородые старики в кольчугах расхаживают, звонко бухая оземь древками секир… Свежая брусчатка площадей сплошь усеяна просыпавшимся белоярым пшеном пополам с мелкими монетами: ноги загребают пеструю смесь ореховых скорлупок, яичной шелухи, разноцветного изюма… Вау-вау. Вот где надо жить. Зачем, почему я до сих пор прозябал вблизи крапивы, грядок и курятников? Мерз в ледяных озерах, изнемогал в жестких седлах, носился в облаках на сапоге-самолете — а надо было… просто бросить все и приехать во Властов.
О Властов! Нежное чудовище! Позор тому, кто не глотал твою перебродившую ночь, задыхаясь в жаркой постели в тесной горенке под крышей! Позор тому, кто не любил тебя во все дырки твоих расписных заборов, во все подворотни резных твоих теремов, во все щели твоих кабаков! Отдыхает тот, кто не облизывал с губ твою пыль, не грыз пряников твоих, запретных и тем пуще медовых! Несчастен тот, кто не пил здесь жидкого солнечного пива, закусывая соленой белорыбицей — слегка подпахшей, тем пуще аппетитной! Кто сказал «Париж»? Париж — горбоносый пучеглазый карлик, в Париже маловато воздуха и совсем нет красивых девушек. Точно-точно.
(М-да. И еще. Покажите мне чужеземного балбеса, который вздумал бы прийти сюда, во Властов, с оккупационной армией…)
Братки! Кореша! Проницательные читатели! Щас скажу важное: приезжайте. Возьмите студенческий билет в Х век, Возьмите лучшего друга и пузырь водки, сядьте хоть во что-нибудь: в поезд, в тройку, в медный таз — и в путь, дери вас! Во Властов, точно-точно! Заберитесь по звонкой мостовой на Студеную Гору — в престижный квартал художников, резчиков и глинописцев. Ломанитесь вниз по бульварам изнеженного боярского Всполья, глотните из клевых тонизирующих фонтанов на Нижней Дубраве. Гуляйте от винта. Рвите резьбу. Вострите каждые встречные лыжи! Пройдите по Гороховой, сверните на Ореховую! Приставайте к стебущимся цветочницам в Вишневом Вертограде, погоняйтесь за ряжеными визгливыми русалочками на берегах Калюзы-реки…
Йо-майо, Калюза-река! Это просто блюз какой-то. Пляж Ваикики отдыхает и прячется в тень, отступая перед широким блеском зеленых, шелковисто-травяных берегов Калюзы — они сплошь усеяны огрызками наливных яблочек, кусочками папенькиных пирожков, косточками жареных гусей-лебедей, оторванными жемчужными пуговками, обрывками любовных берестяных грамоток, обломками сахарных сердец… Ах, кисельные пляжи Калюзы! Что за мягкая вода, разогретая, как козье молоко! Как розово светятся нежные ножки под легкой струёй! И почему я не лежу (прямо сейчас!) там, в теплой жидкости, подставив небу загорающее пузо?
А вечер, безумный вечер большого города? Хе. По освещенным улицам Дубравья нельзя пройти без ушных затычек: музыка ревет из окон — богачи устраивают квартирные концерты гудочников, зазывая прохожих на бесплатный перечный сбитень. Однажды и я зашел в чей-то терем… полчаса искал гостиную, слоняясь по подвесным галереям, ну и встречаю там дочку хозяйскую… в светелке… и она мне: «дядюшка, помогите застегнуть…», я кинулся помогать, и вдруг вся ее одежда… Впрочем, довольно. Я вижу, вам неинтересно. Хватит лирики, вернемся к основной корке. Смысл ее сводится, как вы поняли, к следующему: Великий город Властов жил, так и не осознавая главного: жуткий команданте Бисер уже явился. Уже грядет по его улицам в костюме старого скомороха.
А это значит — довольно скоро великому городу Властову придется пасть в пыль у босых мозолистых ног жуткого команданте.
Точно-точно, дери его.
Вот как это было. Мы пришли к усадьбе посадника Катомы и гордо заявили о себе небритой роже, синевшей в просвете зарешеченного окошка. Я попросил принять меня срочно. У нашего творческого коллектива всего один концерт во Властове, да-да, и вечером мы улетаем с гастролями в Персию, Трансильванию и Пенсильванию. Хе, облом. Ловкий финт не сработал. Сначала пришлось полчаса уговаривать охранника, чтобы он в принципе повернул бородатую харю в нашу сторону и вынул из ушей бананы. Потом нас — ура! — пропустили внутрь, и еще полтора часа мы торчали на черном дворе (типа стадиона, только пива меньше, зато мусора больше). От безумной тоски я решился на невообразимое: начал репетировать свой номер.
Кстати, дико повезло. Сегодня посадник Катома как раз был в духе развлечься и принимал скоморохов — однако последних собралось никак не менее сотни, и нам пришлось занять общую очередь. Я репетировал, дергая заскорузлыми пальцами жесткие струны инструмента под названием гудок (полагалось пользоваться смычком, но его не было: видимо, глупый Травень куда-то задевал, когда почесывал спину). К счастью, гадских струн было всего три. Ха, клево! Пальцев у меня сегодня набралось около десяти — и мы одолели не уменьем, а числом.
Я репетировал соло (коллеги под разными предлогами разбежались по дальним углам двора, хором сославшись на зубную боль). Очень даже отлично. Тут, на черном дворе этих идиотских шоуменов целая толпа, все галдят, репетируют, сморкаются, выведывают секреты мастерства — а вокруг меня тишина, безлюдно, как в эпицентре поражения. Вот волшебная сила искусства!
Один за другим взволнованные конкуренты, натягивая на ходу козлиные маски и нервно позванивая бубенцами, убегали наверх по ступеням высочайшего крыльца и — скрывались за тяжелой дверью, охраняемой доброй дюжиной бородатых шварценнегеров с топорищами. Любопытно: никто из джокеров так и не вернулся обратно. Видимо, добродушному Катоме так нравились выступления затейников, что он просил их — всех без исключения — остаться в гостях до утра.
Или — в чем дело? К чему эти нелепые, мрачные шутки о виселицах, гильотинах и шпицрутенах, якобы заготовленных крутым Катомою для тех, кто не сможет развеселить его по-настоящему, в полный улет и умат?..
— Мстиславка, Лыков сын, на позорище! — вдруг прогудело над головами, и я вздрогнул. Вот он, звездный час моей славы. Скоро-скоро, сейчас-сейчас я выйду на гигантскую сцену, залитую гудящим огнем юпитеров, — увижу тысячи влюбленных глаз, поймаю благосклонный взгляд посадника, благоговейно замершего в правительственной ложе… Клево-клево. Вот, я скромно туплюсь и краснею. Делаю ручкой. Делаю книксен. Улавливаю мягко летящую хризантему. Бережно жму к сердцу, тепло шелестящему под манишкой… Длинными, бледными пальцами (поблескивают перстни) достаю из-за пазухи свой волшебный гудок — эту колдовскую машинку, заставляющую витязей рыдать, старушек — повизгивать, отроков — впервые всерьез задумываться о своем месте в обществе…
— Лыкович, жабий сын, ведено на позорище, раздудай-тритудыть! — рявкнул над ухом вспотевший от ярости охранник, и я опомнился. Бегу-бегу, дяденька. Вот он я; а вот мои коллеги. Восемь человек, строго по списку. И девять сундуков аппаратуры.
— Обормотов не ведено! Скарбу не ведено! Само тебя велено! — выпятив бороду, рыкнул шварценнегер. И поддал топорищем. Стоп, не понял… А как же мой ансамбель? Товарищ милиционер, у нас ВИА, а не авторская песня…
— Какого еще ансамбля?! Сыграешь сам… экхм… без никого, понимаешь! — роково прогремело в ушах… и снова это топорище! Больно ведь!
…Ах, милые потомки. Свой жуткий дебют я помню как теперь: далекое лето 972-го года! Во Властове самый сезон гудочников! Еще жив был крутой посадник Катома… а я молодой, глупый — скачу по темному коридору закулисья, то взбегая, то спрыгивая по мостам — сердце бух-бух, навстречу Давыдка Копперфильд, потом маэстро Гуддини — куда там! Не до них! Старик Синатра идет — я не замечаю, бегу мимо; сзади телохранители посадниковы грохочут сапогами по доскам: ой, спасите-помогите! Буду петь для большого босса! Мой дебют, моя премьера — а я растерян, почти без грима, вовсе без ансамбля! То есть ваще, мужики, голяк: ни фанеры, ни бэк-вокала, хоть бы хилый кордебалет какой — нич-чего! Все на чистом профессионализме.
Выбежал…
Ах, чувствую: падаю. Крыша поплыла: палаты резныя белокаменныя! Роскошный зал, а в нем… Сколько больших и строгих джентльменов смотрят на сцену, то есть на меня, на мой парик дешевенький идиотский! Ой, держите мое слабеющее тело; а что это за дядечка в возвышенном кресле — коренастый, бритый, с усами как у запорожца? Ах!!! Так это ж… сам… посадник… Дубовая Шапка!
…Ну ладно: стоп. Баста прикалываться, потомки. Не такой уж я растерянный был, если честно. Как только рожу эту усатую увидел: хе, думаю! Ах ты, волчара, позорный, балбеска лысый! Хочешь веселья, дери тебя? Фана жаждешь?
Щас я те устрою фан. Только сглатывай.
Бледный от неимоверного спокойствия, я потянулся рукой за спину, нащупывая свой инструмент.
— Угу, — раздался низкий голос из притихшего зала. — Гудочник, значит…
— Звать меня Мстиславкою, а живу под лавкою, — заученной скороговоркой представился я, подскакивая и прогибаясь. — На болоте я родился, у кикимор обучился! Ты дозволь повеселить, на гудочке посвербить!
Катома вздохнул, усы грустно повисли.
— Угу. А ведаешь ли, почтенный козляр, какие у нас во Властове управила заведены для скомрахов? — сонно спросил он, вставая с резного деревянного трона — разминая поясницу, спустился по трем ступенькам с возвышения. (Я уважительно покачал головой: посадник был крепкий мен. Ручищи мотаются как весла, рубаха простая до колен, тяжелая серебряная цепь на коричневой шее: помесь дядьки Лукаша и генерала Деникина.)
— А управила будут такие… — потягивая за спину мощные хваталки, шевеля короткими поршнями пальцев, Дубовая Шапка прошел сквозь ряды кланяющихся лысин, подгреб к резному деревянному столбу посреди зала, помедлил… нехотя достал из-за пазухи короткий ножичек и… принялся публично ковырять древесину на колонне! В-во шизик глупый! Честно-честно, я не вру! Что он там корябает — «тут был Катомка»? Ах нет, пардон: господин посадник народным творчеством занимается! Типа хобби такое! Йо-майо. Да у них тут весь терем в резьбе! Даже паркет в узорах! Неужто сам все изукрасил? Еще один маньяк у власти, точно-точно…
А Катома знай себе точит какие-то виньетки. Типа солнышки с ветвистыми крыльями (фантазия богатая, я понимаю). И в усы гудит:
— Угу… Если покажешь забавочку новую — награжу прещедро. А коли старыми песнями томить вздумаешь, тогда… — посадник грустно примолк, выцарапывая в светлом дереве хитрую пальмовую веточку, — тогда…
На всякий случай я поклонился пониже…
— Тогда… сюрприз? — Звонкий голос мой не дрогнул.
— Угу. Бермута-сотник, расскажи-ка почтенному скомраху, что полагается нерадивым козлярам за староватые песни, — улыбнулся посадник и подмигнул кому-то в зале. С задней лавки поднялся над рядами голов некий ослепительный мужик в доспехах (сияющий, как жестяной чайник), поклонился и заскрипел из-под опущенной личины:
— Коли песня про веселу вдовушку, положено давать десять палок… Про плаксиву княжну — двадцать. Ежели про везучего дурачка сказка — двадцать плетей, а коли про невезучего — все сорок. Про подводного царя петь — в реку кинуту быть. Про подземных чудищ — в яму слететь. Про мужика в бабьей одежде байку сказывать — на колу сидеть. Про бабу в мужеском платье петь — ух… ажно язык не поворачивается, чур меня!
Сияющий мужик в ужасе осекся, покраснел и осел на место.
— Не все сказал, Бермутушка. — Посадник Катома склонил голову, ощупывая пальцем свежую извилину на изрезанном столбе. — Самое главное управило: про внезапный возврат мужа — не петь! Про близнецов, про ожившего мертвеца, про одного ребенка дома, про умную собачку — никаких побасенок! Сразу прибью, саморучно… Сил нету слушать кажден день одинакия басенки…
В принципе, я могу понять мужика. Ежедневно точить в доске крылатые солнышки, созерцая ужимки нашего брата-халтурщика — это конкретная пытка. Но — сегодня посаднику повезло. Его ждет небывалое шоу. Я изображу такое…
— Изображать, кстати, тоже не надоба, — спохватился Катома, усаживаясь обратно на узорчатый липовый трон.
Я почесал затылок… (Кстати, не так просто сквозь парик!)
— Был тут давеча один из Саркела, — негромко пояснил посадник, собирая в толстокожей ладони влажные хвосты черных усов. — Изображал разное. То лучинку горящую изобразит, то зверушку заморскую… Позапрошлого года у нас то самое Голопятка-плясун ловко изображал. Да. Этот иноземный скоморох, конечно, тоже хорошо показывал… Угу. Сейчас вот висельника показывает. На Грязном рынке. Уж третий день пошел. Весьма. Весьма похоже висит.
Я недобро прищурился. Жаль, нет у нас, скоморохов, профсоюзной организации. Мы бы показали тебе, эксплуататор позорный, как творческих людей репрессировать!
Пыша внутренней злобой и глубоко протестуя в душе, я снова подскочил, поклонился, помотал бубенцами на колпаке — и смело достал из-за спины гудок. Сел прямо на краю невысокого помоста, упер инструмент в колено, поставил его гордо-вертикально…
— Угу… — Катома поднял брови. — А может… не надо, почтенный козляр, а? Не пойдешь ли до твоей хаты теперь? Жалко тебя, болезного да дряхлого…
Не сучи коленкой, босс. Славик знает, что делает. Шоу-программа свежая, как прыщ на твоем носу. Лучше готовься к кайфу: грядет катарсис. Тэк. Рэс-два, семь-восемь… Тишина в зале.
Вздохнув, Катома откинулся на спинку кресла. И тут я заметил некую жуть: его руки бегают как заведенные! Пальцы сами собой шевелятся, тискают серое сукно штанин на коленях… Ну ваше маньяк нервный. О! Зыркнул властно — и расторопный слуга поспешно протягивает посаднику что-то. Йодный йогурт! Это типа деревянный чурбачок. Точно: опять блеснул в руке Катомы маленький ножик. И страшные, неспокойные руки сами собой задвигались, остругивая липовую болванку…
Только много дней спустя я узнал, что под сиденьем посадникова трона всегда стоит огромная корзинка, наполненная свежевыструганными, резными столовыми ложками. Примерно раз в месяц наполненную корзину выносили на задний двор и поспешно сжигали вместе с содержимым.
Однако тогда — в час звездного дебюта — мне было не до деревянных столовых приборов. Зал уж замер; уж я оправил кретинское пончо на груди, уже сделал серьезное лицо и возложил персты на струны (как стаю соколов на стадо лебедей… даже нет, скорее — как эскадрилью югославских галебов на гнусный клин неповоротливых F-117B). Отчетливо помню: в звонкий миг, когда я впервые зацепил указательным пальцем жирную струну, в голове моей было абсолютно чисто и пусто. Ни одной идеи. О чем петь-то? А, потомки?
И вдруг — как озарение. Йес! Название песни прозвенело в мозгах, как бронзовый колокольчик… Я еще не понял, что будет дальше — но голос уже твердо объявил:
— «Слово. О похищении Ирочкином, Ирочки, дочки посадниковой, любимой внучки своего дедушки».
Бедный Катома аж подскочил на своем занозистом троне. Но метацца было поздно: странный огненноволосый джокер с фальшивым фингалом на щеке уже завел свою неслыханную песнь:
— «Нелепо вам брешут, братие, начиная старыми словесы трудных повестей о похищении Ирочкином, девочки славненькои», — звонко выдал я, втайне поражаясь тому, как крепко держатся в мозгу, несмотря на ранний алкоголизм, зазубренные с детства строки. — «Начаты же ся той песни по былинам сего времени, а не по вымыслам таблоидной прессы…»
— «Короче, так», — замогильно ревел я, дергая струну. — «Однажды в жуткую ноябрьскую полночь воззре Ирочка на светло солнце и — йошкин кот! — видя от нее тьмою вся свои няньки прикрыты! Офигела девочка и рече к прислуге своей: „Няньки и подружки! Лучше быти изнасилованной, неже весь день торчать в детской. Всядем, подруженьки, на свои трехколесныя велосипеды да позрим, че там на улице. Хочу бо, рече Ирочка, испити шеломом лимонада в городском парке“».
Прохладный гул пронесся по залу. Кажется, отдельные слушатели уже хватаются за рукояти мечей. Спокойно, команданте Бисер: не смотри в зал! Положись на волшебную силу искусства. Хоп, хоп! — вперед, скоморох:
— «Ирочка зовет милу няньку Всеволодовну. Нянька подгребает и рече: наши телохранители под трубами повиты, конец копья вскормлены, пути им ведомы, боевые приемы знаемы. Сабли изострены, стволы наготове, короче, типа все о’кей, детка, ничего не бойся».
Все о’кей, Славка, ничего не бойся. Катома замер с приоткрытым ртом… Давай, скоморох, дергай струну, драть ее!
— «Тогда Ирочка вступи в златы педали и поеха. Тьма ей путь заступаше! Волки-оборотни собираются по оврагам, грифы клекотом на девичьи косточки монстров созывают, кладбищенские хищницы брешут на червленыя бантики! Ночь меркнет, мгла покрыла школьниц! Далече залетела Ирочка… О милый отеческий дом, уже за шеломянем еси!»
Шум в зале — они вскакивают с лавок…
— Ну и началось. Идут с Дона, с великой степи половецкой маньяки-педофилы с сачками и бензопилами, черная земля под их ботинками человечьими костьми посеяна, кровью полита! Ужас! Бились день, бились другой, а на третий день пала наша Ирочка. Здесь, у Каялы-реки, разлучилась она с нянькою Всеволодовной. Никнет трава с жалости, а древо с тугою к земли преклонилось…
Я заставил себя посмотреть в лица зрителей… Bay. Кажется… да, точно. Это и есть трагический катарсис. Глухонемая сцена. Благообразные старики со шрамами на лицах, какие-то гордые леди в расшитых, пылающих золотом одеяниях — они все… плачут? Ио… Не переборщил ли я часом?
Впрочем, отступать некуда.
— «Тоска разлилася по русской земли», — продолжал я, откладывая гудок: тишина ревела громче, чем струны. — «Тогда Ирочкин папаша изрони злато слово, с слезами смешано, и рече: о милая доченька! Рано еста начала в городской парк ходити, себе приключений искати! Се ли сотворила моей сребяной седине?»
Я набрался наглости и глянул на Катому. Есть! Казак на крючке. Он даже перестал стругать свою ложку… Бедняжка… кажется, крутой босс случайно порезал пальчик.
— «Посадник Катома рано плачет во Властове на забрале, аркучи: „О ветре-ветрило! Какого хрена, господине, вот уже 15 лет гуляешь ты в голове моей любимой дочки? Мало ли ти бяшет под юбкой у нее веяти? Чему, господине, мое веселие по ковылю развея?“» — Я возвысил голос, ибо мне понравилось, как твердо звучит он под сводами белокаменных палат. — «Вступила обида девою на землю Русскую, всплескала лебедиными крылы и, плещучи, прогнала жирные времена из города Властова. Короче, начался кризис. Тяжко телу без головы, тяжко экономике без ГКО — ах, нелегко и посаднику Катоме без любимой доченьки…»
Да, Катома мощно порезал ладонь. Кровавые капли весело посыпались в деревянное узорочье половиц. Тишина держалась восемь минут — дольше, чем после мировой премьеры «Титаника». Бедные зрители… кажется, я не рассчитал силу удара по башне. Средневековая психика не готова к таким потрясениям.
…В тишину залы ворвалось визгливое чириканье птах за окнами, ровный шум бульваров и площадей вкруг посадникова дворца.
— Угу… Веселая у тебя песня, козляр, — сказал Катома в начале девятой минуты. Кажется, он был единственным, кто так и не проронил слезы.
Бух! Бу-бух! Покатилась по полу недоструганая ложка. И сразу — ой! ах! трах-тарарах! — засуетились слуги, забегали с чистыми тряпицами, перевязывая порез на посадниковой руке, поднося заплаканным дамам минеральной воды.
— Be… веселая песня, скоморох, — повторил посадник, вытирая блестящий лоб перевязанной ладонью. — И ведь нова песня, ничего не скажешь… Одно жаль — не окончена. Угу. Дальше-то что?
Вот тут я отыгрался за все. За все свои страдания и унижения. Наморщил лоб, поднял брови, сделал жалостные глаза и переспросил, выставляя чуткое ухо:
— А? Чего-чего? Н-не слышу, барин… Ась?
Заставил крутого мена дважды повторить просьбу:
— Расскажи, что дальше поется в твоей песне. Угу… Пожалуй нас, почтенный скомрах.
Я поднялся на ноги, отряхнул пончо. Отшвырнул босой ногой идиотский музыкальный инструмент. Не спеша зевнул, цыкнул зубом и жестко произнес:
— А вот продолжение сказки — это уже эксклюзив, дружище. Это будет не шоу, а конфиденциальная деловая беседа. Гони прочь твоих балбесов бородатых, и бабищ тоже. А моих помощничков будь так добр с черного двора пригласить — сюда, в палаты. Да-да: восемь человек и девять сундуков с аппаратурой. Будем говорить о главном, угу?
Наблюдая, как блестящая придворная толпа в немом шоке покидает зал, я улыбался — широко и звездно.
Вот я и думаю: хорошо смешит тот, кто улыбается последним. Еще кусок мудрости хотите? Велик тот шут, что смешон только самому себе. Это не мораль басни. Это закон джокера, потомки.

Занавес и антракт. В фойе подают шампанское.

ДОГОВОР № 1

Администрация Властов-града в лице верховного посадника Катомы Д. Шапки, именуемая в дальнейшем «Княжество», и вольный гудочник гн. Мстиславка Лыкович, именуемый в дальнейшем «Шут-подрядчик», заключили настоящий договор о нижеследующем:
ПАРАГРАФ 1. ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА
Княжество и Шут-подрядчик создают совместное некоммерческое благотворительное предприятие «Лубок Энтертейнментс» (далее: КОНТОРА) со штаб-квартирой в г. Властове для обеспечения на территории Княжества розыска пропавших и похищенных девушек, а также для осуществления пропагандистских кампаний и общественных мероприятий, направленных на борьбу с практикой киднеппинга в регионе.
ПАРАГРАФ 2. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ШУТА-ПОДРЯДЧИКА
Шут-подрядчик осуществляет полное единоличное руководство КОНТОРОЙ в должности Главного регионального Мерлина, причем размер вознаграждения Шута-подрядчика определяется из расчета 99,98 % от суммы, которую он попросит у Княжества.
ПАРАГРАФ 3. ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ РЕГИОНАЛЬНОГО МЕРЛИНА.

Во-первых, мне полагается нормальный офис. Подземный бункер на Холмистой Плешине отменно хорош для молодежных пьянок, однако — необходимо ведь где-то забацывать презентации, а также ежегодные конкурсные показы кандидаток на должность моей любимой секретарши под девизом «Все бомбы России». Нужны огромные окна, застекленные галереи, просторные балконы с шашлычницами, бассейны на крыше и — очень важно — кегельбан в подвале. Без кегельбана я, как шут-подрядчик, не могу гарантировать успешную борьбу с киднеппингом в регионе.
Полистав берестяные каталоги, мы с подчиненными с радостью согласились переехать в просторную трехэтажную студию в престижном районе Дрогожич, на живописной Студеной Горе. Из многокорпусного ажурного терема был вежливо изгнан прежний обитатель (сотник Бермута) — в гулкие светлые горницы спешно перевезены бумаги нашей конторы, богатый театральный реквизит от дона Техилы и даже роялевидный директорский стол. Мои мраморные статуи убрали цветами и расставили в тенистых уголках офигительного садика, окружавшего терем… Гнедан с многочисленным штатом художников-лубочников расположился на благоустроенном чердаке;
Лито со своими менестрелями (нанятыми на деньги Катомы) облюбовал летний павильон в саду.
Я с радостью простился с оранжевым париком и гоблинским пончо. Переодевшись в шитый золотом халат, выперся в сад. Впервые за четыре дня на моих ногах стильно красовались сапоги — не летающие, слава Богу, а нормальные, с лихо задранными носами. В сопровождении весело бузящих телохранителей (отряд «Боевых жаб» был предусмотрительно выписан во Властов из Жиробрега), я прошелся по мягкой травке, улыбаясь кланяющимся подчиненным. Ах, йокарные карасики, как хорошо… Слуги так и бегают с мешками да ведрами, усердные старушки энергично копаются на грядках, верткие пацанята снуют с берестяными документами между корпусами…
Здесь, в студии «Студеная Гора», мне клево. Балбесы те олигархи, что обустраивают кабинеты в стеклянных аквариумах на крыше небоскреба! Фу, ненавижу пентхаусы. В них холодно; а подойдешь к окну — в глазах рябит от огней большого города. Гораздо приятнее рулить заседания под алыми гроздьями вишен! Слушать доклады, томно валяясь на травке ухоженных газонов! Принимать решения, загорая в ременчатом шезлонге!
Я пообещал Катоме, что спертая дочурка будет дома до захода солнца. Таким образом, времени на солнечные ванны было навалом. Пока я нежился в жирных потоках ультрафиолета, прочие топ-администраторы конторы были заняты делом. Гнедан, засучив рукава и вытирая пот, сосредоточенно околачивал груши в бассейне с живыми лебедями. Лито, усердствуя в самопожертвенном балдопинчестве, пинал балду за четверых, лишь изредка отбегая к столу за очередной порцией безалкогольного малинового кваса. Травень усердно мочил баклуши и валял каждого встречного дурака на нежной лужайке перед конюшней. Один только Гай занимался ерундой: добродушно ворча, жарил рябчиковое барбекю.
Пусть не надеется, что я буду это кушать. В жирненьких рябчиках слишком много калорий. Я теперь босс, а боссы мало двигаются и быстро набирают вес. Сегодня, когда Мстислав Лыкович достиг солидности в жизни, ему нужно думать о фигуре. Никаких медовых тортиков, все! Забудем о сале! Прощайте, пироги с визигой и бараньи легкие, запеченные в молоке с яйцами… Отныне — только иссохшие ягоды, фруктовый салат из репы с редиской. В лучшем случае — низкокалорийное Опорьевское пиво с обезжиренной калюжской таранкой…
Разве что изредка… раз в неделю… можно побаловать себя чизбургером из гречневых блинов, козьего сыра и ветчины со сметаной? Как вы думаете?
Почесывая грудь под шелковой рубахой, я нащупал за пазухой кучу всякой дряни. А чему удивляться? У нас на Древней Руси чуть что спер — сразу за пазуху. Вспомните фольклор:
Ванька-царевич, не будь дурак, молодильные яблочки хап — и куда? За пазуху. Тезка его, Ванек-горбунок жар-птицу за перья хвать — туда же… Далее: вспомним, где Добрыня Никитич хранил боевые трофеи, включая меч-кладенец? А Данила-мастер куда, по-вашему, хозяйку медной горы засунул? Хе. Пазуха — ключевой элемент национального прикида. Навроде кинжала у абреков. Пазухи у русских мужиков (в любой одежде, хоть во фраке) суть неотъемлемая часть тела — как у североамериканцев задницы, а у шведок — эти… ну типа… мягко говоря, бюсты. Точно-точно.
Вываленные из-за пазухи ценности состояли в массе своей из фальшивых монет, заначенных некогда кусочков таранки и забавных таблеток из плесени (ими откупился рыбоглазый чародей-недоучка Язвень, чтобы я не бил ногами). Имелись также яблоки из соседского сада (они вкуснее наших) и прочие предметы, плоховато лежавшие (или висевшие) у прежних хозяев. Наконец, в цветущую мураву выпал ярко-розовый Метанкин поясок. На мягкой тесемочке, расшитой веточками да плаксивыми солнышками, отчетливо наблюдались четыре сикось-накось затянутых узла. Помню-помню. Четыре желания полуденичка Метанка уже выполнила для своего любимого босса (меня). Вот эти два — за помощь в разграблении купцов; третий — за охмуряж конкурирующего Рогволода, четвертый — за наводку на Чурилу…
Я почувствовал, что во внешности розового пояска чего-то не хватает. Пальцы хапнули нежный, слабо пахнущий парфюмом поясок, безжалостно скрутили его, и — хоп! Есть. Пятый узел получился красивее прежних. Сейчас-сейчас прилетит грудастое сокровище в мини-юбке. Звезда без макияжа, ведьма без прописки, сиротинушка перелетная, ангелочек блед…
Кстати, вот кегли большие и сушеные. Я забыл, что девочка Метанка — натура поэтическая: противоречивая, безответственная и никогда не приходящая вовремя. Прошо десять минут… десять с половиной… гм. Главный мерлин Залесья не любит, когда посетительницы опаздывают на прием! Двадцатая минута… Не клево. А если эта медовая клава и вовсе не прилетит? Как я тогда буду смотреть в спокойную голубизну Катоминых глаз? Как вытерплю такое количество шпицрутенов?
Я гневно выбрался из шезлонга и, раздраженно пиная по пути нетрезвых сотрудников, потащился к дому. Кажется, летучая дрянь с титьками всерьез игнорировала узелок на волшебном пояске. Пинать хотелось практически вся. Кстати, вот спящий Гнедан храпит носом в клумбу… Обана! Извини, Гнед… я любя. Впрочем, ты даже не проснулся, задница бронированная. Кого б еще тюкнуть? О! Служанка старая… Признаюсь: чудом удержался, чтобы не пиннуть старушку, возившуюся на грядке с растительностью. Сухая старческая задница в драной залатанной юбке призывно торчала из тыквенных зарослей — но я воздержался, ибо уважаю старших. Даже когда зол.
— Хэй, уважаемая, — начальственно кликнул я. — Кидай свою мотыгу. Поди-ка лучше нагрей мне воду в бассейне. Да побыстрее, йокарный Йемен, дери меня, точно-точно. И так я зол, а тут еще ты.
Старушка не ответила. Видать, глуховата. Скрючилась на корточках, как ворох темного тряпья — медленно, сонно ползет по грядке. Из-под подола видны ржавые сморщенные ступни в мозолях.
— Слышь, клюка старая? Иди воду грей, а то уволю! — беззлобно рявкнул я (боссу надо быть строгим, иначе рухнет бизнес). — Да забудь ты эту грядку, родимая! Я в бассейн хочу!
Я успел сделать немного широких шагов, гневливо подгребая к нерасторопной служанке. И тут с бабцом случилось неладное. Видимо, апоплексический удар. Она вдруг протяжно застонала и — как начнет мотать головой, замотанной в бурый платок! Как давай ручонками сучить! Ну, думаю, надо звонить 911. Отходит старушка, точно-точно. Угораздило же ее гикаться на территории нашего предприятия! Сейчас начнется — проблемы, формальности, оплата похорон…
Я подбежал к агонизирующей бабульке и схватил за ветхий шиворот.
— Нет, родимая! Не смей, слышишь, — зашептал я, сгребая сухонькое тельце в объятья. — Ты должна жить, ты будешь жить! Я прошу тебя, слышишь?
Сизые птичьи пальчики вцепились в плечо — бабка ловко повисла на шее; из-под платка высунулся острый носик.
— Тихо, не ори, — сипло простонала старушенция. — И так башня раскалывается. Не видишь, даме плохо? Давай энергично тащи меня в терем, пока я не сдохла, йо-майо…
Голос был абсолютно незнакомый — сухой и надтреснутый, как у курящих пенсионерок. Однако кое-что в этом голосе заставило меня вздрогнуть… Ой. Я почувствовал, как холодеют ноги в расписных сапогах. Есть версия, что это — вовсе не бабка, а…
Я быстро заглянул под платок и нахмурился: нет, точно бабка. Сплошные морщины вокруг длинного носа, сизые сморщенные губы в бородавках… Тьфу, вот ведь каргища древняя! Висит на шее, как молодая невеста!
— Бабушка, отцепитесь! — вежливо предложил я.
— Я тебе ща отцеплюсь, кретин! — отчетливо прошипела бабка. — Не узнаешь, что ли? Неси давай в терем — и не ори, а то заметят! Меду, меду быстрее! Не видишь — мне абзац, подыха…
Головка дернулась и откинулась набок — бабушка потеряла сознание. Какая неприятность. Я уже хотел было кинуть размякшее тельце обратно на грядку — но вдруг налетел ветер, сухо врезал мне в рожу, высекая слезы, и дернул грязный платок на бабкиной голове…
Из-под платка со звоном вырвалось наружу ясно-солнечная прядь: летучие, витые спиральки золотых волос!
Вау-вау, подумал я и быстренько побежал к терему, таща бессознательную Метанку на руках — ее голова часто билась в мое плечо, отросшие волосы трепались на ветру, как перепутанный пучок тонкой соломы. Я бежал и ужасался. Моя подруга сильно изменилась, дери ее… Надеюсь, это просто камуфляжный макияж…
Я ошибся. Морщины были настоящие. Прогрохотав сапогами по винтовой лестнице, вломился в первую попавшуюся спальную клеть, разогнал служанок, бережно кинул Метанкино тело на лавку… Задернул окна, вызвал из коридора дежурного боевого жаба, чтобы сторожил у порога… Стиснул зубы и склонился над тельцем девушки…
Оседая, схватился за стул. Ласточка моя! Как же тебя судьбина уделала… я б на твоем месте сразу сиганул с Бруклинского моста. Едва сдерживая тошноту, я стащил с тихо бредящей Метанки огромный платок, завязанный концами на спине. Ужас. Это была, натурально, маленькая старушка. Правда, необычная — высохшая, сгорбленная, с тощими белыми ножками — и… огромными грудями под платьем. Никогда не видел такой чудовищной фигуры… Да что там фигура! Гляньте на это личико… Нет, лучше не надо: вас стошнит. Лично я предпочитаю сто раз услышать, чем один раз увидеть эдакое.
Рассказываю: уши у нее были, как… Нет, не могу! Подбородок удвоился и выглядел, как… нет, язык не поворачивается! Короче говоря: в новом имидже не осталось, кажись, ни следа прежней Метанки.
Впрочем… когда она открыла глаза и спокойно глянула мне в лицо, я узнал и убедился: точно, Метанка. Глазищи были молодые и чудовищно зеленые, как прежде. С золотыми искрами в черном зрачке. И еще: на бледных, высохших и втянувшихся щечках я увидел веснушки…
Жуткий гибрид старухи и девочки вздохнул и, хрустя костями, потянулся на лавке.
— Я понимаю, что выгляжу не супер, — прохрипела бабка. — Еще бы: вторые сутки без меда! Вся высохла, и ноги не держат, зато — похудела!
Мелко жуя сиреневыми губами, она поправила златорунный локон над сморщенным лбом и подмигнула:
— Поясок ты не вернул, это раз. Опястье приворотное тоже сперли, это два. Плюс любимые сестры выследили: чуть не заклевали до смерти. Еле оторвалась; потом три часа в гнилом дупле пряталась — с червяками страшными! Когда ты меня позвал, я думала — не долечу. Сил совсем никаких. К тому же сеструхи могли перехватить… К счастью, обошлось. Очень рада тебя видеть, мой мальчик. Страшно соскучилась…
Я втянул голову в плечи и сглотнул. Надеюсь, не будем целоваться?
— Ты не бойся, глупенький. Я не состарилась, это сестры из меня красоту вытягивают, — расхохоталась полуденица (будто жестяная банка проскрежетала). — Ой… опять башню вертит… Щас отключусь… Давай быстрей мед — буду лечиться!
Я не шелохнулся. Глядел на нее, жалостно кивая головой. М-да. Ты-то сейчас, подруга, нажрешься меду и завалишься спать. А мне что делать? Как я приведу тебя к папаше Катоме в таком непрезентабельном виде? Какой идиот поверит, что ты и впрямь двадцатилетняя дочка посадника?
— Я чего-то не поняла, где мой мед? — настойчиво поинтересовалась старуха. Я лениво щелкнул пальцами: вбежала проворная сенная девушка — получив приказ, удалилась.
— Будет тебе и мед, и пастила, и лукум с рахатом, — как-то недобро сказал я. Вот, йой быканах, эдакая задница случается всякий раз. Только-только дела пошли в гору — на тебе: облом. И кто, я спрашиваю, всегда подводит фирму? Правильно: бабы. Либо выбалтывают все конкурентам, либо — вот! — стареют некстати.
— Да не бойся ты, я сейчас похорошею, — хрюкнула старушка, оптимистично морщась. — Сейчас поясок свой надену и сразу стану юной и сексуальной, как прежде.
Я поднял бровь.
— Ведь ты, я надеюсь, собираешься вернуть мне волшебный поясок? Не так ли, милый? — Бабушка в свою очередь вздернула седые кустистые бровищи.
Я нахмурился и принялся сосредоточенно выкладывать свежайший яблочный мед из горшка в тарелочку. Вообще-то поясок мне и самому нужен… нравится он мне… розовый такой, пушистый…
— Ну разумеется, ты немедленно отдашь мне поясок! — убежденно прохрипела старуха. — Ведь я отработала три желания плюс четвертое дополнительное… Теперь, по нашему договору, ты отпускаешь меня на свободу… Правда, милый?
— Это так, — вздохнул я. — Но не совсем.
— Не поняла, — спокойно сообщило Метанище и хрустнуло пальцами. — Ты позвал меня, чтобы… отдать поясок, не правда ли?
— Да! — Я вскинул голову и постарался блеснуть глазами. — Я хотел отдать проклятый, уже ненавистный мне поясок! Но еще я хотел… я хотел… просто увидеть тебя. Я… так соскучился… мне не хватало твоего смеха, и вообще…
— Bay, — сказала Метанка, подпирая уродливую голову костлявым кулачком. С любопытством приподняла брови: — Продолжай, пожалуйста.
— Мне… так не хватало… твоего смеха! — Фантастика; я с пугающей легкостью вошел в роль. — Так не хватало… твоего запаха, этих милых ужимок, этих вечных стружек в волосах… Не хватало детской улыбки, внезапного блеска твоих жемчужных зубов… твоих идио… твоих милых шуток…
— Как любопытно, — прохрипела бабка, мотая обалдевшей головой. — И че ж в итоге?
— Ну… В итоге я вызвал тебя, потому что ощутил странную потребность… чувствовать тебя рядом, говорить с тобой, смотреть, как ты слизываешь сладкий мед с ножа…
— Я в другом смысле, — нервно перебила Метанка. — Поясок-то в итоге вернешь, али как?
— Да верну! — Я вскочил! отшвырнул ложку в дальний угол стола! И вдруг как бы сник… снова осел на стул… как-то судорожно оправил волосы надо лбом и закатил глаза: — Верну. Но… я подумал… если я отдам тебе поясок, то ты сразу улетишь… И больше никогда не вернешься, ведь так?
Дар речи вернулся к старушке секунд через двадцать.
— Стоп-стоп, — забормотала она. — Прости, но я запуталась. Давай… давай сначала вернем мне поясок, а потом продолжим разговор. Ты пойми, какая фигня: каждые полчаса без меда и пояска прибавляют мне старости на целый год! Представляешь, какой кошмар! За день я внешне старею на двенадцать лет! За час — на полгода! А сейчас мне уже примерно под девяносто! Это не шуточки, согласись? Надеюсь, ты не хочешь дождаться и поглядеть, как я выгляжу в возрасте египетской мумии?
Я вспомнил картинку из русскоязычного «Пари матч» 1998 года: на весь разворот — цветные фото найденных в Египте мумий. Среди прочих там была мумия девочки лет двенадцати — вся высохшая, как освенцимская старушка, а волосы — огненные, золотые! Круто, правда? Может — все-таки подождать, посмотреть на Метанку спустя недельку?
— Абзац, подруга! — Я вдруг опомнился. — Стало быть, волшебный поясок вернет тебе моложавость?
— Йес! — радостно визгнула старушка, дернув жилистым кулачком. — Ура, наконец-то понял. Ты сделал это! Ты осознал!
— Если наденешь поясок, то — сразу  помолодеешь? — Возможно, я и впрямь медленно соображаю — впрочем, немудрено: за день выпито немало. — Или не сразу? Или сразу?
— Да, йошкин коготь! Да! Да! Да! — Изнывая от моей тупости, Метанка попыталась даже постучать головой в стену. — Сразу-пресразу помолодею! В шесть секунд!
— ДЕРЖИ, — сказал я.
— Что? — тихо спросила ведьма.
Я провел по лицу ладонью, на миг закрыв глаза.
— ВОЗЬМИ ПОЯСОК.
Она перевела зеленый взгляд ниже, на мою протянутую руку.
— И это… тот самый, настоящий мой поясо… впрочем, я вижу… это он, — быстро забормотала она, часто моргая (показалось, что комнату озарила серия зеленых вспышек). — Я могу взять его себе?
— Быстрее, — простонал я. — Бери — и улетай! Уматывай! Рви когти! Чтоб я тебя не видел! Чтобы мог поскорее забыть о тебе — и никогда, никогда не вспоминать! Вырвать тебя из сердца, как холодную отравленную стрелу!
Ошарашенно моргая, старушка забилась в уголок, прижимая к груди розовую тесемочку.
— Удаляйся, прочь! Теперь меня спасет только время! Оно залечит эти рваные раны от маленьких когтей! Ветер странствий сотрет с моей души страшное тавро, гнусную татуировку твоего имени! О сердце полуденицы! Где ты спрятано, в каком гнилом дупле, в каком ледяном бронированном гробу — ведь не разбудить тебя ни слезами, ни поцелуями… — Я и не заметил, как отшатнулся к дверям, вяло размахивая руками, будто защищаясь от удара. Замер на пороге, ухватившись за дверное кольцо. — Что ж… прощай навсегда, чудовищная ошибка моей юности! Неразгаданная, никому не исповеданная тайна сердца моего! Прощай, невызревщее семя! Изыди прочь, и аз изгрядаю отсель!
— Славик… — простонала бабка. — Ты чего, а? Славик…
— Между нами… кончено. Я прощаю тебе все. Все! — сказал я. И повторил отчетливо, по буквам: Вэ. Сэ. Йо.
И понял, что добил ее. Даже не видел этих наводнившихся травяных глаз: просто услышал первый судорожный всхлип. Ну, началось.
— Славик, ты… я тебя… сейчас поцелую, можно?.. — Хлюпая носом, ветхая Метанка потянулась было ко мне; морщинистая рожица покраснела, зеленые слезы в глазах — но вдруг… ах! мелко дернулась! схватилась за поясницу! Хрум! Хрустнули старые кости! Бедняжка, она забыла о своем возрасте… — Славик, подожди! — простонала бабка, цепляясь побелевшими руками в изголовье кровати. — Не уходи…
Быстро схватила курячьими лапками ненаглядный поясок, нервными пальцами, темными зубами поспешно растянула узелки, сизым языком, как старая кошка, разгладила слипшиеся кисточки…
— Подожди, подожди…
Вдруг закусила побелевшую губу, рывком откинула голову на подушки — с трудом прогнулась в спине, просунула под себя костлявую ручку с концом малинового пояска, замерла на миг, как перед погружением в прорубь, и — хоп! Обвила вкруг костлявых бедер! Секунда тишины, и — бац! Я ослеп: ударило лазоревыми искрами, запахло паленым — дым рассеялся: и все будто по-прежнему: старуха сползает с кровати, но движения у нее быстрые и сильные, как у проснувшейся кошки.
— Не уходи, я сейчас…
Поясок медленно движется по Метанкиной талии, как розовая змея, тихо шипя и постреливая мелкими искрами: он затянулся уже в три оборота! Старуха вскакивает на ноги и — встает на цыпочки, как девочка: сладко потягивается, быстро озирается на широкий стол с медовыми яствами… Bay! Какой прыжок к столу: корявые старческие ручки впиваются в горшочек, она приникает к нему дрожащим темным ртом: глоток за глотком катятся по дряблому горлу — и я вижу… йокарный комар! вижу, как маленькая горбатая старушка начинает подниматься все выше, стремительно вырастая на стройных ножках — ножки почему-то вытягиваются первыми, уже потом розовеют и округляются руки, светлеет шея…
— Минуточку, минутку подожди, — суетится Метанка, прыгает к зеркалу (лицо еще старое, а плечи уже расправились, сладко прогнулась узкая спинка). Р-раз — рывком опустила голову, волосы нахлынули, как золотистая пена — она взбивает их, вытряхивая седые курячьи перышки, медную стружку, каких-то засохших пчел и бабочек: платиновая пыль оседает на мутное зеркало, а я смотрю на оттопырившийся задик: как странно просвечивают розовые ягодицы в прорехах драного старушечьего платья! Круто, круто. Вот так бабка, дери ее…
Так же резко откинула голову назад — просветлевшие волосы отхлынули на плечи, из мутного вьющегося золота вынырнул гладкий лоб, длинный розовый носик с чуть покрасневшими ноздрями, алый кончик языка мелькнул меж бледных обсахаренных губ… Bay, Метаночка. Я и забыл, что ты такая офигительная клава…
— Ну как? — обернулась робко-испуганно. — На сколько выгляжу? На тридцать выгляжу? А на двадцать?
Я смог только зажмуриться, кивнуть и снова вытаращить глаза.
— Вроде все… Нет, не все! — вдруг спохватилась, подбежала к сундукам в углу, рывком вздела крышку — окунулась, подбрасывая руками какие-то тряпки… о! Йес! Нашла зеленую ленточку, вплела в волосы…
— Теперь все. — Обернулась, оправила чудовищное платье с заплатками — теперь оно едва достигает тонких поцарапанных коленок. В плечах широко, висит горбом — зато грудь выпирает так, что по комнате стоит легкий треск медленно расходящихся швов… — Так лучше?.. — Метаночка моргнула и отерла медовую слюну со рта. Ого! Зеленый взгляд жарит на полную мощность! — Теперь… может быть, тебе не будет противно, если я на тебе повисну?
…Да не завидуй так, ушастый. Дать девочке повиснуть — не главное. Главное — сохранить в голове остатки разума. И вовремя вспомнить о посаднике Катоме. И о шпицрутенах…
На самом деле в тот миг я чуть не шлепнулся — тут же, на паркет, как юнкер Меньшиков в «Сибирском Цирюльнике». Но я был не слабонервный юнкер, а боевой офицер — посему устоял. Лениво поморщившись, отпустил стиснутое в пальцах дверное кольцо и промямлил:
— В принципе ты не заслужила… ну ладно… висни, только осторо…
Договорить не успел. Я и забыл, что она такая летучая. Вжиххх… что-то фыркнуло, легкий удар в грудь — сразу охватила шею теплыми ручками, обвила, ногами бедра. Я чуть не упал — не от толчка (она совсем легкая), а от запаха: волосы душисто плеснули в лицо, и мозги наперебой кинулись в карусель…
— А хочешь… я вообще  не буду улетать? — услышал у самого уха. Так тихо, что я понял: мне почудилось. Сердце старого боевого офицера радостно затумкало: у меня на шее висит юная, сексуальная девочка… к тому же — дочь посадника.
— О, совсем забыл! — прошептал я, вслепую шевеля губами в густом мареве солнечных волос. — У меня же для тебя офигительная новость!
Метанка не ответила — только сильнее прижалась. Интересно, мы так и будем маячить в дверях: я одной ногой на пороге, а Метанка — одной грудью у меня на плече?
— Очень классная новость, — настаивал я, пытаясь разыскать в волосах ее ухо. — У тебя объявился отец!
— Ой, — вздохнула девочка. — Пусти.
Я осторожно выпустил: ножки повисли вниз, коснулись земли. Руки сползли с моих плеч, и золотая паутина отхлынула от лица. Метанка тихонько, на цыпочках, отшатнулась в сторону — оперлась ручкой о столешницу:
— Повтори.
— Представляешь, это полный улет! Я недавно выяснил, что у тебя есть папа! Ты вовсе не сирота! Круто, правда? Папенька ожидает твоего возвращения, прикинь! Я знаю, в такую радость сразу трудно поверить, но…
Она медленно отошла еще дальше, села на кровать. Поднесла к бледному лицу ладошку — нащупала конец зеленой ленточки. Молча выпутала из волос, аккуратно положила на край постели.
— Все, заткнись. Я поняла. — Голос грустный и холодный. — Это очередная афера. Ты вызвал меня, потому что снова нужно кого-то обмануть.
Минута молчания: я беззвучно таращусь и хлопаю ртом, Метанка злобно кусает губки.
— Опять понадобился специалист по охмуряжу, да? Без меня нельзя обойтись? Ты очень умненькая сволочь, Мстислав. Теперь ты думаешь… ты привязал меня крепче, чем волшебным пояском?
— Ластень… ласточка моя, ты не понимаешь… Тебя ждет папенька! Настоящий папенька, родненький!
— Стало быть, новая роль. Любящей дочери, да?
— Мать, ты че, с дуба рухнула? — Я нахмурился. — Ты че, в натуре, не понимаешь: надо вернуться к отцу. К безутешному, между прочим! Кстати, твой папа — не какой-нибудь бомж или холоп, а очень богатый дядька. Сам Катома, властовский посадник!
— Ага. Посадник. — Наглая девка фыркнула и устало закатила глазки. — Ну разумеется, я его дочка, это бесспорно. Слушай, а почему ты не выбрал жертвой английскую королеву? Давай лучше я буду внучка английской королевы, а? Или правнучка Билла Клинтона? Незаконнорожденная, от Мони Левинской? Так интереснее: замах на большие бабки!
— Да какие бабки, о чем ты! — Я не сдержал улыбки. Кажется, медовая дурочка не верит своему счастью. — Я просто желаю блага — тебе и посаднику Катоме. Он такой классный мен! И такой несчастный…
— Верю-верю, — кивнула зеленоглазая стерва, не переставая гримасничать. — Одного не пойму: какие ты за это получишь бонусы? Должность в администрации? Акции властовской ушкуестроительной верфи? Давай раскрывай карты. Не надо вешать маленькой девочке квашню на уши…
Она разъярялась прямо на глазах, как вынутый из стакана кипятильник. Травянисто-зеленые глаза сухо прожелтели, приближаясь по цвету к мутному хаки. Щечки в свою очередь воинственно разрозовелись.
— Невольницу себе нашел, да? Рабыню? Думаешь, я теперь за твои серые глаза буду на халяву пахать, добрых людей на бабки разводить? Подленькая разбойная тварь! Я тебе кто — робот механический? Кукла заводная, да? Электроник с кнопкой на спине?
Ой. Дело пахнет длинными когтями. Кажется, киска готовится к прыжку. На всякий случай я снова попятился к двери… Поздно!
— За живую меня не считаешь! — визгнула Метанка — и прыгнула. Йошкина кошка! Скакнула, как мелкая льветка-леопардица — через всю комнату кинулась, не поленилась. И поцарапала.
— Ты че, мать? — поразился я, разглядывая покоцанную руку.
— За живую не считаешь! — крикнула Метанка уже тише (глаза заметно потемнели). — Очень больно, да? Впрочем, так тебе и надо. — Взяла себя в руки; снова села на кровать. — Хам. И подлец. Вот!
— Какая же ты, в сущности, бездушная и злая девчонка, — поразился я, вылизывая царапину на запястье. — Сколько я страдал ради тебя! Сколько мучился! Писал тебе письма, потом рвал и выкидывал… снова писал, рвал, снова выкидывал, мучился, опять выкидывал, опять рвал, опохмелялся, опять мучился и снова рвал… а ты меня подлецом, да? Нет у тебя сердца!
— Славик! — Она подскочила как ужаленная. — Не издевайся, ну пожалуйста! Ну — нет сердца, и что? Подумаешь! Для полуденицы это нормально… Зато у меня глаза зеленые. И грудь красивая. А про сердце — не надо, прошу тебя. Мне неприятно.
— Так, — спокойно сказал я. — Иди сюда. Вскочила и подбежала.
— Глаза закрой, — посоветовал я и приложил руку туда, где, по моим расчетам, у девушек должно быть сердце.
— Не дыши так громко, — сказал я через некоторое время. — Мне ничего не слышно.
— Тэк. Все в порядке: сердце имеется, — заявил я минут через пять, когда мы перестали целоваться. — Поэтому не ври, что ты не живая. Собирай вещи и возвращайся в отчий дом, к папеньке. Поняла?
— Ты так ничего и не понял, — грустно заметила Метанка, доедая восьмую порцию меда. — Я не могу  быть его дочкой.
— Короче, слушай сюда, дитя мое! — Я начинал сердиться. — Жил-был боярин Катома и женушка его Ведуница, то бишь Дуня. И пошел молодой Катомушка на охоту. Ходил-ходил парень со своим пампганом и вконец притомился. Лыжи затупились, бензин на исходе, смотрит — ура: деревенька меж бамбука виднеется. Заходит в деревеньку — а она вся заброшенная! И колодец посреди двора. Ну, вздумалось балбесу молодому чисто воды попить, наклонился он, а оттуда…
— Знаю-знаю, — вздохнула Метанка. — Из колодца рука — хвать его за бороду! И не отпускает.
— Совершенно верно, — похвалил я. — А все почему? Потому что бриться нужно каждый день. Тогда проблем не будет. Но — Катома был глупый, и была у него борода. А рука и говорит: «Hey, what’s up bro?» Катома в ответ: извините, мол, не понял вас, повторите, пожалуйста. А ручища в ответ: «Oh уо та fa! Whatta hell U dun’ in a’ neibahud, U white trash?»
Бедный Катома растерялся: да вот не обессудьте, дескать, мимо шел, заблудился, хотел водицы испить.
— Ага, — перебила Метанка. — А рука ему: хочешь типа жить — отпущу. Только с уговором: отдашь мне то, что у тебя дома есть, а ты об том не ведаешь. Знакомый хинт. Так дело было?
— Точно-точно. Короче, глупый Катома в мозгах прикинул: чего у него такое дома имеется, о чем он не знает? Ну думает: небось фигня какая-нибудь. Типа кто-то из гостей зажигалку за диван уронил или жена полтинник тайком заначила. «Лады, — говорит, — согласен». Ну, рука его и отпустила. А потом приходит Катома домой — а у него беременная супруга красавицей дочкой разродиться успела. Три шестьсот, глаза былененькие. Пока он по лесу шлялся. Такие дела. Все радуются, а Катома мрачный, как памятник Пушкину. Вот. Дочка росла себе, росла, доросла до пяти лет и превратилась в писаную такую фотомодель в бантиках и белых гольфиках. Ну вот. Пошла с нянькой в сад типа бабочек для гербария подналовить, солнечную ванну принять. Вдруг — гром, визг, хохот! Телохранители с доберманами прибежали: нянька посиневшая в смородине валяется, а посадниковой дочки вообще нету. В принципе. Кстати, с тех пор Катома бороды не носит.
— Как звали девочку? — еле слышно спросила Метанка, глядя в сторону.
— Не успели назвать, в том-то и дело! Маленькая была… Разве не знаешь, что у сребрян девочкам имя лет в двенадцать дают? Мамки да няньки ее то «цыпочкой», то «кисонькой» звали, а официально ребенок оставался безымянным. Во всяком случае, так говорит Катома. Этот Катома мне еще много чего наговорил: глаза, дескать, имелись чрезвычайно зеленые, как у матери. И волосики белобрысенькие. Улавливаешь мыслю?
— Послушай, скотина. Если ты сейчас врешь…
— Не вру, дура.
Я раздраженно сломал самодельную зубочистку:
— Ты ж вся в матушку, в покойницу Ведуницу! Если хочешь знать, супруга Катомы была знаменита в народе вовсе не пирогами и даже не золотыми руками. Догадываешься, за какие достоинства посадник Дубовая Шапка выбрал в жены именно ее? Из четырехсот невест-конкуренток?
— Поразительная фигня. — Метанка хмыкнула и прищелкнула пальцами. — Я никак не разберу: ты мне врешь или не совсем? Очень странно… никак не могу залезть в твои мысли…
— Че-че? Не понял… — насторожился я (как раз думал неприличное).
— Ну… обычно я легко читаю твои мысли, — хладнокровно пояснила девочка. — Они у тебя короткие. Яркие, как ярлычки от портвейна. А сегодня… никак не разберу, пургу гонишь или взаправду говоришь… Такое ощущение, что у тебя панцирь на душе. Признавайся: кто тебя прикрыл?
— Никто не накрывал! — хмуро буркнул я. — Я сам кого хошь…
— Я не в этом смысле, — терпеливо улыбнулась Метанка. — Такое ощущение, словно… кто-то из божков тебя покрывает. Будто некий гроссмейстер из Вырия тебя на нитку намотал. Говори честно: кому продался? Вижу, что не Мокоши — змейки нету. Тогда — Стожару? Дидилии? Или, может быть… — она поежилась, — самому дядюшке на букву Сэ?
— Ты что, мать? Я непродажный. Мы, стожаричи, сами по себе…
— Ага, непродажный и безгрешный! — окрысилась медовая блондинка. — Думаешь, не чувствую, какое у тебя тут в горнице магиполе? Полных полтыщи единиц! Просто Чернобыль какой-то — только не радиоактивный, а магический. Вон, например, в мусорке огрызок наливного яблочка валяется. — Она ткнула пальчиком в дальний угол. — Думаешь, не чую? Откуда у тебя, балбеса, взялись наливные яблочки, а?
— Ну… вырастил яблоню. Окучивал, поливал, прививки делал…
— Безусловно, — лучезарно улыбнулась ведьма. — Я тебе верю. Теперь расскажи, где взял прочие волшебные предметы? Вон, я гляжу, бузинный посох на стене висит… Если не ошибаюсь, настоечка из корня краснобая в серванте имеется, в графинчике… Огнедышлая самопалица в ящике письменного стола… Откуда столь классные феньки у скромного шута-подрядчика?
Я потупился.
— Наконец, вопрос на засыпку. — Метанка торжествующе сморщила насмешливый носик. — Почему твою замечательную, фешенебельную студию охраняет четверка неведомых мне, но недурно вооруженных аватаров Вдохновения, представляющих собой соподчиненную группу виртуальных объектов, навороченных ажио до девятой стадий градиентной объективации рифмованной воли по шкале Да Винчи-Булгакова?
— Еще раз и медленнее, — выдохнул я, опускаясь на стул.
— Тебя пасут, дурашка, — улыбнулась Метанка. — Ты уже давно провис на нитке. Все вы тут под колпаком сидите, карапузики.
— Дон Эстебан Техила… — прошептал я. — И комиссарша его. Фекла.
— Фе-е-екла… — Метанка вытаращила глаза и уважительно поджала губки. — Теперь понятно, почему из терема перебродившими кактусами разит на полмили… Надо же! Стало быть, сам батька Траян тобой заинтересовался. Гордись, Мстиславушка: на большого дядю работаешь!
— Какие кактусы, сестра? О чем ты бредишь?
— Фекла, она же Агафья. Она же — Текила, продукт ферментации агавы. Вторая по счету муза пещерного нашего батьки Траяна Держателя, очень мощная очаровашка. Неудивительно, что она тебя захомутала. У вас был секс?
— Не помню, — соврал я. — Пьяный был.
— Значит, не было, — кивнула полуденица. — Иначе бы запомнил. Теперь слушай: я все поняла. Ты батрачишь на батьку Траяна. Старому хрычу зачем-то понадобилось влиять через тебя на посадника Катому… Одного не пойму: древний дедушка Траян врет крайне редко. А теперь вдруг — замутил весь этот бред, будто я — посадникова дочка…
— Да почему бред-то, йо-майо?! Что, если это — правда?
— Это не  правда, Славик, — сказала Метанка, волосы упали на бледное личико. — Я не вполне живая. У меня как бы… нет сердца.
— Совести у тебя нет, вот чего. А сердце очень даже имеется. — Я успокоительно похлопал девушку по дрожащему плечу. — И не надо здесь рыдать. Я проверял и свидетельствую: оно бьется со страшной силой. Твое сердце стучит за двоих.
— Думаешь, я не хочу верить тебе? — Ее голос зазвучал глуховато из-за ладошек; она закрыла ими лицо. — Если говоришь правду, значит… меня можно… как бы вернуть. В мир лю… людей, понимаешь?
Хоп! Я вздрогнул — так неожиданно полыхнул горько-зеленый взгляд — сквозь струйчатые волосы, сквозь тонкие пальцы.
— Однажды… я подслушала. Говорят, можно обернуть полуденицу назад, в человека.
Опять сгорбилась, почти старушка. Медленным движением накручивает узкую зеленую ленточку на палец.
— Якобы знают про такой способ только эти… калики перехожие, вот. Вот… Впрочем, не важно. — Золоченая головка совсем поникла, кончики волос увязают в плошке с медом. — Меня это не касается. Потому что меня вообще… потому что я — нежить!
Здрасьте: опять эти глупые слезы. Тьфу, прямо аж носом хлюпает! Противно. Я подошел сзади; осторожно погладил по плечу (в детском саду учили жалеть плачущих девочек). Мой жалостный взгляд мягко скользнул по рваным лохмотьям на спине Метаночки и остановился на ярко-розовом пояске, сладостно обвивавшем юную талию. М-да, подумал я.
Потом еще разок подумал и снова сказал: «м-да». Забавная вышивка.
— М-да… А дай-ка мне поясок.
— Что? — Она вздрогнула, голос прозвучал как стон.
— Не дури. Давай сюда поясок — не пожалеешь. Отдам. Она медленно поежилась, высвободила плечо из-под моей ладони. Не глядя, распутала пальцами красивый узел на бедрах. Вялым, слабым движением стянула опоясть с бедер. Я цепко подхватил увиливавший конец пояска с дрожащими кисточками.
— Вот. Только ненадолго… — простонала Метанка. — Опять стареть начну…
— Вышивку сама делала?
— Сама, ясный пень. Кто за меня сделает…
— Понятненько. — Я ухмыльнулся, разглаживая малиновый кушачок в пальцах. — Знаешь, Метаночка, был я тут недавно у посадника Катомы в гостях… Совершенно сумасшедший мен. У него мания: как увидит нечто деревянное, сразу норовит ножиком в узоры источить. Вот, гляди: подарил мне сувенирную ложку.
Я бросил на стол недоделанную липовую ложку, вырезанную собственноручно властовским посадником Катомой.
Дорогие читатели! У кого хорошая память, поднимите руки. Помните, Катома уронил эту ложечку на пол, когда порезался? Ну вот. Кто-то теряет, кто-то находит… Вы знаете, у меня уникальные способности: самые разные предметы практически мгновенно прилипают к ладоням. Вот и ложка туда же. В смысле за пазуху.
В принципе г*вно была ложка. Катома не успел ее дорезать — слабый узор только начал струиться по черенку. Однако основные элементы примитивного орнамента уже можно разглядеть абсолютно невооруженным глазом.
— Ну. Теперь ты мне веришь? — улыбнулся я и положил рядом с ложкой малиновый поясок с вышивкой. Честно говоря, и сам поразился совпадению. Крылатые солнышки были совершенно на одно лицо.
К счастью, я успел дернуться и подхватить маленькое тело, падающее со стула. Девочка умерла от разрыва сердца, догадался я.
…Я долго думал, как обставить наше супершоу. Мечталось въехать в посадниковы палаты на белом жеребце в златых доспехах (предварительно истыканных стрелами на незаметных присосках). В принципе, красивая идея: вылить себе на голову ушат клюквенного соку, перевязать бинтами каждую вторую часть тела. Слабое тело Метанки перекинуть через седло и эдак, знаете, цок-цок вверх по ступеням парадного крыльца на глазах у восторженной публики, и чтобы за копытом волочилась, как туалетная бумага за каблуком, длинная седая борода какого-нибудь поверженного чародея. Вот бы клево, точно.
Но потом я передумал. Мой имидж — народного скомороха, а не богатыря. Поэтому все было обставлено иначе, и не хуже.
За три часа до начала шоу Гнедан собрал на дворе студии «Студеная Гора» несколько сотен сильно оборванных уличных пацанят. Каждому вручил по ногате (бешеные деньги! можно купить пинту Полюлеевского!) и по пачке свежераскрашенных лубков на тему «Похищение посадниковой дочери злодейским богатырем Чурилою». Лубки рисовались наемными мастерами под моим личным присмотром — получился крутой замес: гибрид комиксов про Бэтмана и иллюстраций к романам Хичкока. Злодейский Чурила изображался в виде чернокожего существа с длинными волосьями и неизменной бензопилой в когтистых лапках. Похищаемая Метанка рисовалась как классическая блондинка с неуемным бюстом и исчезающей талией. На каждом лубке процесс похищения блондинки трактовался по-разному: ее связывали, тащили за волосы, засовывали грязный кляп в розовый кричащий ротик… Клево. Я был уверен в успехе этого лубка. Кровища плюс эротика — именно то, что нужно народной массе.
Получив инструкции, оборванные пацанята были выпущены на боевое задание: визжа и размахивая лубками, наши маленькие агенты, эти неприметные ласточки грядущей информационной весны растворились в суете бульваров. Я достал берестяной блокнот и поставил первую галочку.
В то же время в летнем павильоне слепой Лито, избранный недавно первым президентом Ассоциации Боянов Росии, работал с поп-исполнителями. Окруженные невидимо порхающими музами и вполне зримо порхающими официантками, приглашенные бояны, гусляры и частушечники разучивали новую песню, будущий хит сезона:

Вир, вир колодец! Вир, вир студеный!
Чегой-то в тебе колодец воды нетуги?
А и выпил всю воду богатырь Чурилка,
Ой люли-люли Чурилка-негодяй.

Далее в том же духе, Andante, но с эмоциональным подъемом:

Мядуница-мядуница мядовая, сладкая!
Что не растешь, не цветешь, по всем лугам да не растешь?
А потоптал всю мядуницу негодяй Чурилка,
Ой люли-люли Чурилка-гаденыш.

После перечисления всех мыслимых народных бедствий (включая голод, падеж скота и падение цен на пеньку) песня значимо и знаково заканчивалась эдак, Fortissimo Furioso:

Батюшка Катома, батюшка-боярин,
Что ты плачешь, боярин, что слезы льешь?
— А покрал мою доченьку извращенец Чурилка,
Ой люли-люли гнусный Чурилка-монстр.

Подпаиваемые Полюлеевским пивом (закуплено на деньги того же Катомы), бояны усердно репетировали, запоминая незнакомые слова. Я заглянул в павильон, потоптался на пороге, заслушался… еще одна галочка.
Очень кстати из Жиробрега доставили Язвеня. Помните бывшего куруядовского приспешника, который тщетно пытался выколоть мои глазки шильцем? Напоминаю: потом его поймали греки Лешки Старцева и везли нас обоих, связанных, на телеге — на допрос. Так вот, мы подружились (когда Лешка приказал меня развязать, а Язвеня нет). Сначала Язвень вел себя просто возмутительно: громковато кричал и просил больше не бить лаптем по заднице. А потом поумнел: стал дарить мне разные подарки и делать услуги. Молодчина. Пообещал заложить прежнего босса Куруяда. Я обрадовался и налил ему Опорьевского, мы посидели пару часов, потом поехали к мельничихам, короче… нормально все. Язвень стал своим парнем. Это случилось еще в Жиробреге — я приказал развязать ему руки, а то неудобно пить пиво с мельничихами. К моей радости, паренек без труда выучился называть меня «обожаемый босс» и вскоре превратился в способного, практически незаменимого сотрудника.
Рыбий взгляд бывшего эсэсовца вызывал в простых людях странное уважение, почти трепет (сказывалась, видимо, куруядовская школа гипноза). Учитывая это полезное качество, я поручил Язвеню взять на себя такую важную часть промо-кампании, как культивация слухов. Парнишка с радостью согласился. Переодевшись в платье нищего странника, он взял в руки суковатый посох и — пошел в народ. Я даже не стал дожидаться рапорта об успешном завершении этой миссии: сразу нацарапал в блокноте третью галочку. Можете не сомневаться: Язвень обойдет кабаки и завалинки, побеседует с ведущими сплетницами города. Уже к вечеру Властов будет в курсе главной новости: нашлась посадникова дочка! И вы слышали, кто похититель? Вы не поверите. Симпатичненький такой, чернявый — на вид так просто милашка. Да-да, именно он: Чурила! Оказалось: маньяк. Представляете, бензопилой! По рукам и ногам! Ну молодежь пошла…
Даже туповатый Травень, экс-король Неаполя, не остался без дела. Я назначил его главным по наглядной пропаганде. Переполняясь энергией «янь», голубоглазый парниша взялся в трехдневный срок обустроить в ремесленном пригороде небольшой идолостроительный заводик, который работал бы только на нужды «Лубок Энтертейнментс».
Планировалось запустить сразу две конвейерные линии — по выпуску:
1) моих бюстов и
2) стрелковых мишеней в виде Чурилы.
Кроме того, на могучие плечи Травеня легла ответственность за своевременное изготовление шитых плакатов, знамен и полотенец с агитационным орнаментом. Небольшой цех вышивальщиц (50 старух) был наскоро обустроен прямо в подвале студии. (Поначалу планировалось нанимать девиц и молодок, однако я подумал, что со старухами Травеню будет легче, — и верно, работа шла без запинок и недоразумений.) Вскоре я уже лично примерил первую вышитую рубаху с портретом заплаканного Катомы и надписью «Остановим киднеппинг» на животе. Я похвалил Травеня и пообещал вернуть ему королевский титул, если швейный цех будет выпускать ежедневно не менее сотни таких рубах, а также дюжину шейных платков с девизом «Я Шута-подрядчика». Неплохо бы также наладить выпуск одеколона «Джокерский-1» и «Джокерский-3»…
Наконец, предварительная обработка общественного мнения была завершена — и я послал за доктором: узнать, как самочувствие Метанки.
Как вы поняли, она ничуть не умерла от разрыва сердца. Не дождетесь! Эта девочка имеет волю к жизни, дери ее. Вспомните мое слово: она переживет нас всех, она еще придет поронять слезу на наши могилки (спортивная такая старушка в платиновом парике и мини-юбке из красного каучука). Хе-хе. Ей было лучше, сказал доктор. Уже пришла в сознание, попросила меду и мятных жвачек.
Жвачку надо заработать, мой ангел.
Она в ужасе цеплялась пальчиками, спрашивала, зачем ее наряжают в сарафанчик, зачем несут на руках и затаскивают в паланкин. Она визжала насчет меня, типа я злой, что у нее нет никаких родителей и не может быть — я не слушал. Было некогда, точно-точно. Катома просил дочку к заходу солнца.
И он ее получит. Я вскочил с директорского кресла, рывком допил самогон из хрустального шара и, на бегу поправляя нежно-голубой василек в петлице, кинулся к выходу. Вперед, братва-скоморохи. К оружию, дери меня!
Студия ажиотажно гудела, как горящий улей. Я бежал по застекленному рундуку, сбивая встречных работников — они суетились, на ходу натягивая шутовскую униформу: здесь и там ловкие ряженые козлы расхватывали погремушки, выдергивали из пирамид длинные тростниковые дудки, рослые серо-буро-малиновые медведи взваливали на плечи какие-то тамтамы, лихие петрушки, на ходу нанося на щеки темные румяна, запрыгивали в телеги прямо на мешки и барабаны, расхватывали вожжи… Взвизгнула сигнальная сопелка, караван повозок тронулся шумно и грозно, как колонна военных грузовиков — только впереди моего паланкина я насчитал восемнадцать. Армия команданте Бисера!
Гы. Вокруг посадникова дворца собралось приблизительно пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч граждан, противников Чурилы! Они что-то скандировали. Рев был слышен издалека. Рев стоял такой, что у транспарантов рвались завязки: здесь и там на головы людей опадали тяжелые лозунги «Даешь дочурку!» — загодя развешанные меж дерев. «Не плачь, Ка-тооо-мааа!!!» — ревела площадь. «Ррраступись!!!» — ревели Катомины дружинники, распихивая пеструю толпу — наша колонна все-таки доползла до ворот: телеги двигались тяжело, наполовину заваленные цветами… Кого-то из скоморохов стянули с повозки, утащили обнимать в толпу… «Мсти-слав! Мсти-слав!» — различил я в скандирующем хоре и понял, что уже знаменит.
Первая телега ткнулась в ворота посадникова двора: перепуганные охранники лишь немного раздвинули дубовые створки: хе! Их смело в никуда. Народ свернул даже чешуйчатые верейные столбы. Народ хлынул в гости к Катоме. Наши повозки, кажется, уже несли на руках — во всяком случае, одна перевернулась: через край цветным ворохом вывалились в толпу какие-то бубны, смычки, цветные шары, трещотки…
И тут подал голос рожок-визгунок замгендира Гнедана. Это был условный сигнал к штурму. Разом гнусаво вступили волынки-жалейки козляров: мои скоморохи дружно и цепко посыпались с телег на ступени крыльца. Весело запрыгали, накручивая безумные сальто через перила, ловкие плясуны с петушиными гребнями на ранних лысинах. Рявкнули басы рожков, засвербили кларнетные голоса визгунков — и будто белой пеной плеснуло по двору — кинулись вперед наши девки, задорно повизгивая, на ходу одевая стены мишурой, плакатами-транспарантами…
Вовремя отшатнулись кольчужные привратники: ворота терема тоже обрушились на пол, на ковры в просторных сенях; сразу загремели по упавшим дверям сапожки с бубенчиками, загрохотала под потолком трещоточная пальба! Орава трикстеров вломилась внутрь и бурливо полезла вверх по лестнице, как вдруг… Хоп! Стоп. Абзац.
Наверху лестницы стоял Катома Дубовая Шапка. И был он немного зол. Обнаженный меч в руках… Вяло подвывая, скуксились волынки. Оборвался хрип сиповок, сопелок, визжалок и дуд. Только сонный рокот бубенцов не стихает: стоит густо, до самого потолка…
— Угу! — рявкнул Дубовая Шапка и, поводя широким лезвием, шагнул ступенью ниже (пестрая толпа вздрогнула, чуть попятились петрушки в первом ряду; кто-то уронил посох с трещотками). — Где главный?!
— Спокойно, папаша, — сказал я. Толпа соратников раздвинулась, пропуская меня вперед. — Не волнуйтесь так, папаша, — повторил я, медленно поднимаясь по ступеням, тяжело бухая красивыми сапогами, мерно пощелкивая пальцами в такт шагам. — Здеся главный, здеся. Точно-точно.
Бубенцы. Когда их много, они не звенят, а ноют — ажно башню вертит.
— Саблю-то положите на место, — предложил я, приближаясь.
— Угу… — удовлетворенно сказал посадник, ловчее перехватывая рукоять в правой руке. Левую вытянул и пальцем тыкает: — Я вижу, ты со мной шутковать задумал, почтенный скомрах… Потешников своих привел? Народишко пьяный возмутил? Ворота мне сломал, угу?
— Я… дочку вашу нашел, папаша, — сказал я, старательно улыбаясь. — А это — друзья мои. Помогали девочку найти. Ждут теперь от вас милости…
Лезвие меча опустилось — я улыбнулся шире. И вдруг — ах! не успел даже пискнуть: Катома сделал быстрый шаг вперед, и — эр-рраз! Схватил левой рукой за горло!
Ау-вау! Больно, папаша!
Будет тебе милость… — прохрипел посадник, раздувая усы и накручивая на железный кулак ворот моей рубашки, шитое бисером жерлье дорогого халата, а заодно и кожу на груди… — Поплясать-поглумиться пришел на моем горе… Ах я, дурень, не сообразил сразу! Недаром видение было: помощи жди от благочестивого старца со златой цепью… А я, глупец, злому козляру поверил… Ну, ничего… сейчас исправим.
Я почувствовал: подошвы моих восхитительных сапог вот-вот оторвутся от стонущих ступеней. Катома был неслабый мен, дери его. Мне… мне действительно  было больновато, когда он приподнимал мое тело над лестницей.
Ух ты! А че это он делает? А зачем, интересно, он сейчас заносит для удара правую руку с мечом? Меня нельзя рубить, я региональный мерлин!
Не волнуйтесь, ваш любимый герой выжил. Спас сувенир, подаренный доном Эстебаном Техилой. Впиваясь мне в горло, посадник Катома все-таки нащупал бесчувственными пальцами металлическую цепь, болтавшуюся на шее шута-подрядчика.
Цепь вывалилась наружу и засверкала. Йо-майо, раньше она была мутно-серая, а теперь прямо-таки сияет золотом! Круто. Катома вовремя заметил голду: заметно посерел рожей и разжал кулак. Усы задрожали, на миг показалось, что глаза его заблестели от слез. Вот нервный старый балбесище! Вы только гляньте: секунду назад хотел отсечь мне головизну, а теперь вот кланяется в пояс и лепечет извинения…
— Ох, не признал… Не серчай на дурня, о почтенная калика перехожая! — простонал посадник, задергался и попытался рухнуть мне в ноженьки. Я удержал его ленивым жестом.
— Нич… кхе! Ничего-ничего, — прохрипел шут-подрядчик, потирая онемевшее горло. — О репарациях и бонусах поговорим позже. А сейчас — начнем нашу презентацию.
Обернувшись к толпе, замершей внизу лестницы, я откашлялся и лучезарно проорал:
— ГОСПОДА! ПРОШУ ВСЕХ В ЗРИТЕЛЬНЫЙ ЗАЛ!
— Каждую минуту на Руси рождается полторы девочки. Это очень хорошая цифра, господа. Недорода на девочек в ближайшее столетие в нашей стране не предвидится, и это отрадно. — Я оторвал от бересты радостный взгляд и тут же обвел им собравшихся в зале. — Девочками страна обеспечена. Однако нельзя забывать, что каждая новорожденная девочка практически сразу подвергается угрозе быть киднепнутой. Злобные киднепперы не дремлют, точно-точно. По нашей статистике… — я порылся в записях, — по статистике Независимого Социологического Бюро профессора Язвеня, из каждых 100 девочек как минимум 99,8 рано или поздно подвергаются опасности со стороны разнообразных маньяков — будь то педофилы, вуайеры, фетишисты, эксгибиционисты или же просто учителя физкультуры. В среднем по Руси отечественные маньяки киднепят в среднем по 0,3 девочки ежедневно. Причем в Залесье этот показатель особенно высок — 0,39 девочек в день! Я вытер слезы и откашлялся. — Арсенал подло-коварных методов киднеппинга чудовищно разнообразен, господа! Обратите внимание на сцену. Сейчас наши актеры разыграют несколько зарисовок, иллюстрирующих эти мерзкие приемы. Прошу заметить, дамы и особенно господа: в роли маленькой жертвы (по традиции, мы назовем ее условно «Ирочкой») — восходящая звезда, новый секс-символ Залесья: девица Ластя! Поприветствуем! Роль киднеппера исполняет… прославленный Гнедан Ржавко!
Я попрошу убрать факелы из зала. Спасибо. Итак, первая сценка называется «Девочка Ирочка и лесной хищник». Маньяк притворяется сероватым волком и ложится на лесную тропинку. Вот мы видим, как девочка, вся в бантиках, идет по тропинке и вдруг… ах! она видит зверя. Разумеется, она приближается, чтобы добить волка и содрать с него замечательную шкурку себе на муфточку. Однако… внимание! Хитрый маньяк, как мы видим, начинает громко стонать и всячески вызывать жалость. Девичье сердце не камень, господа. Девочка Ирочка хочет помочь раненому животному. Мы видим, как она ласкает, обнимает и даже целует милого зверька, не догадываясь, что под волчьей шкурой скрывается злобный маньяк. Между жертвой и маньяком завязывается дружба. Волк подло дарит девочке заранее заготовленную карамельку и приглашает в свою нору, где, собственно, и происходит киднеппинг. Это ужасно, ужасно. Лично я не могу смотреть на сцену: трагический катарсис раздирает душу…
Минутку, господа! Не надо так волноваться! Волк не настоящий. Молодой человек в заднем ряду, опустите арбалет. Секьюрити, дери вас! Уберите этого идиота с рогатиной! Спасибо. Давайте вытрем слезы, стиснем зубы и продолжим наше шоу. Господа! При всей коварности рассмотренный способ относится к разряду примитивных приемов киднеппинга. Существуют гораздо более ухищренные и эффективные методы похищения девочек. Наша следующая сценка называется «Девочка Ирочка и заграничный супермен».
Внимание на сцену, господа. Вы слышите тяжелую напряженную музыку. Вот появляется маньяк. Он заблаговременно притворился восточным полубогом с накачанным торсом и нежным голосом. Злодей садится у тропинки и начинает играть на свирельке разные чарующие звуки. И вот! о ужас! заслышав музыку, отовсюду сбегаются девочки Ирочки! Они бросают свою вышивку, прекращают игру в резиночки — они обожают музыку, неудовлетворенное эстетическое чувство зовет их в лесную чащу, дабы насладиться игрой заграничного гастролера! Мы видим, как Ирочки толпой окружают маньяка, начинают ласкать и даже целовать его. Забугорный полубог цинично дарит им заранее заготовленные карамельки, увлекая в еще более густую чащу. Где, разумеется, киднепит всех по очереди.
Не рыдайте, господа. Такова горькая реальность. На Руси, к сожалению, немало подобных гастролеров со свирельками. И, безусловно, наиболее опасный из них — тот, чье мерзкое имя сегодня у всех на устах. Лично я не могу произнести это имя, ибо меня сразу тошнит и даже рвет. Намекну лишь, что начинается оно на букву Че. Да, господа, вы угадали. Совершенно верно; это — Чурила. О! Аггх! Оггх! Вот видите, господа, я говорил правду.
Этот иностранец — форменное чудовище. Он бесчинствует на наших лесных тропинках. Он сводит с ума наших девочек. Одно время нам казалось, что с Чурилой невозможно бороться. Однако недавно объединенным силам добра и света все-таки удалось одержать над Чурилой первую важную победу. Коллектив специалистов фирмы «Лубок Энтертейнментс» трудился несколько недель, выковывая будущий триумф справедливости в горниле тягот и лишений. Простые, скромные работники сделали это. Это их победа. Сегодня мы говорим спасибо всем труженикам дудки и трещотки, простым скоморохам и весельчакам, которые истоптали в кровь свои лапти, рыща по дорогам Залесья в поисках похищенной жертвы, несчастной зеленоглазой красавицы девочки! Успешно притворяясь болванами и идиотами, не вызывая у врагов подозрений, эти люди проникли в тыл противника и успешно выполнили свою миссию.
Уважаемые зрители, прошу обратить внимание на милых девушек, которые обходят ряды с большими серебряными блюдами. На эти блюда вы можете положить перстни и другие драгоценности — это будет вашим пожертвованием в фонд борьбы с Чурилой. Давайте же поприветствуем сегодняшних героев — этих паладинов невидимого фронта борьбы с киднеппингом! Дамы и господа… мой первый заместитель… мой друг… талантливый актер… индивид высочайшей нравственной пробы… господин Гнедан! Ура! Похлопаем рыжеволосому гению, этому рыцарю семейных ценностей, беззаветному защитнику наших русских девочек! Спасибо, Гнед… А теперь, господа, я спешу представить вам… джентльмена, который, несмотря на врожденную инвалидность, сумел занять активную социальную позицию и влиться в ряды борцов с Чурилой… мистер Лито! Виват, господа! У этого тонкого, глубокого человека железная воля! Низкий поклон тебе, Лито… Мы также низко кланяемся другому замечательному специалисту, человеку кристальной честности, великому ученому и провидцу… я говорю, разумеется, о докторе Язвене! Поприветствуем. Спасибо и тебе, милый Травень… И тебе спасибо, Ластенька… Низкий поклон вам… слезы душат меня, и я растерян… я теряю нить… я перепутал все записи со сценарием этого шоу… мне остается только выбросить эти ненужные записи — вот, я выбрасываю их! — и сказать то главное, что у меня сегодня на сердце…
Господа… соотечественники… несколько часов назад к нам вернулся драгоценный человек, которого мы так ждали вот уже пятнадцать лет… Она сегодня с нами, нам удалось вырвать это нежное существо из лап мерзкого заграничного киднеппера… Весь мир, кажется, замер в эту секунду… И я смотрю на мужественное лицо одного человека в зале… на лицо нашего посадника… У меня нет больше слов… Я умолкаю и прошу пригласить ее на сцену…
ДАМЫ И ГОСПОДА… Я ПРЕДСТАВЛЯЮ ВАМ… ДОЧЬ ПОСАДНИКА КАТОМЫ!!!
— Ловко позорище учинилося, обожаемый босс! — восхищенно заметил Язвень, сладко помаргивая белесыми ресницам и доливая в медный кубок репчатого квасу с хреном. — Како мы эву девицу Метанку на помосты вытолкнули, народишко ажно и замер! Даже сам посадник обомлел.
— Бедный Катомушка… вполусмерть обмер! — Лито покачал головой и приблизил блюдо с деликатесным гороховым сыром. — Здоров мужичина, в сражениях бывалый — ан ровно девица со стульчика на пол повалился.
— Дык йолы-пальцы, эффект-то какой! — улыбнулся я. — Видать, это у них с Метанкой фамильное: хлебом не корми — дай в обморок шлепнуться. А Катома потому и рухнул, что сразу понял: вот она, в натуре, дочурка родименькая. Глотыч, мне пивка и соленых груш — только околоченных, гляди у меня!
— Барма Глотыч, мне бы тож олуя Опорьевского придобавить, потемнее! — подпрягся Травень, отрываясь от заливной белорыбицы.
— Можно понять посадника, гы-гы! — радостно заикал Гнедан, вытирая с красных губищ крошки яицкого пирога с рыжичками. — Видать, крепко Меташка на мамашку свою похожа. На Ведуницу-покойницу.
— Кто Ведуницу помнили, оне враз Метаночку за ейную дочку признали, — кивнул Гай, солидно куроча хладную баранью ногу. — Крепко на мамку похожая. Волос, очи, дородности в грудях…
— Даже веснушки, — заметил Травень.
— Мазюнечка, милая, мне пожалуй крюки бараньи под мозжечным взваром. — Лито вернул берестяное меню ближайшей официантке. — Признаться, братцы, я и сам подивился. По сердцу речи, не верилось мне, будя Метанка по правде Катомина дочка.
— Гы! Я тожде думал: обманка! — Гнедан закивал рыжей головищей. — До последня мига не верил! А оказалось: настояща!
— Дивно дело… Была нежить голодрана, а стала богата невеста…
— Казалось — полуденица, ан вышло: посадница!
— Глотыч, значит, так… Тащи-ка сюда для низкого старта уху белую с перцем, а потом черную с гвоздикой… — задумчиво сказал я, движеньем брови подозвав личного шеф-повара (мы отмечали успех сегодняшней презентации в студийном ресторанчике «У Джокеров», наспех обустроенный на верхнем этаже офисного терема). — И еще… каравай покрупнее. И… пирожки там разные, точно-точно.
— Караваюшку желаем яцкую али битую? Аль сырую, то бишь с сыром? Аль братскую? — улыбчиво изогнулся бородатый Барма Глотыч.
— Сказано: покрупнее, — нахмурился я.
— А… пирожки пожелаете… меж ух? — не моргнув, осведомился шеф-повар.
— Ч-чего?! — Я поперхнулся от такой наглости. — Что ты сказал, зараза?! Да я тебя… да ты у меня щас сам… меж ух огребешь!
— Вы не поняли, обожаемый босс, — поспешно разъяснил Язвень. — Досточтимый наварщик спрашивает: вы пирожки желаете кушать в промежутке меж рыбных ух али после оных?
— И перед, и после. Короче: всегда, — хрипло сказал я, вытирая с возмущенного чела испарину. Что за идиотские вопросы? Распоясались, дери вас…
— Ох и сладки твои гусята, Бармочка Глотыч! — вовремя ободрил перепуганного шеф-повара чревоугодливый Гнедан. — Люблю твои копчения, даже обожаю. Ничуть не жалость, что мы с посадникова пира ушли! У него само курки да лебеди к столу уготовлены, а гусей нетути! Скучно без гусика! А я гусика страсть люблю — с гречкою да под хренком…
— У посадника Катомы тожде неплохое пированьице затеяно, — заметил Гай ради справедливости. — Он на радостях обещался весь город три дни напропалую кормить… Шибко радуется Дубовая Шапка. Истосковал по доченьке, это понятно.
— М-да… А сама Метанка с виду что-то… больно перепугана вся!
— Мыслим, не верит своей радости. Мазюня, молочных рябчиков еще.
— Да нет, кажись, поверила. Гы-гы! На шее у батяни повисла, даже в щеку поцеловала. Я видел.
— Всего-то один раз! Маловато. Я тревожусь: не удручился бы Катома… Уж больно холодна доченька…
— Фигня все это. Не переживайте. Я Катоме сказал, что деваха под чарами пятнадцать лет была. Не до конца вылечилась. Типа еще пару дней слегонца чумная будет. Но это нормально: медовая диета плюс аэробика — через пару месяцев начнет хихикать и веселиться, как новенькая.
— А вот я другое скажу, обожаемый босс: маловато вы испросили у Катомы. Маловато. Услугу посаднику оказали огромнейшу, а награда — на курий смех. Смешно сказать: всего тысяча серебряных гривен!
— Хе. Дурашка ты, Язвень. Дело не только в баксах! Смотри: теперь у нас в руках весь лубочный бизнес в княжестве, вся роспись по глине и практически вся вышивка! Это круто! Отныне — абзац народному творчеству: ни один орнамент нельзя пользовать в быту без нашего согласия. Даже узоры на этих… на девичьих прялках — и те утверждаются комиссией «Лубок Энтертейнментс». Я уж не говорю про клейма на мечах. Будем проверять, нет ли скрытой рекламы чурилизма в рунах и символах. Завтра с утра разработаем ГОСТ по орнаментам. Далее: наладим выпуск красочных агитационных стикеров на седла и телеги. Например: «Я ненавижу Че». Или — «Запретить свирельки!». Вся наружная реклама в наших руках, партнеры!
— Пирожки с молоками, извольте…
— Спасибо, Глотыч. Впрочем, убери: опять калории… Так вот, парни: я перехожу к ведомству нашего любимого Лито. Послезавтра Ассоциация Бардов России получит свой офис на Борзой Речке. Уже есть деньги на закупку наливных яблочек. Нужно быстренько наладить звукозапись и массовое производство лазерных блюдцев с популярной музычкой. Начните с видеоклипа песни «Не ходите, девки, в Азию гулять» в исполнении нашей ударной суперзвезды Ластеньки. Только аранжируйте веселее, попсовее: поменьше классических волынок, побольше сопелок. Ок?
— Патрон, а вот мне бы… Мне бы гривенок триста, а? На сказочный городок?
— Гнед, я же обещал: финансирование будет. Тематический парк — приоритетная задача. Наших русских девушек нужно сызмальства приучать к чурилофобии. Посетив многочисленные аттракционы, поучаствовав в костюмированных шоу, детишки поймут, что имя Чурилы Свароженина стоит в одном ряду с такими чудовищными словосочетаниями, как Дарт Вейдер, Саддам Хуссейн, монстр Франкенштейна, Фреккен Бок и другие…
— Патрон, а мне бы еще гривенок полета… На смотрины девичьих красот под названием «Прелесть Залесья — 970», а?
— Довольно те. Гнедко! Имай совесть, рыжа морда! Патрон, не давайте ему! Лучше мне дайте. Гудочникам платить несть чем! Уж не говорю про прислугу… Прислуги мне до сих пор не дадено…
— Лито, это кошмарное недоразумение. Ты до сих пор без прислуги? Без секретарши? Это саботаж какой-то… Завтра же получишь двадцать гривен на офисные расходы. Закупи хорошую мебель и остальное. Только умоляю: не бери блондинок. Они капризные.
— Пирожки с бараниной на яловичном сале, извольте…
— Спасибо, Глотыч, передай Гнедану. Короче, парни: все еще будет. Самое главное: заслужена репутация в народе. Нам верят, к скоморошьему слову прислушиваются. И мы не ограничим себя Властовским княжеством! Властов — не предел. Мы соберем под знамена чурилофобии всю Русь, будем профессионально скоморочить мозги народам от Владивостока до Бреста. Начнем сколачивать Союз Непокорившихся Городов! Пройдет немного времени, и наши лубки станут выписывать за Варяжеским морем, в Ледянии и Стекольне! Сигналы телекомпании «Метанкино» проникнут, как лучи света в темное царство, в самые кромешные закутки империи Сварога, и тогда…
— Поберегись!
— Стоять! ДЕРЖИ ЕГО!
— Славко, ложись! — гаркнул Гнедан, больно толкая плечом. Загремели тарелки; тяжкий кус рыбного студня с чавканьем упал на колени — оглушительно взорвался глиняный горшок! Я вздрогнул, пошатнулся на стуле…
«Вор! Вражина! Лови!» — загрохотало сзади, треснула выбитая дверь и тут же часто-часто завизжали из ножен лезвия: я повернул голову и увидел странного человека, приближавшегося в клубке каких-то смазанных пятен, кровавых тряпок, оборванных веревок и тянучих соплей грязи — страшный мужик в жестяной полумаске и жеваных доспехах быстро летел от порога прямо к нашему столу. Вот гнида! Он пребывал в затяжном прыжке: грузно перемахнул через жаба-охранника, коряво растопырившего руки; железным плечом сбил белобрысую официантку: в воздух красиво ударило фонтаном разлетевшихся глиняных черепков, багровых ягод и мутного сока… Приземляясь, дернул рукой: голубой взмах меча — и мой охранник зашипел, хватаясь за раненое предплечье. «Гы, — успел подумать я, — кажись, это покушение».
Сбоку мелькнула рогатая тень: тяжкая табуретка ударила незнакомца в желто-чешуйчатую бочину; в тот же миг ловко подлетевший холоп с размаху переломил о грязную вражескую спину сухое древко печного ухвата. Странный окровавленный мужик вздрогнул, досадливо обернул грязную личину — в ту же секунду рукастое бело-розовое пятно свалилось на него откуда-то с потолка: это прыгнул милый Травень, молодой дружинник в шелковой рубахе — обрушился незнакомцу на спину, тяжко заваливая на задравшийся ковер.
— Йес, Травень, йес! — заорал я, вскакивая. — Мочи его, мочи!
Всего секунду Травень удерживал незваного гостя в партере — отовсюду набежали мои телохранители: дружно навалились, задергали локтями, моча и придавливая вражеское тело коленями к полу.
— Пизмо! Пизмо! — вздруг заревел избиваемый человек в маске, успел поддеть ближайшего охранника сапожищем и, улучив момент… выбросил вверх железную ручищу с пергаментным свитком!
— Назад! — рявкнул Гай, выпрыгивая через стол. — Это вестник!
Гай успел оттащить Травеня; опомнившийся Гнедан вовремя пнул охранника, который уж замахивался топором. «Пизмо! Пизмо!» — орал избитый иностранец. «Прррочь рруки! Пословный человек с вестью!» — рычал раздосадованный Гай. Тьфу, подумалось, тоска. Я то думал: киллер. А это банальный почтальон.
Кто-то схватил вестника за голову, оторвал от шлема личину — я увидел знакомую перекошенную харю. Хе, хехе.
Привет, Фока! Не сердись на моих парней. Садись пока к столу, отведай-ка вот фирменное бланманже из макового молока. Приподнимите его, господа… Ну, брат, напугал ты нас! Зачем же дверь вышибать? Не пущали, говоришь? Кто не пущал? Охрана? А ты как думал? У них работа такая. Ладно, давай сюда свою депешу.
Улыбаясь глазами, разгрызая многочисленные узелки на свитке, я поглядывал на старого знакомца. Милый Фока… Отважный крендель, меченосец из греческой дружины князя Лисея Вышградского. Совсем недавно вместе пировали в Жиробреге, отмечая победу над злобным мафиозо Рогволдом-Посвистом… Ужасный, грязный, вонючий Фока, забрызганный чужой кровью, по пояс заляпанный хлопьями лошадиного мыла! Передо мной предстал, сопя и воняя, живой кусок моей вчерашней жизни — той жизни, в которой я и сам нередко вышибал двери, крушил чужие челюсти и вламывался к добрым людям без приглашения. Как давно это было! Страшно сказать: позавчера… Многое изменилось с тех пор. Я успел привыкнуть к комфорту, к стильному халату от Версаче, к дизайнерской кухне, к тонизирующему паточному взвару из винных ягод с имбирем… Ты — не просто почтальон, Фока. Ты — напоминание о тех страшных, голопузых временах… которые, надеюсь, никогда не вернутся. Я приблизился и осторожно обнял его, стараясь не запачкать халат кровищей.
— Пизмо… от мегало кнез Алексиос Геурон! Бидва, бидва! Помогить… — прохрипел греческий дружинник и облизал сизые губы. Я поймал его взгляд, поморщился. Кажется, у моего друга Старцева возникли проблемы.

Мстислав!
Срочно выручай. Моя дружина зажата в окресностях Глыбозера. С одной стороны — превосходящие силы Чурилы, с другой наступает армия Катомы, властовского посадника. Кретин Катома на меня зол за аннексию Опорьевского княжества и предъявляет глупые ультиматумы. Теперь вот послал одну из своих дружин с воеводой Гнетичем, чтобы меня усмирить. Дружище, на тебя вся надежда. Это не розыгрыш, я попал в тиски. Дошли слухи, что ты ловко устроился при властовском дворе и якобы имеешь на Катому влияние. Скажи старику, чтобы оставил меня в покое. Разве он не видит, что я иду против Чурилы? Извини за краткость. Привет всем,
Алекс.

P.S. Если не сможешь выручить, расценивай это письмо как приглашение на мои поминки.

* * *

…Правда, мне повезло с друзьями?
Нет, это радостно. У большинства людей приятели — нормальные люди. Приглашают в гости, угощают пивком, помогают написать реферат по трудовому праву. А мне кто достался? Не друзья, а балбесы глупые. Не дадут даже ушицы похлебать спокойно.
И что теперь делать, я спрашиваю? Не, мы все понимаем:
Старцев случайно шел по живописным окрестностям Глыбозера — мирно собирал бабочек, плел веночки, и вдруг… опана! попал в тиски. Сидит теперь в тисках и практически приглашает на поминки. Ловкий парень, правда? Молодеццц… Добраться бы до него, да потуже тиски закрутить, потуже! И пинчищу ему, фофана в лобешник! Чтоб не повадно было проказничать со своими греческими катафрактами. Мажоры, драть их! Экспаты хреновы! В золоченых доспехах! Нахулиганили, нашкодничали — а теперь, когда папаша Катома намерен наложить на них совершенно заслуженное наказание, они пишут влажные письма и умоляют выручить!
До него, значит, дошли слухи, что я «ловко устроился при дворе». «Повлияй, — говорит, — любефный друг мой Флавик, на фтарого кретина Катому, да пофкорее, дгужок!» А как теперь влиять?! Метанку я уже возвернул и все вознаграждение сполна получил! Под каким предлогом у Дубовой Шапки новые бонусы выпрашивать? Ради чего он мне навстречу пойдет, а?
Другое дело, если бы волшебный поясок был по-прежнему у меня за пазухой. Можно бы, чисто теоретически, завязать на нем очередной узелок… В этом случае Метанке пришлось бы оставить новообретенный отчий дом и снова прилететь ко мне, к любимому хозяину. Я бы очень ей обрадовался, честно-честно. Посадил бы девочку в благоустроенный подвал и стал ждать, пока посадник Катома сам не явится с визитом. Что ж вы, посадник, опять дочурку упустили? Нехорошо-с. Так и быть, я вторично возьмусь ее разыскать (в последний раз! только ради нашей дружбы!), однако вам придется… нет-нет, денег нам больше не надо! Все гораздо проще: вам придется оставить князя Лисея Вышградского в покое…
М-да, было бы круто. Но — нет пояска. Я уже вернул его Метанке, дери меня! К сожалению, больше не могу на халяву эксплуатировать юную ведьмочку… Нет рычагов влияния.
Я грустно перевел взгляд на Фоку. Боюсь, любезный дружище, «Лубок Энтертейнментс» при всем желании не сможет оказать содействие твоему князю Алексиосу Вышградскому… Золоченой греческой коннице придется красиво лечь костьми — прямо там, в кровавых тисках на берегу глубокого Глыбозера. С одной стороны — черный грозовой фронт Чурилиного войска, с другой — длинные светлые копья властовской дружины воеводы Гнетича. Надеюсь, у Лешки хватит мудрости на то, чтобы вовремя сбежать из ставки — прежде, чем в его шатер ворвутся озлобленные кинг-конги с амулетами Чурилы на волосатых грудях…
Фока смотрел на меня, как голодный беспризорник на педагога Макаренко. В крупных глазах цвета крепкого чая горел жесткий, упрямый огонек надежды. Надежда — тупая, но живучая тварь. Кто знает, подумал я… Может быть, и есть некий выход…
Я отвернулся от уповающего Фоки и невесело прошел к окну. За толстой запотевшей слюдой сгущалась зеленая чернота назревающей июньской ночи — отвязно-безлунной и ненастной. Прямо перед окном в грозовом нетерпении шумно мотались мутные древесные ветки. Пожалуй, будет мощный дождь. Маленький зелененький листик, влажно телепавшийся перед глазами, приклеился снаружи к полупрозрачной слюде. Надо бы выручить Старцева, дери его.
Возможно, я поступил не вполне красиво. Мне заранее стыдновато, особенно перед читательницами. Они не сразу простят джентльмену то, что я сделал.
А что я сделал? Я засунул руку за пазуху и извлек оттуда узкую шелковую ленточку нежно-зеленого цвета. Не простая ленточка, а сувенирная: кажется, она по-прежнему слабо пахнет медом и горькими лимонами. К ленточке прилип тонкий извивистый волос солнечного цвета. Я дунул: волос, тихо прозвенев, отцепился и медленно поплыл вниз, к полу.
Отведя глаза, быстро завязал на зеленой ленточке кривой мочалистый узел.
— Слушай внимательно, брат Фока. — Обернувшись, протянул греческому дружиннику перевязанную ленточку. Мелькнув мимо пылающих лучин, зеленый шелк отчаянно вызолотился мелкими искорками. — Переоденься в славянскую одежду и — пулей свисти на двор посадника Катомы. Передай это  посадниковой дочке. Дери меня… Да поживее, дружок. Кажется, гроза начинается.

ДНЕВНИК АЛЕКСИОСА,
князя Вышградского, Опорьевского, Жиробрегского и Глыбозерского

Среда

Волхв-террорист. — По кровавому следу. — Увидеть Калин и выжить. — Моя война. — Уловки горбунов. — Группа армий «Центр». — Я аннексирую Глыбозеро. — Ультиматум господина Катомы. — Записки попавшего в тиски. — Свастика

Настоящий разрывчатый лук невозможно купить на рынке. Чудовищную игрушку не закажешь обычному мастеру-оружейнику. Жуткая мощь колдовского инструмента заключается даже не в том, что его тугие «рога» (кованные из красного золота, согнетенные толстой шелковой косицей тетивы) способны выбросить трехфутовую стрелу вдвое дальше, чем обычный тисовый лук. Само слово «разрывчатый» намекает на удивительную способность так называемого скрамасакса метать волшебные стрелы с необычными наконечниками. В былинах я встречал неопределенные упоминания о разрывчатом луке. Но не знал, как выглядит и как действует это дорогостоящее оружие древних террористов-цареубийц.
За полчаса до теракта я впервые заподозрил неладное. В среду, около десятого часа утра исторический Жиробрегский съезд был еще в полном разгаре: царь Леванид, резко жестикулируя, спорил с окаменелым Данилой о судьбе Императорских Статей, маленький старец Посух задушевно шептался с уже разомлевшим, пречудно опохмелившимся Бисером. Десятник Неро и рыжий деревенщина Гнедан восхищенно разглядывали тяжелое перекрестье Константинова меча, возвращенного в хрустальный, окованный золотом ковчежец царя Леванида. Слепой Лито любознательно водил пальцем по алыберской пергаментной карте… У порога веселые греки-катафракты в шутку переругивались с вооруженными зорянскими медведями… Я поднялся с низенького резного стульчика и отошел к просторному окну: резные косящатые створки с серебряными причалинами были широко и крылато распахнуты в солнечное городское утро — сюда, на четвертый уровень грандиозного посадникова терема поднимался гудливо-переливчатый, звонкий шум площади. Навалился грудью на теплый дубовый подоконник, глянул вниз — увидел широкий двор, уже сплошь заполненный народом: белые рубахи, рыжеватые сермяги, алые, коричневые пятна расшитых накидок. Народ густо топтался по желтому песку дорожек, по красному камню площади — собрались с раннего утра. Как сообщил Неро, «представители кланов и сословий желают послушать речь нового князя».
Вдруг словно мягкий толчок в грудь. Кажется, даже отпрянул от подоконника, схватился за ворот: под пальцами ощутилась золотая цепь… Господи, она опять наливается темной желтизной, начинает слабо лучиться, будто раскипая изнутри. Мне стало не по себе. Я догадывался: цепь почувствовала  недоброе.
Всего десять шагов прочь от окна — в глубину светилицы, к широкому столу, в гудящую, оживленную толпу соратников и слуг — грубые кованые звенья потемнели, успокоились за пазухой. Недоброе было там, на улице. Я тряхнул головой, допил густую сладость из красиво озеленевшего медного кубка с двумя отделениями под накидной крышкой (в одном — мед, в соседнем — сбитень). За нашим столом такой кубок полагался старшему — то есть мне. Теперь я законный князь Жиробрегский, занявший трон свергнутого негодяя Рогволода-Посвиста. Этот разбойник доигрался: вчера ему пришлось отречься от престола. Грамоту с отречением бедолаги Рогволода мне передал наш расторопный друг Мстиславка Бисеров. Через полчаса, окруженный блестящей дружиной и мудрыми советниками, я выйду на высокое княжье крыльцо и покажу эту грамоту представителям кланов и сословий. Вот и все. Кто-то скажет: наглая аннексия соседнего княжества в результате грязного шантажа. А я улыбнусь и замечу: ничего страшного. Просто восторжествовала мудрость. И справедливость.
Цепь пылала и жгла грудь. За пять минут до торжественного выхода Лисея Грецкого на княжье крыльцо она снова пробудилась. Я прятал ее под тяжелым плащом, но мне казалось, что яркие отсветы вырываются наружу из-под одежды, заливая мерцающей желтизной шею, странно подсвечивая снизу мое спокойное лицо. Царь Леванид заметил, чуть побледнел. Я твердо улыбнулся ему. И попросил принести самую толстую кольчугу. Придется надеть ее под дорогую рубаху из тафты-шамохейки, прямо на исподнее.
Принесли дюжину кольчуг на выбор (в купеческом, мирном Жиробреге больше доспехов, чем воинов). Я выбрал самую грубую, длиннополую «ратную кожу» работы созидальских кропотливых кузнецов. Толстые, поцарапанные кольца уже тронуты ржавчиной по вороту и подолу — ничего. Зато надежнее.
«Боишься?» — грустно-насмешливо спросил Данила, обнимая сзади за плечо. Я не ответил: просовывал голову в тесное жерлье кольчатого доспеха. «Надо посадить арбалетчиков на крышу терема», — заметил Каширин, отворачиваясь. «Не надо», — сказал я, туже затягивая кожаный пояс. Князю Вышградскому нельзя бояться собственных подданных.
Сладко, волнующе прозвенели рожки катафрактов: впереди шумящей свиты, впереди глашатаев и тиунов, широкими шагами я пошел по длинному коридору-рундуку — к выходу на княжье перенокрыльцо. Слуги уже распахнули ворота в парадных сенях: снаружи, навстречу, в лицо ударило многоголосым стоном истомленной толпы, тонущим в сдержанном рокоте кожаных барабанов. Тридцать… двадцать шагов до порога: я шел по рундуку, жмурясь солнечным потокам, косо стоявшим в узких окошках. Сквозь хрустальные «зерцала», сквозь толстые витиеватые решетки видно, как снаружи, под самыми окнами мигают, трепещут алые стяжки на черных танцующих копьях: вдоль боковой стены терема я повелел поставить десяток катафрактов в парадном обмундировании. Всадников не видать, только кончики копий, как черный частокол, волнуются на уровне второго этажа. Слышите лязг? Это мои железные парни.
Толкнув замешкавшегося холопа с ковровой дорожкой, я вышагнул на крыльцо. Ударила дробь, жестяная оторопь — стальными рукавицами по щитам! Визгнули трубы: толпа вздохнула, кратко заревела — и смолкла напряженно. Я увидел круглые пятна белых лиц: черно-синие точки глаз; мельком разглядел желтобородого купца в первом ряду, взмокшего под меховой шапкой. Рослого одноглазого старика в потемневшем рогатом шлеме. Широкоплечую бабу-богачку, сопревшую под дюжиной пестрых платков. Мой народец, подумал я, подходя к точеным перильцам. Поднял лицо, обводя толпу уже натренированным взглядом властителя. «…Ах, каков худенький…» — донесло женский шепот снизу, из первых рядов. «…Лют хозяин… очи яры, сущи уголья!» — восхищенно крякнул кто-то сбоку.
«…Сначала подарки», — кивнул я посаднику Босяте. Толстячок, блеснув плешью, суетливо метнулся в толпу: «Подарочки несить, да живче! Кто с данью, князь зовет!» В толпе испуганно загудело, возникло брожение — растрепанный глашатай выбежал под крыльцо и, хрипло заорав, объявил первого дарителя.
Вышел боярин Терпила, вывел злобного, фантастически изящного торского жеребчика, мокро и черно блестевшего мускулатурой под расшитым потником, под самоцветной сбруей. Вывалил из толпы широчайший кузнец Молотун, глава огнецкой артели — преподнес чудеснейшие кольчужные перчатки, легкие и гибкие, кованные в полтора года из трех тысяч мельчайших колец. (Данила восхищенно покачал головой, попросил поглядеть — я протянул ему одну перчатку незаметно, за спиной.) «Даренье тебе, княже, от нашеских от рыбарей жиробережских!» — гордо объявил поджарый загорелый мужик, презентуя звероподобную стерлядь (два парубка едва дотащили, передали посаднику Босяте). «Подарок от братьев Ветлужан, купецкого роду!» — прохрипел сизый (видимо, с похмелья) детина, облаченный в бирюзовый, сплошь искрящийся бисером запашень с длинными рукавами — махнул рукавом, и вынесли отрез драгоценной царьградской камки — цветного шелка в узорах и рисунках. Принимая подарок, Дормиодонт Неро побледнел. Здесь, на Руси, царьградская камка казалась поистине страшным сувениром. Напоминанием о невозвратимых солнечных днях, когда у каждого из моих катафрактов была любимая девушка, маленькая тонкая гречаночка, носившая на плечах накидку из такого же шелка с золотистыми узорами зодиаков, растений и ангелов по пепельно-алому фону…
Поток дарителей, казалось, не иссякнет до вечера — купцы и ремесленники выстроились в длинную очередь, волоча за собой сундучки с драгоценностями, мешки со снедью. Я расслабился, попросил принести полный кубок малинового и парадный трехногий стульчик из рыбьего зуба. Свита тоже разомлела от жары и приятных эмоций: царь Леванид перестал разглядывать экзотическую славянскую толпу и, позевывая, опустился в плетеное креслице. Данька прислонился к столбу и задумался о чем-то — делая вид, будто изучает конструкцию перчатых рукавиц. Мстиславка Бисеров и вовсе убежал куда-то на женскую половину («надо мне постричься, побриться и сделать педикюр, точно-точно», пояснил он, удаляясь вместе со своим рыжим адъютантом).
«Подарок от тороканского купца Бахомута», — объявил посадник Босята; я дежурно улыбнулся, чуть поклонился неимоверно жирному и пестро украшенному существу в тюрбане и карнавальной бородке. Заграничный коммерсант подарил кривую сарачинскую саблю с посеребренной рукоятью…
— Не нравится мне это, — вдруг быстро сказал Данила. Я вздрогнул, поймал его короткий желтый взгляд.
— Да нет… вроде обычный купец, обычная сабля.
— Я не об этом. Смотри! — Каширин скосил глаза вниз, на тесную тропинку, продавленную охранниками в шумящей толпе подданных. По тропинке к высокому, хорошо охраняемому крыльцу уже приближался очередной даритель.
Это был плечистый дружинник лет двадцати пяти: красивая кольчужная броня, желтый пояс в мелких искрах самоцветов. Разумеется, меч не пристегнут. Даже кинжальные ножны — пусты. Острый нос торчит из-под низкого налобника. Шлем — новенький, с темным бунчуком конского волоса. Странно… где-то я уже видел такие бунчуки, заплетенные на манер девичьей косицы и ниспадающие на бронированное плечо. Наверное, в кино.
Дружинник двигался чуть сутулясь, будто глядя под ноги — но удивительно быстро. В левой, чуть отставленной руке даритель осторожно нес, бережно приподнимая над стальным поблескивающим бедром, что-то длинное, рыхлое и черное с серебристым блеском, волочащееся по земле… Шуба. Огромная, роскошная соболья шуба — тяжелый ворох мягкой рухляди.
Я тоже поморщился. Странный подарок. В Москве двадцать первого века, бесспорно, такая шуба стоила бы не меньше, чем спортивный кабриолет. Однако здесь, в десятом веке, соболей покамест бегает не меньше, чем тушканчиков в пустынях Внутренней Монголии. Слишком дешевая дань. Подозрительно…
Впрочем, Данька Каширин имел в виду другое.
— Посмотри, какой у него взгляд, — пробормотал Каширин, делая шаг вперед. Протяжно завизжала сталь — бдительный Неро перехватил испуганный взгляд Даньки, инстинктивно потащил меч из ножен… — Смотри, какой взгляд! — крикнул Каширин, внезапно багровея.
Я не успел заметить взгляда. Когда я вновь обернулся к дарителю, он уже успел опустить на лицо медную личину с прорезями для глаз. Левая длань дружинника тяжело качнулась, встряхивая ворох собольего меха: подол шубы распахнулся, приобнажая что-то блестящее, металлическое…
Дыхание перехватило от жара, охватившего грудь. Цепь прижгла кожу сквозь толстую кольчугу — я некрасиво дернулся, кубок скользнул из пальцев и упал на колени, заливая горячим медом. Между тем даритель успел сделать еще один шаг… Он уронил шубу! Ворох собольего меха мягко, бесшумно повалился на землю. А в руке у незнакомого дружинника уже радостно просияла тугая, золотистая дуга разрывчатого лука.
Секунда — и скрамасакс уже заряжен. Обычно одной стрелы вполне хватает. Даритель мягко поднял лицо в злобной маске, красиво упал на одно колено, вздернул руку с оружием: золотые лучьи рога колюче вспыхнули на солнце… Следующая секунда показалась очень длинной. За эту секунду террорист успел прихватить железными пальцами десницы толстую, удивительно толстую цветную тетиву — и подтащить ее к уху, заодно с грязно-желтым опереньем волшебной стрелы. Ближайший телохранитель (катафракт Спиридон), сдерживавший молодых купчишек в толпе, успел обернуться и вытаращить глаза. Десятник Неро успел полностью извлечь из ножен длинный изукрашенный клинок. Царь Леванид успел пробормотать первые два слова краткой молитвы.
«Подарочек от княжича Посвиста!» — рыкнул даритель и спустил тетиву. Толпа медлительно ахнула. Желтая сухая молния ударила над головами телохранителей и рванулась к высокому крыльцу. Туда, где под красивым резным навесом в окружении остекленевших соратников замер на своем трехногом стульчике молодой князь Лисей Грецкий.
Я не понял, что произошло. Не успел даже перекреститься — не то что помолиться. Если бы стрела, начиненная тройным зарядом разрыв-травы, все-таки достигла цели, моя душа отправилась бы на посмертные мытарства нераскаянной. По счастью, этого не произошло. Данька Каширин успел бросить перчатку.
Понимаю: звучит неубедительно. Однако, говоря по совести, меня не слишком беспокоит то, насколько добрый читатель уверится в правдивости этих слов. Лично для меня важно, что Данька Каширин все-таки успел бросить эту благословенную, чудесную железную перчатку. И — каким-то волшебным образом — попал по летящей стреле .
Возможно, не обошлось без магии. Возможно, Каширин и вправду начал превращаться в ловкого богатыря. Впоследствии окружающие весьма утомили бедного Даньку расспросами: отчего да каким образом ухитрился он перебить перчатой рукавицей летящую стрелу. Данька не знал, что отвечать. Так получилось, говорил он без улыбки.
Сбитая с первичной траектории, разрыв-стрела ударила в круглый, раскрашенный грифонами, окованный железом щит меченосца Сергиоса Смелого. Сергиос стоял на верхней ступеньке крыльца и держал тяжкий щит на левой руке. Вражья стрела пронизала металл, просквозила дубовую доску, жадно впилась в руку пониже локтя. Руку меченосца прикрывала тонкая кольчуга, поверх которой застегивались поручи. Стрела пробила руку насквозь. Окровавленное, деревянное (!), раздвоенное жало с острой сине-зеленой травинкой, вставленной в тесный разрез на конце, вылезло наружу, из руки Сергиоса, на пару вершков.
Впоследствии, разглядывая неаккуратные сквозные отверстия в щите и доспехах (диаметром около сантиметра, с рваными растрескавшимися краями), я с незнакомым прежде трепетом осознал: даже толстая, трехрядная созидальская кольчуга, предусмотрительно надетая под расшитую рубаху, не защитила бы Лисея Грецкого от разрыв-стрелы.
…Крякнул раненый Сергиос; телохранители сбили меня со стульчика, потащили внутрь терема; на дворе завертелась злая суета — наши дружинники кинулись в толпу, пытаясь выдернуть террориста из рук разгневанных подданных, кинувшихся проявлять лояльность. Его вытащили уже мертвого: шлем разбит ударом боевой палицы катафракта Спиридона, а в конечностях восемь арбалетных стрел — как выяснилось, царь Леванид все-таки разместил своих стрелков на крыше терема.
— Негодяй растерзан толпою, — пробормотал задыхающийся Неро. — Его опознали: бывший Рогволодов дружинник от здешнего гарнизона. Опасность миновала, высокий князь…
— Нет, десятник Неро. Опасность не  миновала. — Я покачал головой, чувствуя, как взволнованно пылает цепь златая на груди. — У него могут быть сообщники. Там, в толпе…
— Маг! В толпе должен быть маг! — прохрипел, подбегая, Данила Каширин — рожа красная, руки дрожат. — Стрела-то магическая! Дружинник работает в паре с волшебником.
— Ищите волшебника, — сказал я десятнику Неро. С грохотом захлопнулись ворота княжеского двора. «Никого не выпускать!» — заорал злобный Неро и вылетел на крыльцо; завидев посеревшее лицо греческого десятника, толпа притихла и отвалила от ступеней — как морское дно после отлива, обнажилась мостовая, усеянная свежим мусором. Неро махнул рукой — звонко щелкая подковами по камням, из-за боковой стены выдвинулся резервный десяток катафрактов. Страшные, блистающие всадники медленно вплыли в людское море, утопая в нем по колено — начали осторожно оттеснять от стены. А вверху — быстро, цепко запрыгали по крыше алыберские арбалетчики — поглядывая из-под рукавиц, поводя вправо-влево жадными заряженными крестострелами.
— Вынести хоругви, — четко скомандовал Неро. — Затравим зверька.
Вражий волшебник попал в западню и теперь нервничает. Я ощущал его присутствие, я понимал: злобный волхв судорожно мечется в толпе, шарахаясь от крестовых хоругвей, от страшных всадников с ангелами на щитах… Чародея хорошо бы взять живым. Впрочем, это будет нелегко.
Я не ошибся.
Влажный, жирный хлопок в воздухе над площадью — толпа завизжала, припадая к земле: густое, пухлое желто-зеленое облако пыли расцвело посреди двора. Какая вонь! Я напряженно улыбнулся: начались магические фокусы. Значит, в толпе действительно скрывается серьезный враг. Пыльное облако быстро расползается — это вонючий газ, сейчас начнется паника… Смотрите: передние ряды с выпученными глазами уже напирают на катафрактов… Господи! Они повалили одного всадника — вместе с лошадью! Они ломают деревья вдоль тропинки!
— Ой, гляньте-гляньте! Человечек на забрале! — визгнуло над ухом. Рыжая девка в кольчуге (Данькина подружка?) возбужденно запрыгала, указывая тонкой ручкой. Я быстро глянул на боковую стену — туда уже полетело с полдюжины скорых алыберских стрел… девчонка права. Мутно-серая фигурка скачет по деревянному навесу северной крепостной стены, к которой вплотную примыкает княжеский двор. Кто-то маленький, ловкий — карабкается, сизым клубком прыгает по покатым некрашеным доскам, как обезьяна. Мешковина пузырем, плесень в бороде… Горбун! Да это ж — дядька Плескун собственной персоной!
— С той стороны стена высока, к тому же ров! — быстро и радостно доложил десятник Неро. — Никуда не уйдет злодей. Прыгать ему нельзя — высоко.
Будто услышав слова десятника, Плескун в последний раз обернулся: кажется, погрозил темным кулачком. Потом… накинул на седые патлы грязный капюшон, примерился, и — прыгнул вниз. Наружу, то есть — в крепостной ров.
— Мертвец, — кивнул Неро. — Не меньше пятнадцати локтей высоты. Ров неглубокий, по горло. Господин, прикажи послать людей за телом?
— Посылай-ка лучше арбалетчиков на стену, — поморщился я. — Для контроля.
Арбалетчики прибежали на гребень северной стены через две-три минуты. Они успели увидеть серое прыгучее пятнышко: горбатую спину Плескуна, стремглав убегавшего по некосям в направлении ближайшего леса. К сожалению, с этой стороны крепости не было пригорода, не было околичной заставы. В пяти минутах ходьбы от крепостного рва начинались дремучие охотничьи угодья.
— Никак не возьму в толк, как старая свинья спрыгнула с городской стены и ухитрилась остаться в живых? — недоумевал растерянный Неро.
— Меня больше занимает другой вопрос, — сощурился Данила. — Как и когда он забрался на эту стену?
— Взлезти возможно только по лестивице, какова внутри башни устроена, — поспешно доложил перепуганный посадник Босята (толстяк был в шоке: скандал! настоящее покушение учинилось в подотчетном городе!). — Вход в башню запертым был с раннего утра! Самоочно проверку учинял!
— Колдовские наваждения. — Дормиодонт Неро с омерзением сплюнул. — Видать, старая свинья умеет проходить сквозь двери и летать по воздухам!
— Князь! Господин! — Молоденький розовощекий катафракт подбежал, придерживая болтавшийся у бедра меч. — Высокий князь Лисей! Большая удача! Мне приказали осмотреть место под северной стеной, по обоим берегам рва… Я нашел… там видна кровь! Прямо на траве и на песке! Видимо, злодей все-таки ранен!
Парнишка прямо сиял. Очевидно, это его первый успех по службе.
— Дружище… ты молодчина, — сказал я. — Теперь подумай и скажи: ты ничего не напутал?
Катафрактик вытянулся во фрунт, тряхнул обильными черными кудрями и громогласно повторил донесение.
— Этого не может быть, — сказал Данила. — Ни одна стрела не задела волшебника. Я видел.
— Берег забрызган свежей человеческой кровью! Я свидетельствую! Я не сумасшедший! — Кажется, молодой дружинник готов был расплакаться.
— Может быть, чародей поранился, приземляясь в прыжке? — Десятник Неро пришел на помощь подчиненному.
— Как тебя зовут, дружище? — Я приблизился и взял бронированного юношу за могучее предплечье.
— Мегалос Кириллос, — гаркнул розовощекий.
— Послушай, Кирюша… — Я строго склонил голову. — А где твой шлем?
Молодец потупился.
— Шлем украден неизвестными! Позапрошлой ночью! — рапортующе гаркнул Неро, подскакивая. — Катафракт Мегалос понес наказание за беспечность!
— У меня к тебе дело, Кирюша. — Я поправил золоченую бляху, сцеплявшую модный сиреневый плащ на груди воина. — Ты любишь охоту?
— Обожаю, высокий князь!
— Тогда слушай мой приказ. Сними этот замечательный доспех, надень что-нибудь темное, неприметное. Прихвати приятеля из твоего десятка, найми славянского проводника посмышленее и раздобудь свору гончих псов… тех, что умеют держать кровавый след. Ты меня понимаешь, Кирилл?
— Ясно понимаю, высокий князь! — Карие глаза дружинника загорелись. — Прикажете начать охоту?
— Начинайте. — Я протянул ему серебряную гривну. — Да не раздувайте так ноздри, катафракт Мегалос. Если справитесь, сделаю вас чашником. Только не думайте, что охота превратится в забаву. Будьте осторожны: я посылаю вас выследить логово крупного зверя. Не вздумайте травить его. Пройти по следу, пронюхать берлогу — и послать мне срочное сообщение с почтовым голубем. А сам — в кусты, ясно? Твое дело — гончее, а борзых я пущу позже.
— На мой взгляд, сегодняшнее покушение можно трактовать однозначно: княжич Рогволод-Посвист намерен отбить у меня Жиробрег, — сказал я, когда руководящий совет снова собрался в горнице. — Давайте вспомним: прежде чем спустить тетиву, террорист закричал, что это «подарок от княжича Посвиста». Далее: все мы видели горбатого Плескуна. Как известно, он тесно связан с бандой Рогволода…
— Верно, — кивнул царь Леванид. — Горбун помогал воровскому княжичу грабить мой караван. Поджигал лодьи фальшивым пламенем.
— Фальшивым пламенем? — Данила отвлекся от тарелки со щами. — Любопытно. Незнакомая магия. Видимо, у Плескуна имеется волшебный инструмент вроде бузинного посоха или жезла наваждений.
— Еще деталь: за пазухой растерзанного дружинника-террориста найдена береста. Посадник Босята, прочитайте.
Босята запыхтел, вскочил со стула, вытер блестящую лысину, развернул бересту дрожащими пальцами и зачел:

Ввечеру во град вошедша двадесет конны тяжкобронны греки да дюжина слоувенски гриди. За ночь подыдоша два страховиты порока метательны да десет стрельцы Алыберсти. Стара жиробрежска дружина бысть во граде двадесет душ ныние под стязи Лисея Грка.

— Это же разведданные о нашем гарнизоне! — улыбнулся Данила.
— Точно так, господа. — Я поднял указательный палец. — Княжич Рогволод готовит нападение на Жиробрег. Нам нужно опередить его. Выяснить местонахождение банды и — накрыть партизан катапультами.
Царь Леванид поморщился, но смолчал.
— Не знаю, — буркнул Данила, вяло мотая ложкою во щах. — Подозрительно…
— Что именно?
— На провокацию похоже, вот что. Дружинник-киллер знал, что идет на смерть, — зачем взял с собой бересту? Специально, чтобы мы нашли и прочитали?
— Изви-ините… — раздался слабый голос у меня за спиной. — Мо-ожно сказать?
Эти слова произнес мальчик, прислуживавший у стола — он собирал грязные чашки. Я пригляделся — мальчик был знакомый. Его звали Мяу. Тощий финский паренек, которого я встретил в самом начале Игры у разоренного Мокошьего чтища.
— Мяу… ты умеешь говорить по-славянски?
— Немного, — сказал Мяу, моргая бесцветными глазками.
— Говори, милое дитя, — любезно разрешил царь Леванид.
— Тыулла мякине пая. Кумвале каллая сторррпа. Паавалу куруя…
— Ясно, — перебил я. — Десятник Неро, пригласите со двора переводчика-мохлюта.
Привели всклокоченного мохлютского невольника, заросшего рыжевато-серой бородой по самые брови. В бороде мигали такие же голубоватые глазки, как у Мяу. С неприязнью поглядывая на юного соплеменника, толмач перевел:
— Мальчик хоча говорить. Мальчик служи стары хозяина, слышал беседа. Беседа два волхва. Один волхва зови Куруя. Друг волхва зови Плеска. Куруя говори: я хожу ломать божница. Плеска говори: зачем. Куруя говори: князя грека манить из деревня Санда прочь. Плеска говори: зачем. Куруя говори: грека из Санда уходи, Чурила в Санда заходи.
— Замечательно, — вздохнул я. — Раньше не мог сказать… Я и сам осознал недавно, что разорение святилища было задумано единственно для выманивания из Санды моего гарнизона.
— Плеска говори: ай хорошо, — продолжал меж тем переводчик. — Тогда Куруя говори Плеска: ты ходи Жиробря. Плеска говори: зачем. Куруя говори: войска встречай. Войска ворота отворяй. Так мальчик говори.
— Это бессмыслица, — вздохнул алыберский царь Леванид и скрестил на груди длинные коричневые руки в золоченых рукавах.
— А по-моему, все понятно: Куруяд послал Плескуна открыть ворота Жиробрега для чужого вторжения, — заметил Каширин. Отбросив ложку, поднялся от стола и отошел к угловой лавке, на которой лежал разобранный разрывчатый лук — склонился, разглядывая.
— Интересно, какая армия имеется в виду, — пробормотал он спустя некоторое время.
— Полагаю: не армия, а бандитское войско княжича Рогволода. — Я нахмурился. — Плескун хотел открыть ворота крепости разбойникам…
— Красивый агрегат, — хмыкнул Данила, осторожно касаясь златых рогов скрамасакса. — Наверное, трудоемкая конструкция?
— Рога красного золота, стянуты жилами сохатого слона, то бишь мамонта, — ответил я, припоминая былинные описания скрамасакса, — тетива в виде косицы из шелковых нитей семи цветов… короче говоря, композитный суперлук с накладными булатными полосами.
— Один скрамасакс стоит больше, чем отряд из сорока наемных самострелыциков, — вздохнул царь Леванид.
— Вот и я думаю… откуда у нищего княжича Рогволода такие бабки? — произнес Данила, глядя в окно. — Может быть… Плескун и дружинник-киллер все-таки работают на другого заказчика? Гораздо более обеспеченного?
— Чурила? — вздрогнул царь Леванид.
— Навряд ли. — Я покачал головой. — Чурила вчера ночью был в моей деревне Санде, а сейчас движется к Властову через Дымное Урочище и Непроходим-лес. Зачем ему Жиробрег? Жиробрег в стороне от маршрута на Властов. Впрочем… скоро все выяснится. Подождем новостей от Кирюши с его гончими.
Я откинулся на узорчатую, одетую рытым бархатом спинку скамьи. На мой взгляд, Плескун все-таки подослан княжичем Рогволодом. Раньше бандит Посвист не мог напасть на Жиробрег, потому что город принадлежал Мстиславу Бисерову. Именно в пользу Бисера обманутый Рогволод отказался от престола, клятвенно обязуясь не искать реванша. Однако сегодня утром все изменилось. Бисер побыл князем Опорьевским и Жиробрегским только одну ночь. Рано поутру Бисер передал бремя власти мне, Лисею Вышградскому. А уж мне-то княжич Рогволод никаких клятв верности не давал — следовательно, можно ожидать нападения.
— Кстати, где Мстислав? Хотелось послушать его мнение…
— Бисеров просил передать, что придет через полтора часика, — улыбнулся Данила. — Он побежал по срочному делу. Кажется… делать педикюр мельничихам.
Под летним дождем девочка играла с медведями. Дождь был мимолетный — светлый и шумящий, как теплый душ. Медведи были черны, всклокочены и слегка поддаты. Белоголовая девочка, очередная Данькина подружка, каталась верхом, визжала и заставляла зверей бороться в охристой, нежной грязи под липами княжьего сада.
Я наблюдал за детскими забавами с висячего крыльца (то есть с балкона) — ажурный навес не вполне защищал от дождевых капель, и я был рад этому. Капли — редкие и крупные, как звоны хрусталя, проносились сверху вниз, пылая в случайных просевах солнца (должна быть радуга, но я не видел). Мне нравился такой дождь, он заставлял цветущую траву отдавать небу свой потаенный, самый искренний запах. Я глядел на вывоженных в грязи медведей, на тонкую черточку дежурного катафракта, застывшего на угловой башне под грибным дождем. Вместо шлема катафракт надел широкополую греческую шляпу и теперь тоже походил на стройный, железный гриб под коричневой шляпкой. Капли падали мимо, мигая на солнце беглым золотом, Я задумался.
Где-то недалеко, всего в сотне верст, на высокой кирпищатой печи в старом, добротном крестьянском доме лежит немощный паралитик Чоботок, который еще не знает, что он — будущий святорусский богатырь Илья Муромец. Такой же вот ласковый, волнующий дождь стучит в крышу избы, и великовозрастный сидень смотрит в мутное мокрое оконце, с трудом повернув бледное бородатое лицо. Его нужно найти, нужно дать ему напиться звенящей муромской воды из гулкого жестяного ведра.
Как полезно знать старые легенды! На поиски будущего богатыря мы могли бы потратить несколько лет… К счастью, я помню былинные координаты тридцатилетнего сидня: «у того ли у города у Мурома, в честном селе Карачарове»… Поэтому мы найдем его быстро. Илья никуда не денется, он прикован к карачаровской печи.
Я слышал, что подданные уже начали величать меня «Лисеем Мудрым». То, что воспринимается ими как мудрость, есть не более чем знание старых легенд плюс немного исторического предвидения. Нет большой мудрости в том, чтобы догадаться: предводителя бандитского племени свистунов-голядей, разбойничающих на прямоезжем тракте Морам — Престол, зовут… разумеется, Соловей. Далее. Нет большого хитроумия в том, чтобы приказать кузнецам плющить кольчужные кольца и наносить на них крестообразные насечки — для вящей жесткости. Такие насечки изобретут в Германии в середине XIII века, и я лишь немного мошенничаю в игре с историей, подбрасывая такую идею славянским кузнецам из века десятого. Да мало ли эдаких хитростей: кольчужные чулки-ноговицы (их придумают только через двести лет в Чернигове); специальные острия-клевцы на секирах, предназначенные для дробления особо толстой брони; круглые щитки-зерцала, прикрепляемые копейщикам прямо на кольчужную грудь (азиатские лучники обычно целятся в корпус)… Все это мы возьмем на вооружение прямо сейчас. Не дожидаясь, пока подобные изобретения сделают соседние воинственные племена.
Главный враг придет с Востока, нужно готовить ему встречу. Я знаю восхитительный рецепт: конница. Бодрящее, остро приправленное угощение для забугорных визитеров. Именно то, что нужно для победы над кочевыми ордами: собственная тяжеловооруженная кавалерия. Посадить всех ушкуйников на конь. Отобрать эти идиотские варяжские топоры, вооружить всех копьями и луками. Плюс конская броня. Всех славянских мальчиков с восьми лет — на курсы верховой езды. Пусть учатся стрелять из лука, не останавливая коня. И чудненько будет, славно.
Лошади… где взять хороших боевых коней? Это действительно проблема. Если не ошибаюсь. Карл Великий (по-местному Краль-Харлеманище) еще в 850 году запретил своим купцам продавать латынских (ледянских) лошадей славянам. Что ж… придется недешево покупать у восточных соседей-недругов их торских жеребцов, сорочинских да тороканских. Ничего, я найду деньги. Нужно лишь крепко, очень крепко подружиться с купцами, ходящими вверх-вниз по Влаге и Керженцу. Купечество — мой главный социальный союзник. Поэтому я так обрадовался, когда первая гостевая братчина (купчина Путезнав со товарищи) все-таки согласилась платить по три гривны с кормы за охрану их тяжело груженных лодий. Этот сервис, предлагаемый коммерсантам, не только направит в мою казну свежий поток серебра — всякий раз, спасая купеческий караван от разбойников, я приобретаю дополнительное очко положительной репутации в народе! А сие, господа, поважнее звонких гривен.
Впрочем, это все мелочи, скучные хозяйственные хлопоты. Главное — Илья Муромец, первый богатырь новой, христианской Руси. Нужно пробудить его к жизни, и — пошло-поехало: звучно грянет новая историческая эпоха. Эра богатырей. Засидевшийся 33-летний мужичок Ильюшка соскочит с печи. Первым делом наведается на делянку к пашущим родителям-крестьянам: повыдергивает с корнем деревья в вековом лесу, освобождая место для пашни. Потом отправится на Святую Гору к престарелому афонскому богатырю Святогору: наберется у него духовного опыта, а заодно и силушки богатырской. Поменявшись со Святогором трехпудовыми нательными крестами, скакнет обратно на Русь — пора, понимаешь, расчистить прямоезжую дорожку для беспроблемного проезда добрых людей из богатырского, изолированного Залесья в изнеженный столичный Престол, страдающий от недостатка свежей богатырской крови. Ну вот. И поедут по этой дороженьке крепкие парни — из провинции в столицу: устраиваться на ратную службу к Великому Князю. Хлынут ко Престолу синеглазые мужички-залешане: Алешка Попович из Ростка-города; суровый безымянный Суздалец из Созидали; будущий столичный боярин, а поначалу просто зорянский паренек Добрыня Никитич. И другие господа с палицами — всего тридцать три джентльмена. Короче говоря, Родине можно будет временно расслабиться и перековать половину мечей на орала — лет на триста, до Батыева нашествия…
Чтобы разбудить Илью, нужно четыре старца, четыре перехожих калики. Плюс четыре священных предмета:
1) меч великого базилевса Константина,
2) азбука Солунских братьев,
3) скипетр и
4) держава свергнутых царьградских владык.
Почти все было готово к началу операции по излечению Ильи Муромца. Старцев-калик уже насчитывалось трое — дедушка Посух, царь Леванид и ваш покорный слуга (на поиски четвертого калики был срочно, сразу после педикюра, направлен Бисер на волшебном летающем сапоге). Священные предметы, казалось, тоже все собраны — и вот: странная новость! Данила Каширин, наш добрый друг из XX века, внезапно проявил характер. Я бы сказал, не с лучшей стороны. Данька объявил, что не намерен предоставлять в общее пользование скипетр и державу, легендарные Стати автократоров Базилики. «Стати нужны мне самому», — глухо сказал Каширин.
Все зрители в шоке, как сказал бы Бисер. Никто не ожидал, что у Данилы могут быть свои планы. Свои виды на царские Стати.
Данила… Странный джентльмен. Он вяло попытался объясниться. Сказал, что у него успел завестись некий настоящий друг, богатырь по имени Потык. Друг попал в неприятное положение: он очарован сильным восточным волшебством. Спасти Потыка могут только царьградские Стати, наделенные чудесной способностью выжигать и нейтрализовывать любое чародейство, даже самое сильное и злобное.
Я не знал, что ответить Даниле. Ведь это он раздобыл Стати. Теоретически, Каширин имел полное право распорядиться ими по своему усмотрению. Честно говоря, если бы вместо Даньки оказался другой человек… я просто повелел бы связать его, отобрать Стати и засадить в каменный погреб на пару месяцев. Увы. В случае с Данилой такой вариант неприменим. Данила был мой друг.
Был… почему я сказал «был»?
Я вздрогнул: дождь уже кончился. Человек шел внизу, под деревьями, осторожно обходя лужи. Это был Каширин. Все-таки необычная одежда: какие-то грязные, желтовато-бурые шкуры поверх жуткой, занозистой и черной кольчуги… На руках — измятые металлические брони, стальные опястья в коротких тупых шипах. И странно смотрятся, контрастируя с прочими деталями имиджа, великолепные серебристые перчатки из тончайшей кольчужки. Я подарил ему эти перчатки. Одна из драгоценных рукавичек, вовремя брошенная Данилой, спасла мою жизнь.
Длинные пряди светлых волос сваливаются на Данькино лицо, закрывая прохладные внимательные глаза, затаенные в густых ресницах. Интересная порода: желтые волосы и — черные ресницы, черные брови, темный налет небритости на жестких щеках. Он подошел под балкон, задрал голову:
— Слушай Алеша. Тут смешная вещь выяснилась… Помнишь, кровь нашли под северной стеной, на берегу рва?
— Ну да. — Я перегнулся через перила. — Кровавый след раненого Плескуна. Я по этому следу гончих послал. Что?
— Ничего особенного. Это не человечья кровь.
— Марсианская, что ли? — Я постарался улыбнуться.
— Не знаю. — Каширин раздраженно махнул рукой. — Сам не видел. А вот Рута видела. Девушка Рута… помнишь, я вас знакомил?
— Ты не знакомил. Рыжеволосая юная леди в кольчуге?
— Именно. Неглупая девочка. Она так переживала за тебя — после покушения. Вот. Не поленилась, сходила и посмотрела на кровь. Да что там… позови, пусть сама расскажет.
Кликнули Руту, девушка прибежала мгновенно. По-прежнему в легкой кольчуге — но видно, что не пацан из младшей дружины: медно-огненные волосы цвета спелого заката развеваются, собранные в жар-птичий хвост! В солнечном свете на эту маленькую головку попросту больно смотреть — а ночью девчонка, наверное, может обходиться без факела… Серо-серебристая фигурка с плазменным хвостом запрыгала между деревьев, стремительно приближаясь.
— Братец, братец! Ты меня кликнул, а вот и я! — Звонко захихикала, с лету сиганула крякнувшему Даньке на шею. Повисла, дергая коленками, мотая огненным хвостом — вдруг… увидела меня на балконе… Замерла… — Ой, братец, там-там, на крылечке… Это кня… князь? Ах, почему ты не упредил меня, братец! — От злости и смущения зарделась так, что видать с высоты второго этажа. Поспешно соскочила с «братца», быстренько оправила подол кольчуги, выхватила из-за пазухи серенький платочек — накинула на голову (словно рдяный фонарь потушили), и слышно, как жарко зашипела:
— Эх, братец, братец! Опростоволосилась из-за тебя… Перед самим князем!
— Данила, дружище… это твоя сестра? — иронично хмыкнул я. Сколько себя помню, Данька считался единственным ребенком в семье Кашириных.
— Угу, — злобно кивнул Данила, — Причем родная.
— Заходите в терем, не толпитесь под балконом! — расхохотался я и примирительно подмигнул Каширину. Вот хитрец! За два дня успел обзавестись родственниками…
Рута очень волновалась и выглядела совсем забавно: стройная, ростом почти с коренастого Данилу, а стесняется, как ребенок. Из-под кольчуги неожиданно, как короткая юбочка, выбивается подол белоснежной рубашки. А на ровных ножках какие-то серые бриджи в обтяжку (точнее, лосиные кожаны, похожие на зауженные мужские порты). На левой коленке аккуратная белая заплаточка. Не девушка, а просто куколка в броне!
Броня, кстати замечу, добротная. И меч у девицы, судя по пустым ножнам, висящим на тугом заду, имеется не маленький. Любопытная у Даньки сестрица.
— Это и есть Рута, моя младшая сестра, — церемонно объявил Данька, когда мы встретились в просторных сенях. Я поклонился и, привычным жестом подхватив белую ручку в тяжелом кольчужном рукаве, потянул ее к губам…
— Ай! — вскрикнула и отдернула руку. — Ай, не надо! Братец, зачем он…
Господи, отскочила как ужаленная! Бедная девочка, я совсем забыл, что у славян не принято…
— Не смейте! Я честная… я честная девица! — залепетала Рута, отшатываясь к стене: я увидел, что ясно-серые глаза наполнились слезами. — Не надо! Я не какая-нибудь дворовая… Я тоже княжна!
— Князь Алеша больше не будет, — поспешно сказал Данька. — Он иноземец и не знает наших обычаев. Не сердись на него, Рута.
— Я не сержусь, — послушно закивала девочка, поправляя платочек над огненной челкой. — Уже совсем не сержусь, честно-честно! Просто чтобы не забывали… Он князь, да и мы не под забралом найдены! Мой батюшка — Всеволод, волен Властовский…
Я вопросительно посмотрел на Даньку.
— Это правда. — Каширин отвел взгляд. — Княжна Рута — дочь князя-изгоя, покойного Всеволода Властовского.
— А ты, стало быть, ее брат… — Я поднял бровь. — Следовательно, ты будешь… княжич Данила Всеволодович Властовский? Я правильно понял?
— Мое настоящее имя — Зверко. — Каширин поднял холодные глаза и уставился прямо мне в переносицу. — А Данила — имя не славянское. Нетрудно догадаться, что это — боевой псевдоним. Для борьбы с коганым подпольем. Понял меня, Алеша?
С трудом подавив улыбку, я вновь поклонился и широким жестом пригласил княжича и княжну Властовских подняться в мою светлую горницу. Когда мы взбирались по скрипучей винтовой лестнице, Каширин слегка задел кольчужным локтем и выразительно посмотрел в глаза. Я пожал плечами, распахнул дверь в горницу:
— Итак, милая княжна Рута, вы утверждаете, что кровь не человеческая?
— Не человечья, совсем-совсем не человечья! — затараторила княжна, размахивая ручками. — Я ходила, я смотрела! Крови много-много и вся черная. Ну, думаю, странно: никто ведь горбунчика не ранил! Я следила, я заметила: все стрелы мимо просвистели.
— Это верно, — заметил Каширин, откидываясь на спинку скамьи.
— Я спрашивал у царя Леванида, — сказал я, указывая Руте на стульчик. — Леванид сообщил, что его арбалетчики подтвердили попадание стрелы в цель.
— Угу — Данила поморщился. — Я тоже опросил арбалетчиков, всех семерых. Горячие горские парни. Каждый клянется, что саморучно всадил самую острую стрелу прямо в задницу проклятого горбуна. Так что считай: в тушке Плескуна, как минимум, семь стрел. Если верить арбалетчикам, бедняга должен был удирать весь истыканный. Как гребаный кактус. Извини, Рута.
— Ничего-ничего, любименький братец.
Она в сотый раз поправила платочек (это надо видеть! скромненький бабий платочек и стальная кольчуга!) — подняла на меня светлые глаза:
— Князь… разреши еще молвить? Вот… Гляди, что я сыскала возле рва… В трех шагах от кровавого пятна, прямо рядышком.
Фу, какая гадость! Я чуть не подскочил на стуле. Юная леди запустила за пазуху тоненькую ручку и вынула (из-за пазухи!!!) что-то омерзительное… Отрезанная голова рыжего петуха! Кусок падали брякнулся на стол, мотнув увядшим розовым гребнем, — и уставился в потолок задумчивым мертвым взглядом…
— Кхм… Данила… Твоя сестра всегда подбирает всякую гадость? — осведомился я, когда дар речи вернулся окончательно.
— Я сама сыскала! — гордо подтвердила сумасшедшая девица, словно это была не петушиная голова, а бриллиантовое кольцо. Или пистолет убийцы с отпечатками пальцев.
— Ты не понял, Алеша, — скучным голосом сказал Каширин. — Голова свежая, отрезана несколько часов назад.
— Да-да, свежая-пресвежая. — Рута возбужденно вскочила со стульчика и снова замахала ручками: — Певунчика зарезали недавно…
— Нынче месяц травокос, — перебил Каширин. — А в травокос славяне кур не режут. Чтобы Хорса не гневить. Значит, петуха зарезали не на жаркое, а с другой целью. Понял?
— Ты хочешь сказать, что кровь — не человечья, а…
— Курья! — выпалила Рута. — Курья кровь разлита возле рва! Я капнула туда змеиста млека, а оно — не вскипело! Я так напужалась!
— Змеиное молоко, то бишь черная ртуть, закипает при смешивании с человеческой кровью, — терпеливо перевел Данька. — Это знает любой волхв-самоучка. У Руты было немного гадючьего молока… славянские воины используют его в качестве сильного яда. Рута плеснула на окровавленную траву, и реакции не произошло. Вот и вся новость. Понимай как знаешь.
— Боюсь, я слишком тупо соображаю, — улыбнулся я. — Похоже на бред. Не хочешь ли ты сказать, что у Плескуна в жилах — петушиная кровь?
— Плескун не был ранен, Алеша, — вздохнул Каширин. — Он только сделал вид .

* * *

СРОЧНОЕ ПОСЛАНИЕ КАТАФРАКТА КИРИЛЛОСА МЕГАЛОСА КНЯЗЮ АЛЕКСИОСУ ГЕУРОНУ
(Немедленно, с голубиной почтой)
Вижу логово зверя. Здесь целая стая. Прошел по следу Горбуна три часа на запад до Ботвинова болота, урочище Жиморосль. Наблюдаю наскоро обустроенный лесной лагерь на полста разбойников вижу часовых, дымы костров, сохнущее белье. Сижу в кустах, как приказано.
Кириллос Мегалос, катафракт

АЛЕКСИОС ГЕУРОН — ДЕСЯТНИКУ ДОРМИОДОНТУ НЕРО
(Срочно)
Двумя дюжинами катафрактов и двумя дюжинами славянских дружинников Жиробрегского гарнизона немедленно выступайте по тропе на запад до Ботвинова болота. Вооружение полное боевое. Задача: уничтожение лагеря лесных разбойников в урочище Жиморосль. Пленных не брать, за исключением главаря ватаги, княжича Рогволода-Посвиста. Горбатого волхва Плескуна живым взять не пытайтесь, уничтожайте в первую очередь. Лагерь не сжигать, дымов и шума не поднимать, трупы закопать в глухом месте леса. Захватить и привести мне разбойничий штандарт в виде девичьей косы.
Удачи вам, десятник.
Подпись: Геурон.

Вот уже восемь минут я старательно успокаивал сердце, Высокий князь не имеет права на раздражение. Между тем недавний разговор с алыберским царем Леванидом едва не вывел из себя. Леванид — я впервые видел горского владыку во гневе — с черным лицом кричал, что не даст мне накрыть разбойничье логово залпом из катапульт. Он кричал, что железные пороки-камнеметы — священное оружие, наш последний довод. Их можно применить только в борьбе с Чурилой. «Ты не смеешь убивать славян, даже разбойников! — хрипел алыберский царь, крюча пальцы в сухие кулаки. — Я стерпел, когда пришлось использовать великое, легендарное орудие моих предков при осаде несчастного городишка Опорья… но боле я терпеть не намерен!» Эти катапульты сотню лет стояли на защите моего израненного народа, они спасали людей, они помогали нам выгадать лишний месяц, лишнюю неделю мира… никогда, покуда жив царь Леванид, они не будут использованы для карательных операций. «Запомни это, юноша! — кричал Леванид. — Запомни навсегда!» Я успокоил его: я запомню. И вышел из горницы, едва не хлопнув дверью. Обойдемся без твоих камнеметов. Я пошлю четыре десятка всадников, они сделают тише и чище.
Тщательно, медленно прикрыв за собой тяжелую дверь, я бросился… нет, не бросился. Просто пошел по рундуку прочь, к выходу в мой любимый сад — и столкнулся с крупной тенью, поджидавшей в черных «челядных» сенях у порога. «Я пришел прощаться, — сказал Данила Каширин. — Я забираю Стати и уезжаю в Калин».
«Тоже замечательно», — спокойно сказал я. И начал уговаривать его остаться. Собственно, только из-за Данилы я не поехал вместе с карательным отрядом десятника Неро на Ботвиново болото. Очень хотелось самому поглядеть на разгром ватаги Посвиста, однако князь Лисей все-таки решил проводить Данилу до пристани. До последней минуты не терял надежды на то, что Каширин одумается.
Мои холопы помогли дотащить какие-то Данькины мешки. Поразительно! Оказывается, Каширин на собственные деньги купил ладью (!) и даже нанял гребцов! Небольшой, но крепкий кораблик поджидал у оживленного гостиного причала. Данькина ладья выглядела скромно: не расписана узорами, на носу не намалеваны «соколиные очи», как на лодьях богатых купцов. Однако я заметил, что парус — новый, добротный. Борта высокие, чуть ниже ватерлинии железные шипы понаделаны — против абордажных лодок… Молодец Данька. Хорошо подготовился к путешествию по суровой реке Влаге.
Мы шли по деревянным мостам к ладье, и с каждым шагом я говорил все громче. Я убеждал Каширина, что хорошо знаком с легендой о его приятеле Михайло Потыке. Действительно, вступив в брак с калинской царевной, легендарный Потык попал под древнее тороканское заклятье, согласно которому в случае смерти жены ее супруг отправляется на три года в подземный склеп — вместе с мертвым телом. Так вот, настаивал я, согласно былине, никто не может выручить Потыка. Только он сам способен решить проблему…
— Былины врут, — отвечал Данила, грохоча сапогами по мосткам. — Потык в забытьи, он слаб. Торокане сгноят его в склепе.
— В конце концов, Данила… Ты можешь уезжать, но — оставь волшебные Стати! Они нужны нам, чтобы найти Муромца. Если говорить совсем откровенно… Императорские Стати тебе не принадлежат. Они принадлежат царям Базилики. Скипетр и держава — не просто артефакт, наделенный могучей силой, нейтрализующей любую магию. Это — священная греческая реликвия… Подумай, есть ли у тебя моральное право…
— Мне плевать, чья реликвия. Потык — мой брат. Его надо спасти.
— Брат?! Еще один родственник?
Данила остановился, уронил мешок — повернулся, скрестил руки на груди:
— Объясняю подробно. У покойного князя Всеволода было два сына и дочь. Потык, Зверко и Рута-младеница. Потык попал в беду. Зверко и Рута собираются его вызволить. Все очень просто, Алеша.
Я сделал шаг, жестко взял его за плечо:
— Послушай, Данила… Ты можешь врать кому угодно, только не мне. Я знаю тебя не первый год. Когда ты успел заделаться сыном князя Всеволода?
Данила поднял бровь и холодно улыбнулся:
— Когда ты успел заделаться греком, Алеша?
— Братец, братец! — зазвенел веселый голосок, и легкие ножки, высокие сапожки застучали по сходням. — А я тебя жду-дожидаю на ладье! Я все-все приготовила, гребцы уж на веслицах! Ах… князь Лисей…
Я обернулся: странная девушка Рута замерла на середине скрипучего мостика, перекинутого с пристани на гуляющий лодейный борт. Серо-голубые глазки испуганно расширились — опять она полезла за пазуху за грубым шерстяным платочком…
— Уберите платок, княжна. У вас очень красивые волосы, — улыбнулся я. Девушка появилась очень кстати: наш разговор с Кашириным входил в напряженную фазу. Две ссоры с близкими друзьями — слишком много для одного дня. Даже в Игре.
Рута радостно зарделась, спрятала платочек и спрыгнула с мостика на пристань:
— Ах, княже Лисей… Ах, почему ты не хочешь ехать с нами! — Она подошла и умоляюще заглянула в глаза.
— Князь Алеша не может ехать, — сухо сказал Каширин. — Я уже объяснил тебе, Рута. У него важные дела здесь, в Жиробреге.
Он подхватил мешок и полез вверх по сходням. На фоне ясного солнечного неба Данила превратился в темный плечистый контур, тяжко карабкающийся на борт. Бух, бух — спрыгнул с борта на палубу, скрылся из виду.
Рута быстро огляделась по сторонам — и потупилась. Мы остались вдвоем. Даже холопы успели перетаскать все мешки с корзинами и теперь отдыхали вдали на травке.
— Напрасно вы уезжаете, — сказал я, с вежливой улыбкой разглядывая Руту. — Я буду скучать. Попроси брата, чтобы он передумал.
— Ах, милый князь! Ты правда будешь скучать? — Рута подскочила, хотела ухватить за рукав, но опомнилась и отдернула ручку. — Милый-премилый князь, мы скоро вернемся! Мы быстренько, туда-назад и пресразу вернемся!
Верится с трудом. До Калина плыть по Влаге не менее двух дней… На реке бесчинствует разбойничья ватага Зломы и Стыри, но это далеко не самая страшная часть путешествия. Угроза воровского налета — смешное ничто по сравнению с опасностями, поджидающими в самой тороканской столице.
— Ты правда будешь скучать? — переспросила рыжая Рута, серьезно нахмурив тонкие брови.
— Угу, — сказал я задумчиво. Я разглядывал тонкую ленточку, вплетенную в ржано-золотые волосы княжны. Ленточка охватывала высокий загорелый лоб и вилась над маленькими ушами, теряясь расшитыми концами в тугом пламени тщательно заплетенных косичек, уложенных вкруг головы. Только теперь я осознал, что Рута изменила прическу. Вместо агрессивного, огненного хвоста — нечто аристократическое, хитрая корзинка, свитая из множества маленьких медных косиц. Когда она успела их заплести?
— Красивая прическа, княжна, — пробормотал я, продолжая изучать вышивку на тесемке: пляшущие русалки, попарно чередующиеся с крылатым медведем, племенным знаком сребрян. Непростая вышивка: насколько я помню, одежду с изображениями русалок в языческой Руси имели право носить только представители княжеского рода… А тут еще племенной символ! Кажется, Рута — и впрямь настоящая дочь Всеволода Властовского!
— Я тоже княжна, — тихо сказала Рута, поймав мой взгляд. Осторожно ткнула пальчиком в тесемку на лбу. — Я высокородная княжна Властовская, вот. Честно-пречестно. Просто у меня батюшку изгнали и вотчину забрали.
— Ничего… вернем тебе вотчину, — куртуазно улыбнулся я.
— Правда?! — Рута подпрыгнула и захлопала в ладошки: — Я буду спать на соболях, правда? Буду меды распивать? Ах, как чудесненько, милый князь! Я буду настоящая княжна! У меня будет тонкая белая рубашечка, и зернистый опашень, и перстеньки на всех пальцах, правда?
— Обещаю тебе, — улыбнулся я. Открыл рот, чтобы сказать еще…
Не успел… Она вдруг привстала на цыпочках и поцеловала… точнее, смешно чмокнула влажными губками куда-то в нос.
— Ты миленький, князь Лисей.
Я немного растерялся. И почти не расслышал, как она прошептала:
— Ты… дашь мне свои кольчужинки?
— Все, что пожелаешь, княжна, — машинально пробормотал я. В тот миг я не понял, почему она так покраснела. У настоящих, природных княжен очень тонкая кожа, поэтому они склонны краснеть чуть не по любому поводу. Однако в этот раз Рута раскраснелась особенно густо и как-то мучительно: я заметил, что в серых глазках снова блеснули слезы.
— Ты правда… милый князь, ты правда подаришь мне дюжину колец из твоей кольчуги?
— Двенадцать колец? В смысле… на память? — удивился я. Видимо, какая-то неизвестная мне традиция. — Да-да, конечно…
Я закатал роскошную рубаху на руке и обнажил кованое опястье, придерживавшее стальной рукав кольчуги. М-да… Кажется, я уже говорил, что кольчуга была старая, слегка тронутая ржавчиной — по подолу, и не только. Впрочем, Рута не обратила на ржавчину никакого внимания. В узкой ручке блеснул кинжал (я вздрогнул) — поддев тонким лезвием, она быстренько разогнула распаявшееся колечко с краю, отцепила в подставленную розовую ладонь…
— Княжна, я прошу вас: уговорите Данилу отложить путешествие хотя бы на неделю!
— На недельку никак нельзя, — затараторила Рута, деловито орудуя кинжалом. — Мы лучше прямо теперь съездим в Калин, и сразу назад. Мы скоро-скоренько, вот увидишь! Даже соскучиться не успеешь, миленький князь…
Наконец, стиснув в ладошке двенадцать ржавых колец, спрятала кинжал.
— Рута! Что там возишься! — раздался спокойный голос Каширина: крепкий силуэт снова воздвигся над бортом.
— Мы прощаемся, — сказал я.
— Братец, братец! Я просила у миленького князя кольчужинки, и он мне дал! — гордо объявила Рута, едва не подпрыгивая от счастья.
— Ну и что? — Данила уставился не моргая.
— Как что, братец… — Княжна потупилась. — Я их взяла…
Даже я, великий знаток древних обычаев, не угадал тогда истинного смысла своего необычного подарка княжне Руте. А Каширин просто пожал плечами:
— Я очень рад за тебя. Рута. А теперь забирайся на борт: мы отчаливаем. — Он задрал голову, ветер разметал серо-желтые волосы. — Прощай, князь Алеша. Даст Бог, еще свидимся.
Рута послушно взбежала по мосткам на борт. Я оттолкнул холопа, пытавшегося убрать сходню:
— Последний раз прошу: не уезжай. Данила, не обижайся… ты не прав. Ради решения личных проблем ты мешаешь успеху нашего общего большого дела…
— Хватит! — Каширин раздраженно хрястнул по дубовому борту ребром руки в кольчужной перчатке, — Не надо меня лечить. Плевать я хотел на звучные большие дела, если ради них надо жертвовать жизнью близкого человека. Понял меня, Алеша? Бывай.
Обернулся и отошел от борта. Весла опустились в зеленую воду, распугивая уток: ладья затрещала и тронулась. Грузно отвалила от причала и скоро пошла вниз по большому влажскому течению. Вскоре я уже едва различал пузатый силуэт корабля под приспущенным парусом — но я хорошо видел, что с кормы кто-то прощально машет платком. Я догадывался, что это не Данила.
Вздохнув, я прислонился к теплым сосновым перильцам. Задумался, подставляя холодное лицо солнцу — сквозь ресницы глядя, как играет, блистая зеленым золотом, прозрачная река. Впрочем… я поторопился. Безусловно, в Х веке речная вода должна быть  кристально-прозрачной и свежей — однако на самом деле… ржавая муть и гнилой мусор широкими пятнами сдвигались вниз по течению! Я удивленно поднял брови. Какие-то переломанные ветки, переплетенные веревками жерди… а вот и толстые бревна пошли… откуда вся эта дрянь?
Холопы оживились: повскакивали с травки, полезли в лодочки: вооружившись баграми, кинулись вылавливать дрова. Какие толстые лесины! Десятки, сотни свежерубленых сосновых бревен валили по течению, сталкиваясь и утопая в гнилой пене… Гремящая лавина леса сплавлялась по Влаге, густо вываливая из-за острова. Народ на пристани оторопел, все смотрели на реку. Может быть, наводнение в верховьях? Или караван кораблей потерпел крушение?
Казалось, что река стонет.
Лютый морозец тихо прогулялся по спине. Я вспомнил:

…Не гляди-тко на меня, на матушку быстру реку:
Я ведь матушка-река из силы повыбилась.
Ведь стоит-то за мной, за матушкой быстрой рекой,
Стоит силушка поганая да триста человек;
Как ввечеру-то они да все мосты мостят,
Все мосты мостят, мосты калиновы:
Все хотят чрез меня на берег перебратися.
Они вечером мостят — я ночью все у них повырою.
Помутилась я, матушка быстра река,
Помутилась я, вся избилася…

По реке плыли обломки вражеской переправы. Чья-то армия пыталась форсировать Влагу совсем недалеко отсюда, чуть выше по течению.
Так, спокойно. Я уже догадался. Быстрее в крепость — надо что-то делать, спасать положение. Это, конечно, Чурила. Точнее, не сам мерзавец, а его войско. Все по-писаному, как поется в былинах: в один день с Востока, из-за гор Вельей Челюсти на Русь через Влагу-реку перейдут три армии.

Тут незнаемы люди появилися:
А первое войско их за сто человек,
А другое войско есть за триста человек,
А третье войско за пять сот.
Жеребцы под ними сорочински,
Кафтанцы на них камчатны,
Золоты колпаки да черны плащи.
А идут войски незнаемы, да песни поют,
Песни поют да трубы трубят,
Трубы трубят, в набаты бьют.
Они соболи, куницы повыловили,
Туры-олени все выстрелили,
Добрых людей избили-изранили,
Детей да жен осиротили,
Теремы-домы все повыжгли.

Господи, есть же былина, специально посвященная теме Чурилина нашествия! Там ведь все черным по белому… Ну как, как можно забывать такие вещи? Я полный идиот, джентльмены. Где мое хваленое историческое предвидение? Где мои сорок дружинников, посланные неведомо куда на Ботвиново болото — вместо того, чтобы остаться здесь, в крепости, и готовиться к осаде?!
Так. Быстрее припоминаем былинные детали. Три войска, точно помню, что три. Первая, наименьшая армия (100 тяжеловооруженных конных лучников) направлена, если не изменяет память, севернее наших земель, на город Ростко. Третья, самая крупная (500 всадников) пройдет значительно южнее — на осаду Зоряни. А вот второе войско, состоящее из трехсот бронированных всадников, не считая мелкой визгливой шантрапы… оно-то, видимо, и нацелено строго посередке, между Ростко и Зорянью. То есть — против меня. В настоящий момент форсирует Влагу и через пару часов будет в окрестностях Жиробрега.
Это, бесспорно, катастрофа.
Мудрый, драгоценный царь Леванид! Какое счастье, что ты не позволил мне увести из города катапульты! Однако даже катапульты едва ли спасут. Гарнизон Жиробрега теперь состоит… смешно сказать: из резервного десятка катафрактов, семи алыберских арбалетчиков и сотни пеших славянских ушкуйников. Просто замечательно. Против трехсот тяжеловооруженных лучников на бронированных конях. Высота крепостной стены всего пятнадцать локтей, ров не успели углубить и расширить.
Нас раздавят, как поганых французов под Березиной.
Я бежал вверх по тропинке, я спешил в крепость и повторял про себя: раздавят. Как поганых французов. Ах, как красиво меня обхитрили. Ах, как изящно выманили армию из города. Уже второй раз! Вначале я оголил Санду. Теперь оголил Жиробрег. Мне бы не князем быть, а кондитером.

* * *

АЛЕКСИОС ГЕУРОН — ДЕСЯТНИКУ ДОРМИОДОНТУ НЕРО
(Срочно, с нарочным пословным человеком)
Немедля поворачивайте назад на Жиробрег. Мы под угрозой осады. Примерная численность противной армии — 300 бронированных конных лучников. Попытайтесь деблокировать город или, в случае неудачи, пробивайтесь к северной башне, мы откроем вам ворота.
Подпись: Геурон.

На сторожевых башнях-торанях колотили в железо, площадь возмущенно ревела, и говорить было трудно. Когда я послал людей поджигать мосты через крепостной ров, ропот усилился: кто-то уж осмелился свистеть, здесь и там разгневанные старики начали потрясать суковатыми посохами: «Из ума выходит новый князь! В набаты бьет, а ворога не видно!»
«Будет вам ворог, дождетесь еще». — Скрипнув зубами, я дал коню шпоры — торский жеребец прыгнул в центр круга, очищенного посадниковыми людьми на людной рыночной площади. Сам Босята недоуменно пожимал плечами у меня за спиной: сколько переполоху на пустом месте! Скот велено загонять в крепость! Мосты жечь! Народ к орудьям поднимать… А где неприятели-то? Небось тешится-упражняется новый князь… проверку вздумал учинить на иноземный манер…
— Люди Жиробрега! — заорал я по-славянски, прыгая на танцующем жеребце. Шум заметно приумолк, но в задних рядах по-прежнему раздраженно свистят и напирают, размахивают шапками: «Не дадим мосты жигать… Не любо…»
— Люди Жиробрега! Вражья сила! Подступает ко граду! — выкрикивал я, увиваясь на вороном торке. — Всем! Брать оружие! Брать пищу-храну! Идти в крепость! Немедля!
Нет, они не верят мне, эти славянские идиоты. Им неохота средь бела дня оставлять работу, кидать без присмотра товар на рынке и лодьи в пристани. «Что за глупости… откуда ворогу взятися… — раздраженно гудит толпа. — Не любо… Не пойдем…» Я замечаю: мои телохранители начинают нервничать. «Неладно дело, князь, — шепчет катафракт Спиридон. — Варвары выходят из-под контроля»…
— Откуда весть, что ворог подступает?! — выкрикивает кто-то из первого ряда. Я злобно обернулся — заметить не успел; но тут же сбоку подхватывают: «Никто не видал! Никто не слыхал! Кому про вражину известно?!»
— Мне известно! — рявкнул я, привставая на стременах, Толпа отшатнулась, но тут же опять придвинулась, загудела:
«Кто весть прислал… Кто поведал…»
Я раздумывал всего секунду. Потом тряхнул головой: была не была.
— Влага-матушка поведала!
Шум прекратился, словно где-то за кадром у звукооператора сорвали рубильник. Лица в первом ряду побелели и вытянулись, скользким ветерком покатился шепот: «Влага… река-матушка? Сказала? Разве князь вещий говорит со Влагою?»
— Вы, славяне, похваляетесь дружбою со своими реками! А говорить с ними не умеете! Языка речного не понимаете! — закричал я, не давая толпе опомниться. — Я пришел из другой земли. Однако Влага-матушка открыла мне сердце. Она сказала: жди ворога! Жди поганую силу в триста всадников! Поэтому я говорю вам: слушайте Влагу-матушку! Бросайте домы свои, берите оружие!
Звуки над площадью сгустились, толпа напряглась.
— Ты! Тебя как звать? — крикнул я, тыкая кольчужным перстом в ближайшего белобрысого парня с коробкой леденцов на груди.
— Мя… Мякита, — пробормотал коробейник.
— Где твое оружие, Мякита?! Бери топор и вставай на стену! Ты тоже, почтенный отче! И ты, добрый молодец! Люди Жиробрега! — Я откинулся в седле, кратко оскалился в улыбке и выдернул из ножен узкий блистающий меч. — Повелеваю вам: покоритесь! Я многому научился в заморских краях! Мне знакома нездешняя мудрость, мне сведомы звоны звезд и шорохи трав! Через краткое время вы увидите под стенами своего города чуждое войско. Я вам предрекаю! Каждый, кто не поверил теперь, вскоре заплатит за неверие… кровью!
Я резко обернул жеребца и, махнув телохранителям рукавицей, галопом помчался к крепости. Не оглядываясь. Железной, кольчужной спиной я чувствовал: притихшая славянская толпа, вздыхая и покряхтывая, тронулась за мною следом.

* * *

ДЕСЯТНИК НЕРО — АЛЕКСИОСУ ГЕУРОНУ
(Срочно, с голубиной почтой)
Спешно движемся на Жиробрег. Будем у вас через три часа. Высокий князь, чeлoвeк с твоим письмом прискакал, когда мы уже начали атаку на лагерь лесных разбойников. К сожалению, лагерь оказался фальшивым. В шалашах никого нет. Меж хижин расставлены чучела в кольчугах. Пойманы четверо невменяемых мохлютов, переодетых в славянские одежды и сознавшихся, что некий горбун щедро заплатил им, чтобы они подкладывали дрова в костры.
Волхв Плескун не обнаружен.
Постарайтесь продержаться три часа, высокий князь! Мы вас вызволим.
Подпись: Неро.

Рослый белобородый старик в блестящем шлеме, уронив секиру, перегнулся через частокол жиробрегской стены и сдавленно кашлял, закрывая лицо от позора. Многих некрещеных славян жестоко тошнило: в небе над городом вот уже полчаса стояло звенящее зловоние. Вражеской армии еще не видно, но бурый фронт пыли уже показался на горизонте, и отдаленное громыхание шаманских тамтамов успело распугать веселых птиц, и сухой ветер, ненавидя себя за предательство, принес на сильных крыльях неведомые заклинания и порчи, замешанные на плотном запахе кобыльей мочи, на мерзости обезьяньего пота. Восточное воинство надвигалось не быстро, но основательно.
Немногочисленные мои греки жались к хоругвям, молчаливо обмениваясь неспокойными взглядами, мерцавшими в тесных прорезях золоченых шлемов. Крещеным катафрактам и алыберским стрелкам все-таки легче вынести ужас, вокнязившийся в воздухе — эту вонь, вмиг перелавливающую горло. Впрочем, даже у меня гудело в голове от свербящего уныния пока еще далеких боевых труб вражеского войска. А еще хуже — проклятые тамтамы. Я знаю: это огромные барабанабаты, кожаные пузыри, натянутые меж двух лошадей. Только они могут издавать столь чудовищные звуки… каждый удар — словно лопается чья-то утроба…
Ничего, зато нам было весело. Внутри моя крепость напоминала сумасшедший балаган. Я не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего всякий раз, когда по гребню крепостного забрала пробегала, пыхтя и тряся бюстом под кольчугой, очередная ряженая девка с дурацкими черными усиками, нарисованными сажей. Ряженые бабы были повсюду: на башнях-торанях, на бастионах, во дворе… Поначалу их даже веселило происходящее: в кои-то веки удалось примерить мужской доспех! Гля, Цыпунька, я нынча тож богатырка-поляница! Переодеваясь в кольчуги и шлемы (как я уже заметил, доспехов в Жиробреге было куда больше, чем воинов), бабы хихикали и толкали друг друга, гордо надували щеки, расхаживая с холостыми ножнами… Стоит ли говорить, что подобный бардак ничуть не прибавил боевого духа немногочисленным воинам-мужчинам. Впрочем… мужчины не спасут Жиробрег. Как ни странно звучит — теперь вся надежда на этих вот дурочек в кольчугах…
В свое время Плескун надоумил Рогволодовых дружинников переодеться в сермяги сиволапых ополченцев, и это стоило жизни паре моих катафрактов. Что ж… я сделаю наоборот: переодену крестьян в дружинников.
Искренне ненавидя себя за то, что я делаю, я все-таки приказал поставить вдоль стены соломенные чучела, обрядив их в самые лучшие, блестящие доспехи. Бабам отдан приказ бегать взад-вперед по укреплениям, изображая оборонную активность многочисленного гарнизона… Бред. Я понимаю, это — глупость. Однако… если мой фокус все-таки сработает, о нем будут вспоминать как о гениальной военной хитрости. А если не сработает — что ж… в этом случае свидетели моего стратегического идиотизма все равно не останутся в живых. И никому не расскажут.
Главное — наглухо закрыть все выходы из кремля. Чтобы ни одна сволочь не просочилась наружу и не донесла врагу о наших идиотских хитростях. Впрочем… на этот счет можно не волноваться. Как только бурое облако взмученной пыли перекрыло южную часть горизонта, во всем Жиробреге не осталось, пожалуй, ни одного человека, который захотел бы покинуть пределы крепости… Переодетые бабы перестали хихихать; катафракты, напротив, как-то повеселели: один за другим спускались со стены, уходили исповедоваться в подклеть к старику Посуху. Возвращались скорым шагом, на ходу надевая шлемы, подтягивая ремни.
Наконец накатило. Пыль скачком придвинулась, воздух между башен потемнел; трубное уныние возвысилось до рева — и все увидели, как в ужасе зашевелилась трава… Господи! Будто темные крысы с визгом вспороли луговую зелень на дальнем берегу Керженца, приближаясь к Жиробрегу — сотнями, мелкими тысячами замелькали в побуревшей траве, прыгая через кочки, поднимая хвосты желтого дыма. Так-так, началось: вот замелькали в пыли первые хвостатые, гривастые тени, колко замигали искры дорогих металлов: визгливая россыпь суетливых всадников соткалась из загустевающей вони — сухо затрещал чужой, нечеловеческий хохот, закашляли шаманские трещотки… Потрясая бунчуками, вынеслись разведчики и волхвы, прокладывающие дорогу: замахали в нашу сторону по сохами и гремушками, похожими на окаменелые осиные гнезда… зловоние усилилось, отдаваясь пульсирующим звоном в ушах.
…А вот и основные силы. Необоримо и медленно из бурого облака выкатились мутные железные цепи, синхронно подергивающиеся в тяжком галопе. Даже блики не ложатся на эту грязную сталь, даже ветер не в силах пошевелить черный волос на пыльном бунчуке — размеренно и слепо движутся вверх-вниз бронированные лошадиные головы в костяных забралах, сплошной частокол толстых коленчатых поршней подминает под себя онемевшую от ужаса землю. Красиво колеблются мертвые волосы, выбиваясь из-под пасмурно-золоченых шлемов, тяжко стоят в воздухе, почти не шевелясь, фиолетово-черные раздутые плащи. Триста громыхающих, пожизненно окованных яровийских коней; триста деревянных седел — высоких и грозных, как княжеские троны. Три сотни тяжелых копейных клювов, выжидательно и алчно склоненных параллельно чужой земле. Что-то еще колко-золотисто поблескивает сквозь пыль? Ах, ну конечно… Триста восхитительных, дорогостоящих скрамасаксов привешены сзади к седлам…
Вот она, загадочная звездная гвардия столь ненавистной мне Внутренней Монголии. Много раз я читал, слышал, думал о них, и вот — дождался: малый тумен унгуннов разворачивается для атаки на крошечную деревянную крепость, которую я пытаюсь оборонять. Точнее, делаю вид…
Разумеется, отряд Дормиодонта Неро не успеет к нам на выручку. Скорее всего, они подоспеют часа через полтора. Что ж… по крайней мере предадут наши тела обгоревшей земле.
Я думаю, унгунны просто не заметят. Не заметят, что под копытами некоторое время существовал и даже пытался сражаться русский город Жиробрег. Видимо, это и есть конец моей Игры, дамы и господа. Остается лишь позаботиться о том, чтобы трагический финал был по возможности благородным и не слишком жутким.
— Слава Богу, — сказал царь Леванид. — Они  испугались.
— Что? — Я обернулся; увидел Леванида будто в легком огне — он стоял предо мной, облаченный в дедовские, архаичные и очень красивые бронзовые доспехи. Впрочем, сияние исходило не от доспехов. На бронзовой груди алыберского самодержца яростно пылала, переливая жидкое золото по тугим звеньям, заветная цепь перехожего калики.
— Я сказал: они  испугались, — глухо рассмеялся голос его величества из-под древнего шлема с тигровой шкурой вместо кольчужных барм. — За долгие годы я изучил их повадки. Теперь я вижу: они  в замешательстве. Вот увидишь, юноша! Они  повернут мимо крепости.
Леванид, как обычно, сказал правду.
Впоследствии перегорело много споров о том, что именно напугало чудовищную армию Чурилы, ведомую опытнейшим военачальником Кумбал-ханом. До сих пор неизвестно: спас ли нас шутовской маскарад с чучелами? Или предупредительный залп алыберских катапульт, демонстративно отправивший на тот берег Керженца двадцать гигантских валунов одновременно и — мгновенно вырывший на глазах у противника широкий котлован на подступах к крепости? А может быть — уверенный свет золотой цепи царя Леванида и его молитва?
Не знаю. Признаться, я не думал об этом, с плохо скрываемым восторгом наблюдая, как тумен Кумбал-хана, обойдя нетронутый Жиробрег с юга, не снижая скорости, удаляется дальше на Запад, в глубь Залесья — на Глыбозеро и Властов. Вокруг усатые бабы в кольчугах восторженно висли друг другу на шеи, а я глядел, как бурый ураган вражьего нашествия уходит прочь, за Бобровый лес, оставляя после себя широкую полосу дымящейся черной земли — глядел и думал: а ведь это победа. Именно после героической «обороны» Жиробрега славяне перестали величать меня «Лисеем Мудрым». За умение общаться с реками и отгонять от города вражьи полчища стожаричи пожаловали вашего покорного слугу гораздо более серьезным прозвищем — Вещий.
Потому что, согласно былине, армии Чурилы уничтожали все  на своем пути. А Вещий Лисей добился невозможного: выпросил у судьбы важное исключение — для себя и своего княжества.
В тылу у Чурилы остался по крайней мере один непокоренный русский город.

* * *

КНЯЗЬ ВЕЛЕДАР ЗОРЯНСКИЙ — КНЯЗЮ ВЫШГРАДСКОМУ СЛОВО
(Срочно, с голубиной вестью)
Радуйся, честный князь Лисей. Да хранит Мокошь твою вотчину от глада и мора. Я сам осаждаем внезапно незнаемой силой за пять сот всадники. Коли ищеши себе славы и не отвергнешь дружества моего, зову тебя: возьми греки свои и приди скоро. Помоги одолеть погань степну. Кланяюсь тебе поясно.
Подпись: Веледар.

ПОСАДНИК ТЯГОТА — РАДУЙСЯ, КНЯЗЬ ЛИСЕЙ ГРЕЦКИЙ
(Срочно, с голубиной вестью)
Челом бью тебе, светлый княже Лисеюшка Вещий, помоги нам льудем Ростка-города. Поутру напал на нас поганый Курган-хан со поганою сотнею всадники и град наш люто осаждает. Гостинец у нас старован, твердыни поломаны, а гриди наши слабы. До Властова далеко, а ты соседушка наш любезный, помоги наскоро, молим тебя слезно. Коли есть пошли дружину, а коли нет, хотя бы ушкуи направь по Керженцу. Не дай погибнуть, батюшка!
Да подаст тебе Стожар крепость войну и твердость судну.
Подпись: боярин Тяготка, посадник Ростка-города

СТАРОМИР ГЛЫБОЗЕРСКИЙ — ЛИСЕЮ ГРЕЦКОМУ СЛОВО
Иду на ты.
Подпись: князь Старомир.

Послание моего западного соседа, уважаемого дедушки Старомира, мягко говоря, выделялось из общего потока просительной корреспонденции. Все вокруг переполошились и вымаливали помощь — оно и понятно: славянское Залесье (сразу несколько удельных княжеств) в одночасье оказалось под угрозой вражьего нашествия. Ветхий город Ростко едва ли выстоит под натиском северной армии Чурилы. А вот процветающая Зорянь с ее гарнизоном в сто дружинников и три тысячи пешцов вполне способна выдержать несколько дней в осаде южной дивизии противника. Это чувствуется и по тону письма: Веледар просит о помощи вовсе не так униженно, как несчастный ростокский посадник Тягота…
А вот Старомир Глыбозерский меня не порадовал. На его месте я как раз попросил бы содействия. Очевидно, что древнее городище Глыбозеро на берегу одноименного озера — следующая цель армии «Центр». Кумбал-хан и его триста унгуннов сравняют тамошнюю крепость с прибрежным песком. Печальный парадокс: именно глыбозерцам, рассуждая теоретически, я способен помочь. Мы могли бы выступить вслед за унгуннами, настигнуть их на подступах к Глыбозеру и — ударить сволочам в спину из камнеметов…
Однако волос в бороде Старомира долог, да ум короток. Вместо помощи соседушка изящно-лаконично объявляет мне войну. Я навел справки: накануне ночью неведомые злоумышленники подожгли княжий терем Старомира в его столице. Подожгли качественно: хоромы сгорели дотла, серебряная казна сплавилась в комок, в огне погибли любимые наложницы (князю за 60 лет, но он бодр душой и телом). Любопытная деталь: ускользая от преследования, поджигатели обронили… что бы вы думали? Золоченый греческий шлем.
К сожалению, князь Старомир не знает, что этот шлем был украден у моего глупого катафрактика Кирюши Мегалоса. Теперь разгневанный дедушка намерен отомстить подлому иноземцу, провокатору Лисею. Я так понимаю: небольшая, но крепкая дружина глыбозерских ветеранов уже движется на мою прежнюю столицу — городок Вышград.
Подвожу итоги. Старомир копирует мои ошибки: он поддается на провокацию и оголяет свой главный град Глыбозеро. Просто удивительно, насколько однообразны приемы чурильского жреца Плескуна! Меня он «купил» возможностью легко разгромить разбойников. А Старомира насадил на крючок мщения. Разумеется, это горбун выкрал греческий шлем и подкинул его на пепелище…
Я вздохнул, принял у сенной девушки бересту и тщательно нацарапал (кое-как научился писать славянскими крюками):

ЛИСЕЙ ВЕЩИЙ — СТАРОМИРУ ГЛЫБОЗЕРСКОМУ СЛОВО
(С пословным человеком, коему плачено вполдороги две куны)
Любезный сосед!
Сообщаю тебе, что по моим землям недавно прошло могучее вражеское войско число м за триста тяжкобронных всадников. Воевода их есть Кумбал-хан, а стяги суть Чурилы сына Пленкова внука Свароженина. Остановить поганых я не успел. Вражье войско ушло далее на Упадок, к межам твоего княжества. Предлагаю тебе мир против поганых, а что я терем твой пожег, то есть ложный злоумысел коварного Плескуна, в чем имею доказания.
Подпись: Лисей.

Перечитал грамотку и улыбнулся. Потом взял еще одну чистую берестушку и написал другое послание, на этот раз по-гречески:

АЛЕКСИОС ГЕУРОН — ДЕСЯТНИКУ НЕРО
(Секретно, с вооруженным катафрактом)
Вражеское войско прошло мимо Жиробрега, не осадив его. По краю Бобрового леса неприятель ушел по направлению на Стожарову Хату и далее на Глыбозеро. Приказываю: выходите на след чуждом армии и двигайтесь позади нее на безопасном расстоянии. Ни в коем случае не приближаться, тем более запрещаю вступать в бой! Ждите нас. Я беру катапульты и тоже выступаю по нenpиятeльcкoмy следу. Место встречи — село Стожаровa Хата, К вашему приходу оно, скорее всего, уже будет сожжено противником. Постарайтесь оказать помощь выжившим жителям и ждите нас.

Царь Леванид, слегка нетрезвый после нашего удачного избавления от потенциальной осады, подошел и легко ударил по плечу:
— Ах, дорогой князь! Почему не пьешь моего вина?!
Расхохотался, приобнял свободной рукой и заглянул через плечо в бересту.
— Послушай князь… — пробормотал он через минуту и убрал руку. — Что ты делаешь опять? Я ничего не понимаю: ты хочешь брать катапульты и пойти на Стожарову Хату?
— Именно так, ваше величество.
— Но… Стожарова Хата находится во владениях нашего соседа Старомира! Разве ты хочешь вторгнуться в пределы Глыбозерского княжества?
— Боюсь, что Глыбозерского княжества более не существует, — с грустной улыбкой сказал я. — Поднимайте своих алыберов, ваше величество. Мы выступаем в погоню за Чурилиной армией.
Леванид не умел возразить: на этот раз мы действительно выступали не против братьев славян, а против Чурилы. Поэтому царь отдал своим алыберам приказ готовить жуткие метательные механизмы к марш-броску. Помимо катапульт я решил взять с собой всех, кто умеет держать оружие — не только резервный десяток катафрактов, не только алыберских арбалетчиков, но и… славянских лапотников, пеших ратников жиробрегского гарнизона. Когда они выстроились передо мною в ряд, я заскучал: раздраженно прошелся вдоль рыгающего, урчащего ряда выпяченных кольчужных животов… покосился на истрепанные лапти, разномастные бороды и тяжеленные топоры… Как я ненавижу эти топоры! Как я ненавижу эти лапти! Они так медленно двигаются, они будут тормозить все наше маленькое войско. Даже катапульты передвигаются быстрее, чем пешие ушкуйники, увязающие лаптями в грязи…
И тут я принял важное концептуальное решение — почти гениальное, как выяснилось позже. Я… посадил всех пешцов на конь. Где я нашел пятьдесят боевых лошадей? Могу поделиться ноу-хау: вы приходите в дом богатого купца и забираете всех коней из его конюшни. При этом — принципиально важно! — вы обещаете за каждую лошадь вернуть таких же две (!) сразу после победы над погаными. Своего рода лотерея; точнее — казино со ставками на княжескую армию. Надо сказать, купцы — люди неглупые. Они быстро смекнули, что, предоставляя лошадей в аренду Вещему князю, при небольшом риске получают 100 % лихвы. Через полчаса каждый ушкуйник уже довольно громоздился в седло. Мужички были счастливы: у самих вовек не хватит денег на боевого коня, а тут казенного предоставили!
Разумеется, эти бородачи не смогут сражаться в седле. По крайней мере не будут тормозить передвижение отряда на марш-броске…
Жители Жиробрега весьма перепугались, осознав, что я оставляю город без защитников. Снова на рыночной площади столпились недовольные — правда, шумели потише, чем давеча, а свистеть и вовсе не дерзали. Я выступил и объяснил: бояться нечего. Вражеская армия прошла мимо, а новой волны нашествия не предвидится. «Отчего князь уверен… Откуда ведомо?» — снова застонала толпа. Как им объяснишь, что я попросту знаю былину про Чурилу и помню, что армий у него имелось ровно три, а четвертой — не бывать… Пришлось солгать, что «Влага-матушка поведала». Услышав сие, мгновенно успокоились и разошлись, уважительно поглядывая: «Князь у нас вещий… с реками беседует…»
Пряча улыбку, я отдал команду выступать из города. Отряд выступил около трех часов пополудни.
Мы шли по следу Чурилиной армии, и сбиться с этого следа было невозможно. Изнасилованная земля в испарине холодного пота, жухлая трава под слоем рыхлой желтой пыли… какие-то кротовьи бугры, кочки и неглубокие корявые траншеи повсюду, горы лошадиного помета и — вонь, которая, кажется, липкими мутными полотнищами пузырится в воздухе. Так и шли мы по дымящейся траве около четырех часов — до встречи с катафрактами Дормиодонта Неро, которые поджидали нас на околице Стожаровой Хаты.
Точнее, на околице того, что раньше было Стожаровой Хатой.
Унгунны побывали здесь час назад. Все еще дымилось, трупы не успели остыть. Бледно-желтая стрела, казалось, еще подрагивала в кольчужной груди маленького старичка, лежавшего у промятого забора с палицей в закинутой мертвой руке. Мы разогнали воронов и похоронили тех, кто умер не в огне. Уже выходя из села, на западной околице увидели единственную выжившую бабу — страшная, обожженная, она сидела на дымящемся печном остове. Невдалеке от молчаливой и безумной старухи чернел труп огромного кобеля. Мне сказали, что это местная знахарка Клуха. Несмотря на мой собственный приказ арестовывать всех колдунов, я оставил Клуху в покое. Кажется, она уже никому не опасна.
Еще через час мы прошли сквозь руины Олешья. Я слышал, что раньше посад был окружен земляной насыпью и тройной бревенчатой стеной. Осталась лишь почерневшая насыпь, усеянная жалкими трупиками затоптанных ушкуйников из местного гарнизона. Опять я заметил желтую разрыв-стрелу, точнее обломок. Шальная стрела вонзилась в горячую кузнечную наковальню, торчавшую посреди разваленной сельской кузни — волшебный наконечник жадно впился в железо, вошел на добрых три дюйма. Я обратил внимание, что разрыв-стрелу безуспешно пытались выдернуть, а потом попросту обломили. Любопытно… унгунны не любят оставлять свои волшебные стрелы на поле боя. Только теперь я осознал: после боя они объезжают бранище, вынимая стрелы из трупов. До сих пор нам попалась лишь одна бледно-желтая гнида (в Стожаровой Хате), а ведь насквозь простреленных мертвецов — десятки…
Этих мы не стали хоронить — слишком долго. Не останавливаясь, прошли развалины Олешья и двинулись дальше на упадок. Примерно через час дорога станет шире… в просветах редеющего сосняка мы увидим голубое озерное зеркало и посмотрим, отражаются ли в нем по-прежнему гордые бастионы древнего Глыбозер-града…

* * *

ПОДКОЛЕННОМУ КНЯЗЮ ЛИСЕЮ ГРЕКУ ВЫШГРАДСКОМУ ОТ ВЛАСТОВСКОГО ПОСАЖЕННОГО НАМЕСТНИКА БОЛЯРИНА КАТОМЫ ДУБОВОЙ ШАПКИ — ПОСАДНИКОВО ТВЕРДОЕ СЛОВО
(Передано в Вышград голубиной вестью, оттуда в Жиробрег голубиной же вестью, оттуда нарочным пословным человеком в войсковой стан)
Сведомо мне князь про злоумысел твой суседние земли себе подчинять. Донесли yжo мне про захваты твои давешния Опорья-гopoga и Жиробрега. А нынче говорят ты в старомирову вотчину влез и на Глыбозер-град жадно глядишь, целя пороки свои камнеметные на крамольные злодеяния. Дабы лютость твою пресечь ныне повелеваю тебе властию данной мне от Престольского нашего Великого князя Ярополка: немедля со армией своей вернись в дарованный тебе Вышград. Захваченные грады Опорье со Жиробрегом и селения все немедля законному властителю Рогволоду Брячитурчичу возверни. А сверх того велю тебе отдать Рогволоду деревню твою Ярицу за обиду. Иди в Вышград и затворись тамо и жди суда моего посадникова честного и скорого. Еще ведай, что для верности послал я воеводу моего Гнетича с дружиною достичь тебя и к послушанию принудить.
Писано во Властов-граде на Подолье, на посадниковом дворе писцом Присядкою Косым.
На сем подпись собственноручно наложил:
Катома

ПОДКОЛЕННОГО КНЯЗЯ ЛИСЕЯ ГРЕКА ВЫШГРАДСКОГО — ВЛАСТОВСКОМУ ПОСАДНИКУ БОЛЯРИНУ КАТОМЕ ДУБОВОЙ ШАПКЕ СЛОВО
Любезный посадник!
Ты винишь меня в умысле захватить Глыбозеро. Да будет сведомо тебе, что града такового уж не существует более. Ибо пришли с Иcтoкa поганые ратные люди числом за три ста, воевода их есть Кумбал-хан и стяги их суть Чурилы сына Пленкова внука Свароженина. Идyт они войною и домы жгут, добрых людей бьют всех до единого. И Глыбозер-град сломали и селения многия выжгли. Посему прошу тебя: не усердствуй напрасно и не стращай меня гневом своим. Однако лучше обрати свой праведный гнев на пришлецов поганых ибо хотят дойти до самого Властова где ты сидишь и правишь нами.
А то, что я в земли Старомировы вступил, то ведай: не захватов себе ищу, но битву намерен учинить погани степной. Посему помощи прошу и дружинников прислать дабы скупно противу Кумбал-хана идти. Впрочем же здравствуй и правь нами добрый наш посадник, честной столбовой болярин Дубовая Шапка.
Подпись: Лисей.

АЛЕКСЕЙ СТАРЦЕВ — МСТИСЛАВУ БИСЕРОВУ СЛОВО
(Совершенно секретно, срочно, с меченосцем Фокою Скороногим)
Мстислав!
Срочно выручай. Моя дружина зажата в окресностях Глыбозера. С одной стороны — превосходящие силы Чурилы, с другой наступает армия Катомы, властовского посадника. Кретин Катома на меня зол за аннексию Опорьевского княжества и предъявляет глупые ультиматумы. Теперь вот послал одну из своих дружин с воеводой Гнетичем, чтобы меня усмирить. Дружище, на тебя вся надежда. Это не розыгрыш, я попал в тиски. Дошли слухи, что ты ловко устроился при властовском дворе и якобы имеешь на Катому влияние. Скажи старику, чтобы оставил меня в покое. Разве он не видит, что я иду против Чурилы? Извини за краткость. Привет всем,
Алекс.

P.S. Если не сможешь выручить, расценивай это письмо как приглашение на мои поминки.

В потемневшей воде отражались руины. Людный глыбозерский посад выжжен полностью, а в крепости как-то целиком, с пугающей аккуратностью разрушена восточная каменная стена: через ее обломки унгунны вошли в город, не утруждая себя штурмом главных ворот. Каким образом погани удалось обрушить стену — сие оставалось загадкой: кажется, не было у них осадных орудий. Разве что… магия? Искусственное мини-землетрясение? Впрочем… от восточных умельцев с амулетами, от Чурилиных работников жезла и кристалла можно ожидать любую гадость. А у войска Кумбал-хана, безусловно, мощная группа психомагической поддержки…
Враг, очевидно, совсем недавно вышел из растерзанного города — под обломками еще гаснут стоны умирающих, а вязкий трубный вой и буханье тамтамов кажутся совсем близкими. Доносятся с юга. Там, всего-то в паре километров отсюда — на дальней оконечности неширокого полуострова, выдающегося далеко в озеро, — опять что-то горело, рушилось и визжало под копытами унгуннов. Видимо, Кумбал-хан с энтузиазмом воспринял Сварожий приказ выжигать все дотла: не поленился отойти чуть в сторону от маршрута на Властов, дабы предать факелам и скрамасаксам симпатичную прибрежную деревеньку Медову, знаменитую своей бойкой пристанью на все купеческое Залесье.
Вот и Медова исчезает с русской карты… Иногда казалось, что сквозь серую завесу пыли — то здесь, то там — прорывается корявое и тяжкое скакание черных броненосных глыб, грузно прыгающих через разметанные плетни, через трупы в белых сорочках… Триста всадников на одну деревню! Господи, как они помещаются там, на тесном полуострове шириной всего-то в полкилометра? Должно быть, толкают друг друга бронированными крупами, сталкиваются железными коленями…
Я представил себе: лязг. Кишение лап и панцирей среди дыма и грохота рушимых кровель. Триста черных скорпионов в узкой стеклянной пробирке…
— Удивительно удачный момент для атаки, — прогудел из-под бронзовой личины голос царя Леванида. Алыберский самодержец поманил металлическим пальцем, приподнял забрало: — Обычно они  опасаются тесноты. У меня на родине… мы могли побеждать этих  только в ущельях. А сейчас они , видимо, расслабились — жгут и грабят самозабвенно.
Его величество покосился на ближайший камнемет, с недобрым скрежетом ползущий по лесной дороге чуть позади:
— Если ударить валунами в самую гущу… Одним залпом можно накрыть до полусотни негодяев. Знаю, что говорю.
Я и сам понимал это. Тяжеловооруженные конные лучники сильны в чистом поле: они разворачиваются широким подвижным фронтом, охватывая неприятеля со всех сторон, осыпая тучей бронебойных стрел. При этом сами почти неуязвимы для стрел неприятельских и недосягаемы для неприятельской медлительной пехоты.
А сейчас унгунны уязвимы как никогда. Столь удобный момент для внезапной атаки — драгоценная редкость. Ударить по ним теперь — все равно что накрыть спящие вражеские стелсы на взлетном поле итальянского аэродрома.
— Мы дадим один залп, максимум два. Потом унгунны заметят нас и пойдут в атаку…
— Не волнуйся, дорогой! — Алыберский царь расхохотался. — Сделаем два залпа и убежим! Катапульты могут бить издалека… Пока они  разберутся, откуда летят камни, мы успеем уйти за рощу, в овраги! Ха-ха, слушай: это и есть наша любимая горская тактика. Удар — и спрятались. На следующий день еще удар — снова спрятались! — Леванид протянул рукавицу и задорно похлопал меня по кольчужному колену. — Здесь нет трусости, ведь противник весьма превосходит нас в числе. Здесь только военная хитрость. Ах, дорогой! просто не Терпится ударить по этим … как встарь!
Внезапно я понял: Леванид прав. Это мой шанс. Альтернативы нет: встреча с унгуннами в чистом поле закончится очень быстро и очень плачевно для моей армии. Тридцать катафрактов и двадцать славянских дружинников — слишком мало для честного боя. Греческая пластинчатая броня и русская кольчуга в равной мере бессильны против разрыв-стрелы.
Что ж… повеселимся. Время кидать камни. Я тряхнул головой и поднял правую руку. Длинная колонна всадников послушно остановилась, одна за другой повернулись стальные личины дружинников, заморгали внимательные глазки ратников под мятыми шлемами. Поспешно подскакали десятники.
— Всем спешиться и взять коней под уздцы. Катапульты прикрыть ветвями. Двигаться очень тихо. Выходим из леса, без остановки пересекаем выжженный посад и занимаем оборону в разрушенном кремле. Основной рубеж — развалины восточной стены. Арбалетчики выбирают позиции на развалинах башен. Ушкуйники собирают камни для катапульт.
…Все-таки у моей армии довольно высокий уровень боевого духа. Может быть, благодаря чудовищному имиджу алыберских камнеметов? Или (странно сказать) они доверяют своему лидеру? Честно говоря, я опасался, что парни начнут роптать: что, если поганые заметят и настигнут прежде, чем мы убежим обратно в лес?
Но парни не роптали. Они бросились выполнять приказ с таким рвением и смешным кровожадием, что даже мне подумалось: а может быть… и правда, еще возможен хеппи-энд?
Узкий распаханный полуостров длиной около двух километров выдавался далеко в Глыбокое озеро. По форме он чем-то напоминал Крым, только в миниатюре: у нижней оконечности (как бы в районе Севастополя) — разрушаемая деревня Медова. Бесчинствующая толпа унгуннов по всему южному берегу. А на севере, на узком перешейке (что-то вроде Перекопа) высятся развалины крепости с засевшими в них дружинниками Лисея Вещего.
Вот такие дела, джентльмены. Мы сидели тихо, приготовив камнеметы для чудовищного залпа. Двадцать зарядов (по 10 пудов камней в каждом) уложены в железные ковши; двадцать разгибистых скорпионьих хвостов гудят и стонут, насильно притянутые к земле, — машины жадно и раздраженно ждут, пока царь Леванид, главный баллист, отдаст приказ сорвать стальные рычаги. Но медлит Леванид: по его словам, катапульты не смогут добить до дальнего конца полуострова, где гремит и поблескивает сквозь дым основная масса черных скорпионов Кумбал-хана. Надо подождать, пока унгунны построятся в бунчуки (отдельные отряды по полета всадников) и начнут отходить от Медовы, двигаясь на север. Поближе к нам… Когда глаз различит мутные ало-фиолетовые разводы на конских бронях, можно бить…
Я ненавидел ждать так долго. Признаюсь честно: нервничал. Ведь это первая моя битва. Позавчера я наблюдал за налетом ватаги княжича Посвиста на алыберские лодьи — созерцал схватку со стороны. А теперь… кто знает. Возможно, мы не успеем отступить незамеченными — и мой маленький меч впервые отведает экзотической крови восточных чудовищ.
Чудовища, кстати, были разноликие. Только теперь, наблюдая за огромным войском Кумбал-хана долго и пристально, я осознал: твари делятся на три касты. Внешне выглядят похоже: никаких знаков различия, даже броня одинакова. Однако… вот эти — которые помельче ростом и посуетливее — так называемые песиголовцы. Леванид клялся, что у тварей действительно звериные головы — грязно-рыжие и кудлатые, как у шакалов. По сравнению с коренастым человечьим туловищем песьи головки в тесных черных шлемах с золотыми навершьями казались непропорционально мелкими. Совсем иначе сложены горные дивы. Дивьи головы — широкие и массивные, как пивной котел. Да и сами твари (Бисер называет их кинг-конгами) покрупнее — доспехи на гориллах на несколько размеров побольше. Я заметил, что движутся эти гиганты лениво, будто нехотя… «Дивы — самые крепкие на рану, однако из лука бьют хуже прочих унгуннов и сражаются неповоротливо, — жарким шепотом пояснял царь Леванид. — Песиголовцы весьма вертки — зато удар держат гораздо хуже». — «А третьи кто?» — поинтересовался я, приглядываясь к унгуннам, которые более всего напоминали гуманоидов. Леванид поскучнел: «Это, собственно, и есть сорочинские рыцари-угадаи. Не звери, а почти люди — только слишком жестоки и привычны к человекоядию». Правда ли? — я удивленно поморщился. Леванид кивнул и добавил со вздохом: «Сварог приучил угадаев пировать победу прямо на поле отгремевшей брани».
— Ну Фамусов! Умел гостей назвать! Какие-то уроды с того света! — неожиданно и горько расхохотался ваш покорный слуга (и с чего вдруг пробрал меня нервный грибоедовский хохот? неужели истерика?). — Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам!
Фамусовский смешок прозвучал диковато в декорациях полуразрушенного средневекового замка. Кто-то из славянских дружинников удивленно обернулся… Плевать. Я уловил странную прелесть в черном юморе Грибоедова. Может быть, именно с эдакой улыбкой автор «Горя от ума» стоял на горячем пороге своего посольского дома в Тегеране, ожидая, когда на двор ворвется толпа мусульманских фанатиков?
Любопытный феномен: старый алыберский царь воспринял мой юмор совершенно адекватно.
— Это верно замечено, — серьезно сказал Леванид. — К столицам этих  допускать нельзя, иначе гибель. Однако… отчего же не подпустить на выстрел? Напротив, даже нужно.
Сказав сие, его величество в очередной раз пошел проверять боеготовность страшноватых механизмов для камнеметания.
Наконец твари стронулись. Грянули тамтамы, высокая пыль потемнела и колыхнулась вперед — от берега до берега загрохотало и завизжало сталью. Кишащий паучий коктейль закипел на дне узкой пробирки, поганые насекомые полезли вверх, на выход. Из бесящейся мути вонючего дыма вывалил первый бунчук — полсотни песиголовцев: грязь стекает по стальным лошадиным бокам, кровь подсыхает на шипованных нагрудниках железных жеребцов. Красивый доспех разработал Сварог для Чурилиных гусар.
— Ах, Чацкий! Я вам очень рада, — пробормотал я, вглядываясь из-под руки в тысячеглазое лицо наезжающей смерти… Да, гордый взгляд и резкий тон… Опять реплика Софьи Фамусовой! Да зачем привязался ко мне этот глумящийся Грибоед! Почти три часа я нервно расхаживал меж катапульт и моих затаившихся дружинников. Теперь ругаюсь и смеюсь. Правда, похоже на истерику? Простите: мой первый бой.
Черные адские чацкие в глухих шлемах шли широко и вольготно. Ага, вот вослед за песиголовцами развернулся бунчук горных дивов: шипастые загривки, красивые рогатые налобники… Что ж, идите сюда, мерзавцы. Ближе. Ближе. Полюбоваться дайте-ка на вас… Ах, мальчики мои! Какой фасон прекрасный! Какие складочки! Обшито бахромой!

Курчавые! Горбом лопатки!
Сердитые! Кошачьи все ухватки!
Да как черны… да как страшны!
Ведь создал же Господь такое племя!

…Ничего-ничего. А потом Господь создал камнеметы. Для экологического равновесия. Разрыв-стрела впивается в наковальню на три дюйма. Толщина самого тяжелого греческого панциря — полдюйма. Азиаты напирают, ломают ворота — посол русской империи Александр Грибоедов выходит на горячий, нагретый персидским солнцем каменный порог своей резиденции, смотрит, как через стену лезут твари с кинжалами. Они хотят нас убить, они хотят нас убить, говорит русский дворянин Грибоедов. И добавляет: Ничего. Жанфудр.
Жанфудр.
Зрелищно, как монстры из первого сна Софьи Павловны, пошел третий бунчук — рыцари-угадаи. Черны как смерть и дыбом волоса! Тут с громом распахнули двери какие-то не люди и не звери… Нас провожают стон… рев… хохот… свист чудовищ!
Да-да, стон и свист. Это снова заныли трубы, чаще-чаще-гуще застучали поганые сердца шаманских барабанабатов. Обгоняя тяжелых унгуннов, вперед вынеслась лихая ватага бойцов психологической поддержки: тридцать волшебников и злобных музыкантов с бичами, перьями, трещотками, жезлами… Наводят порчу, заклинают ветер, творят землетрясения и гром… Вот они, политруки Кумбал-хана. Визжат, танцуют в седлах, роняют по ветру вязкую слюну… Словечка в простоте не скажут, все с ужимкой.
Эти-то парни и лягут первыми.
Я так хочу. Пусть первый залп накроет их, а не унгуннов. Страшны унгунны, но волхвы лютее. Ах, злые языки страшнее пистолета! Вот верное наблюдение, золотое правило родного фамусовского общества, на защите которого я сегодня немного постою.
Я и мои камнеметы.
— Вот этих затейников. Всех сразу, — зачарованно прошептал я царю Леваниду. — Очень прошу. Чтобы ни одного… ни души… и чтоб на семена не осталось…
— Сделаем, дорогой! — улыбнулся голос Леванида из-под сурового забрала.
Загорелые руки алыберов легли на рычаги…
И я понял: нет звука слаще, чем рев разгневанного железного скорпиона. Жахнуло, как сказал бы Бисер, и жахнуло преславно. Белыми искрами брызнуло в стены, от грохота тонко заорали лошади — одну кобылу волной ужаса сбило с ног. Долгожданная свобода бьющего скорпионьего хвоста, красивая сила древних агрегатов горской самообороны злогремуче вынесла в небо тридцать два центнера горячих воющих камней — легко перекинула через стену полуразрушенного замка, проводила на километр южнее и уронила аккурат посреди полуострова. На чьи-то горячие головы.
Я понял: мы не промахнулись. И знаете почему? Стало тихо .
Воющий, свербящий звук, липкий и гнилой, как одуряющие газы, смолк внезапно и уже навсегда. Затихли грозные тамтамы, трещотки больше не звучат… Я вскарабкался на остов южной стены и посмотрел в бойницу. Котлован. То есть как обычно. Не осталось ни лошадей, ни перьев.
— Что за тузы в Москве живут… и умирают, — весело прозвенело в голове. — Готовьте второй залп. Еще разочек кинем, и пора уходить.
Славянские бородачи метнулись к болтающимся цепям и веревкам — нелегко снова принудить к послушанию однажды высвобожденные пружины-рычаги, выкованные древними мастерами Алыберии из загадочного иверьянского булата… К счастью, хоть камни давно заготовлены. Надеюсь, минуты через три на Лисея Вещего снова возложат приятную обязанность: выбрать цель.
Кажется, тупые твари Кумбал-хана не поняли, что произошло… еще оседает взрытая земля, еще движутся по кровавому месиву камни, оскальзывая по склонам котлована, а железная лавина продолжает катиться… по инерции. Теперь отчетливо слышны — отдаленный хруст стальных сочленений, да конский храп, да визганье кнутов… Дивы медленно соображают, улыбнулся я. Они не поняли, куда вдруг подевался (целиком) крикливый да шумный отряд офицеров магического воздействия… Отлично. Унгунны по-прежнему приближаются.
За многие десятилетия ущельных войн алыберы научились удивительно метко разбрасывать свои камни. Вторая порция обломков известняковым градом обрушилась на передовой тумен песиголовцев… Ха-ха! Мильон терзаний — грудям от дружеских тисков, ногам от шарканья, ушам от восклицаний, а пуще головам от тяжких валунов! Оказывается, иногда приятно слышать хруст костей и лязганье сплющиваемых панцирей, подумал я — но не стал карабкаться на стену и наслаждаться кровавым зрелищем сквозь узкую бойницу. Надобно спешить. Я верю: мы не промахнулись. Теперь важно вовремя исчезнуть. По-индейски испариться, по-скифски ускользнуть, по-горски удрать.
— Полная тишина! Катапульты снова укрыть ветками! Сначала уходят катафракты, потом гриди, потом камнеметы. Отступаем туда, откуда пришли. Потом сворачиваем севернее, за Щебетну Рощу. Спускаемся в овраг и сидим тихо.
— Они  не станут нас искать, — спокойно заметил царь Леванид, карабкаясь в седло. — Они  спешат, им некогда. Им пора выдвигаться дальше на Властов…
Я кивнул, подбежал к лошади, просунул носок сапога в стремя.
Проклятие!
Что это?! Голос боевого рога?! Совсем рядом, громогласно! Ах, болваны! Я же сказал: уходим в полной тишине!
— Молчать! Прекратить! — зашипел десятник Неро, выпрыгивая с плетью в руке. — Кто трубил?
И тут я понял: трубили снаружи. Просто звук отразился от стен и прозвучал отчетливо-ясно. Я медленно поднял лицо и — чувствуя, как по-птичьи замирает сердце — вопросительно посмотрел на дозорного алыберского арбалетчика на башне. Тот отчаянно размахивал рукавицей, указывая на север.
— Он видит неприятельское войско на северных подступах, — негнущимся голосом сказал царь Леванид. Вздохнул и добавил: — Большое войско. Это они трубят.
Серебряный голос боевого рожка прозвучал снова — задорно и весело. Я вздохнул, выдернул носок сапога из тесного стемени…
— Приказ отменяется, — сказал я десятнику Неро. — Скажите дружине… пусть снова занимают оборону. Заряжайте камнеметы. Если не ошибаюсь, к нам пожаловали властовские полицейские. Во главе с этим идиотом боярином Гнетичем.
Удрать не удалось, подумал я, быстрым шагом пересекая двор крепости в направлении северных ворот. Я попробую, конечно, повлиять на полковника Гнетича… Все-таки он — известный человек, солидный. Отличья знаков много нахватал; умен не по летам, и чин завидный; не нынче-завтра генерал.
…Скотина он, а не генерал. Смешал все карты, шериф проклятый.
— Опустите мостик, — приказал я. Ушкуйники поспешно растворили северные ворота и кинули узенький дощатый мост через ров, почти сплошь засыпанный обломками стены. — Не надо охраны, — сказал я телохранителям. Теперь вся надежда на психологический эффект моего выхода. Грохоча каблуками по доскам, недобро и почти насмешливо поглядывая из-под нахмуренных бровей, вышградский князь Лисей Вещий вышел из раненой глыбозерской крепости навстречу блистательному войску боярина Гнетича.
Надеюсь, успею очаровать Гнетича прежде, чем унгунны доберутся до наших боевых порядков… У меня в запасе не более трех минут.
Сияющий кольчужный всадник уже скакал навстречу, мелко перетряхиваясь в дорогом седле. Боярин Гнетич был молод, серьезен и великолепен. Не меньше двух метров росту, окладистая свежая бородка, ясный взгляд прапорщика… От плеча до плеча на могучей груди — целое море звенящих блях, висюлек, побрякушек. И все же я заметил: Гнетич волнуется. Несмотря на стройные ряды копейщиков за спиной, он побаивается легендарного иноземца Лисея…
— Боярин Гнетич, торопитесь! — быстро и сухо заговорил я, шагая навстречу. — Поганые наступают! Быстрее! Мы заперли их на полуострове, бьем этих тварей из камнеметов! Вы прибыли очень вовремя — теперь живо! Выдвигайтесь на правый фланг! Занимайте оборону рядом с моими катафрактами…
Двухметровый воевода смутился, потом насупился.
— Я послан усмирить тебя, князь Лисей! — вдруг выпалил он.
— Что? Молчать… — захрипел я, подскакивая. — Как смеешь говорить с князем? А ну… вон из седла!
Молодой боярин покраснел и, сопя, спешился. Он был хорошо воспитан и любил казаться строгим, но вовсе не хотел прослыть нечестивым невежей.
— Посадник Катома приказал мне разоружить твое войско, князь Лисей! — упрямо повторил Гнетич, спустившись на землю. — Ты хитрый иноземец! Ты заодно с Чурилой! Ты захватил Глыбозеро и теперь засел в чужой крепости! Ты помогаешь поганым! Ты…
— А ну молчать, — прошипел я, злобно щурясь и по-княжески раздувая ноздри. — Кто распространяет эту ложь?
— Так говорит посадник Катома. — Гнетич приосанился и даже впервые посмотрел сверху вниз. — Почему поганые не сломали твой город Жиробрег? Потому что вы заодно.
— Они не сломали Жиробрег потому, что я умею защищать мой народ! — взвизгнул я. — Они испугались меня, ясно? Потому что я — Вещий Лисей, умею воевать! В отличие от вас, глупых славянских медведей! Только и знаете, что драться друг с другом… Теперь ты пришел совать копья в колеса моих камнеметов? Никто, кроме меня, уже не сможет защитить Залесье! Тебе понятно, боярин? Никто! Князь Глыбозерский — стар и бессилен. Князь Опорьевский — молод и глуп. Посадник Тягота молит меня о помощи! Осажденная Зорянь умоляет о дружбе!
Боярин Гнетич раскраснелся и засопел чаще.
— Вы, славяне, не умеете бить Чурилиных тварей! Только у меня есть алыберские камнеметы! Кто на Руси знает, как устоять против разрыв-травы! Ты знаешь, боярин Гнетич?
— Не ведаю, — честно признался гигантский воевода.
— А я ведаю. И я побью эту погань, если не будешь мешать, — негромко, но отчетливо сказал Лисей Вещий. Почти по слогам, чтобы Гнетич осознал смысл сказанного.
Воевода с болезненным вздохом потер нахмуренный лоб.
— У меня приказ, княже… Не изволь гневаться. Ведено тебя бить.
— Посадника Катому обманули злые люди, — торопливо зашептал я. — Катома думает, что я помогаю Кумбал-хану. Очень смешно. Кумбал вот-вот пойдет на меня приступом, и я буду обороняться. А ты — поберегись! Стой в стороне и смотри. Тогда поймешь, кто из нас истинный защитник Залесья.
Грохот сзади! Ударная волна! Я пошатнулся, Гнетич вздрогнул… Что-то рвануло за моей спиной, в крепости — будто сработала установка залпового огня. Ах, это царь Леванид в мое отсутствие продолжает геноцид унгуннов. Очень кстати. Залп прозвучал как весомое доказательство моей правды.
Я с твердой улыбкой глянул на Гнетича. Потом, круто повернувшись на каблуках, быстро пошел прочь, пружиня на гнущихся досках тщедушных мостков. Будь что будет. Все равно помирать — уж лучше в героическом бою с погаными, чем в междоусобной драке с братушками славянами.
Вечерело, но кровопролитие откладывалось. После третьего залпа унгунны дрогнули, грузно развернулись и потекли вспять — ушли на южный край полуострова. Туда катапульты добить не могли. «Жаль, — покачивал шлемом царь Леванид. — Успели сделать всего три выстрела».
Ничего, тоже неплохо. Первый залп похоронил инициативную группу шаманов, а два следующих всмятку раздавили передовой бунчук песиголовцев. Пятью десятками бронированных тварей меньше! Шестая часть армии Кумбала уничтожена, и ни одной потери в нашем стане! Пятьдесят — ноль! Ах, на этом бы и закончить первый раунд — удрать бы в кусты, да нельзя: армия Гнетича перекрывает путь. Небольшое, но крепкое воинство на светлых лошадках. Тридцать верховых дружинников из Властова (блестящий молодняк, кровь с молоком) плюс два десятка стариков ветеранов Старомира Глыбозерского (те самые кольчужные деды, что сдуру ушли из Глыбозера воевать мою столицу Вышград, да в пути встретились с армией Гнетича и поневоле примкнули).
К счастью, Гнетич не торопился вышибать меня из крепости. Видимо, наш разговор все-таки произвел впечатление на симпатичного верзилу полководца: он медлил, наблюдал — и, скорее всего, срочно списывался с властовским начальством на предмет уточнения приказа. Азиатские пауки тоже не спешили выползать из пробирки наружу, под удары катапульт. «Они ждут темноты», — грустно вздохнул царь Леванид. «Зачем?» — испугался я. «В темноте мои камнеметы бессильны… у этих машин солнечные прицелы… Прицеливаться по луне невозможно». Мне оставалось только руками развести: вот непонятная для меня, но любопытная и бодрящая новость. Видимо, этой ночи нам пережить не суждено. Под покровом тьмы бунчуки пойдут в атаку — катапульты сделают два-три залпа наугад, и — финал: плотный смертоносный дождь накроет нас тысячами разрыв-стрел… Возможно, потом о Лисее Вещем сложат героические баллады.
В июне темнеет поздно, и можно многое передумать перед смертью. Я сидел на гребне искореженной стены: смотрел туда, где в мутной дали на фоне догорающей Медовы копошились угловатые тени унгуннов. И размышлял… о чем может размышлять человек, попавший в тиски? Разумеется, о долгожданном слесаре, добром мастере-спасателе, который придет, и сломает тиски, и выпустит вас на свободу из застрявшего лифта истории. На этот раз в роли доброго спасателя мог выступить только мой друг Мстислав Бисеров.
Удивительно! Еще шесть часов назад я гневался на него. Злился, что Бисер совершенно позабыл про боевое задание.
Вместо того, чтобы лететь в Немогарду на поиски четвертого старца с золотой цепью, мой разболтанный и отмороженный приятель заехал по пути в веселый город Властов. И — накрепко осел там, среди шумных кабаков и белокурых горожанок. По слухам, Бисер освоил профессию скомороха и даже сделался вхож ко двору тамошнего посадника, всемогущего Катомы. Я уже собирался написать Бисеру гневное письмо с упреками, но вместо этого пришлось сочинять письмо просительное. Умолять, чтобы Бисер вызволил нас из тисков…
Около одиннадцати вечера начало всерьез темнеть. Почти сразу унгунны перестали поить алчущих копытных в озере и гоняться верхом за недобитыми медовскими девками — начали строиться в боевой порядок «три плюс два». Кумбал-хан не мог развернуть широкий фронт на тесном полуострове, ему пришлось группировать всадников в широкие зловещие каре. Первая линия слева направо: мрачный бунчук дивов, бунчук угадай-рыцарей и, наконец, суетливое каре песиголовцев. Во втором ряду — еще два полка: дивий и рыцарский. Монстры строились неторопливо: видно, как толкаются крупами, споря за почетные места в первом ряду…
Около полуночи поганые построения были успешно завершены. Грозные каре замерли, ожидая хриплого ханского приказа. Примерно в это же время — по закону подлости — очнулся и некстати оживился воевода Гнетич. Арбалетчики доложили, что славяне гасят бивачные костры и лезут в седла.
Ну, вот — с севера опять пропел задиристый славянский рожок. Неужели Гнетич и унгунны тронутся в атаку одновременно? Что ж… в этом есть некая трагическая красота! Жанфудр. Такого иронического невезения не выпадало даже на долю бедного Грибоеда. Я представил: во время штурма посольства персидскими фанатиками к Тегерану подступает русская армия генерала Паскевича и сдуру начинает бить артиллерийскими гранатами по собственной дипломатической миссии… А что? Очень похоже на мою ситуацию.
— Они идут. Они пойдут в атаку, — в смятении пробормотал я, глядя на стройные ряды властовских дружин. — Леванид… Ваше величество, дорогой… Давай-ка врежем валунами, а? Прямо по кострам, я думаю?
Его величество не удостоил меня ответом. Проклятие! Опять эти алыберские капризы… он не хочет бить по славянам?!
— Все равно гибель! — крикнул я в спину удаляющемуся царю. — Какая разница! Этот Гнетич — полный идиот! Надо бить, надо проучить его…
Леванид обернулся, усталым жестом приподнял личину. Посмотрел молча, потом блеснул глазами:
— Я уже говорил два раза. Мои катапульты — священное оружие мщения. Только против Чурилы. Все. Хочешь бить славян камнями — сначала убей меня.
Я сплюнул и отвернулся. Впервые я оскорбил царя Леванида подобным жестом. Плевать. Жанфудр! Я был разгневан. Гнетич доберется до нас даже раньше унгуннов, и мы позорно умрем на родных славянских копьях!
— Дружина-а! — рявкнул я во весь голос, закидывая к черному небу больную голову в зазвеневшем шлеме. — К обороне! против сумасшедшего воеводы Гнетича! го-о-отовьсь!
Парни закопошились, застучали деревянные щиты ратников… Десятник Неро подбежал, почти испуганно зашептал на ухо:
— Князь… высокий князь! Дозорные сообщают, что… Гнетич идет с опущенными стягами!
— Угу, — пробормотал я, потуже затягивая перевязь меча. — Не расслышал, повтори.
— Гнетич идет с опущенными стягами! Это не атака, высокий князь. Кажется, они… сдаются.
Я рассмеялся. Добрый дядя-слесарь все-таки успел меня выручить.
— Открыть северные ворота. Впустить дружину Гнетича и крепко обнять — каждого по очереди.
Я люблю тебя. Бисер! Моя армия увеличилась на пятьдесят дружинников! В крепости стало тесно: коренастые парни на светлых жеребцах попарно, бесконечным потоком втягивались внутрь, низко опуская копья. Весело, с любопытством поглядывают на моих запыленных катафрактов; с нескрываемым уважением косятся на страшные камнеметы, металлически мерцающие в крепнущей темноте.
— Добро пожаловать, добрый боярин! — расхохотался я, вышагивая навстречу смущенному гиганту в серебристой броне.
— Поклон тебе, вещий князюшка. — Гнетич сорвал с кудрей шлем, поклонился. — По твоей правде вышло. Получил от Катомы новую бересту… Посадник велит под твое начало поступить. Вместе с дружиной.
Ха-ха. Вот это по-бисеровски: широко, с крутым размахом. Я принял из рук Гнетича берестяной сверток — Неро приблизил факел, и теперь хорошо видны ровные строчки:

Посадника Катомы воеводе Гнетичу твердый указ.
Натиск твой на князя Лисея отменяю и запрещаю. Немедля поступай ко Лисею Вещему под начало вместе со дружиною твоей и Глыбозерски гриди такожде.
Зломыслительны наветы на князя Лисея ныне уж мною разоблачены, клеветники наказаны. Властию же данной мне от престольскаго нашего Великого Князя Ярополка отныне и навек насаждаю князя Лисея Вышградского прозвищем вещего и всех наследников его в законной власти над землями не толико Вышградскими и Опорьевскими, но и Глыбозерскими. Князя же глыбозерского Старомира велю ко мне прислать да поведает отчего вотчину свою от поганых оборонить не посмел. А князя Лисея Вещего жалую сотнею гривен сребряных и нарекаю великим воеводою супротив поганой армии мерзкого Кумбала еже себя ханом нарекает и земли наши корить задумал.
Подпись: Катома.

Ну вот, все становится на свои законные места. Теперь у меня — самое крупное удельное княжество в Залесье! Дружина в сто человек — как у самого Веледара Зорянского! Титул верховного воеводы по борьбе с нашествием Кумбал-хана! Отлично. Теперь развернусь…
— Вещий княже, погляди! — вежливо хохотнул воевода Гнетич, протягивая ворох каких-то дощечек. — Се прислали нам из Властова. Это про тебя, господине…
Я нехотя покосился: на тонких липовых дощечках пестро намалевано… Ах, да это лубки! Примитивные плакаты и комиксы древних славян. Любопытно… В Москве XX века такие картиночки продают с аукционов за десятки тысяч долларов… Приглядевшись, я хмыкнул: необычный сюжет! Лубок изображал статного господина с длинными усами и рыцарской бородкой, стоящего на речном берегу и беседующего с женским водяных духом (дух представал в обличье благообразной старушки в платочке и с рыбьим хвостом). Внизу красовалась размашистая подпись…

ВЕЩИЙ ЛИСЕЙ БЕСЕДУЕТ С ВЛАГОЙ-МАТУШКОЙ.

Я вздрогнул. Выхватил у Гнетича другие дощечки: все одно к одному!

ВЕЩИЙ ЛИСЕЙ ГЕРОИЧЕСКИ ОБОРОНЯЕТ ЖИРОБРЕГ.
ВЕЩИЙ ЛИСЕЙ ЗАЩИЩАЕТ КУПЦА ОТ РАЗБОЙНИКОВ.
ВЕЩИЙ ЛИСЕЙ И КРЕСТЬЯНСКИЕ ДЕТИ…

Особенно понравился лубок, изображавший мускулистого титана, улыбчиво засовывающего за пазуху небольшой город с мельницами и башенками. Подпись гласила:

ВЕЩИЙ ЛИСЕЙ БЕРЕТ ГЛЫБОЗЕРО ПОД СВОЮ ОПЕКУ.

— Забавные изображения, — заметил глухой голос за спиной. Я обернулся: бронзовая маска царя Леванида улыбалась мне прохладно и сдержанно.
— Ваше величество… простите меня, — быстро прошептал я, коснувшись подбородком металлического царского плеча. — Я был не прав и зол. Очень хорошо, что вы запретили бить камнями наших союзников…
— Ах, молодые… не почитаете стариковского слова! — ворчливо заметил Леванид, но тут же расхохотался: — Наше войско крепнет с каждым часом! Теперь можем смело сразиться с Кумбалом в честном бою!
Возможно… Я наморщил лоб, наскоро сопоставляя расклад сил… Вот что получалось:

…М-да, невесело. По-прежнему чудовищный численный перевес на стороне неприятеля. Я не принимаю в расчет, разумеется, такие мелочи, как 7 алыберских арбалетчиков и 50 сиволапых ушкуйников, которых я сегодня утром впервые посадил в боевые седла…
— Высокий князь, а что, если… отступить? — вполголоса предложил осторожный Неро. Что ж… десятник почти прав. Гнетич перешел на нашу сторону, и теперь ничто не мешает попросту сбежать из крепости — прочь от разрыв-стрел, за рощу, в овраги!
К сожалению, отныне сие невозможно. На меня смотрит все Залесье. Я назначен верховным воеводой. Вещий Лисей должен дать Кумбалу решительный бой. И спасти Властов и другие города Залесья, над коими нависла угроза ядерной зимы поганого нашествия…
— Нет, больше мы не станем отступать, — твердо сказал я. Громко повторил, чтобы услышало войско: — Пора бить поганых, господа.
— Ура! Бить поганых! Поищем князю славы! — грянули горячие голоса гридей, и липко заплясали оранжевые блики факелов на лезвиях обнажившихся славянских мечей. У моей армии по-прежнему высокий боевой дух… Неоправданно высокий, я бы сказал,
Как же перехитрить Кумбала? Я взобрался на стену, жадно прильнул к бойнице: там они, твари, в полумраке. Чуть видны в зареве догорающих хижин Медовы. Выстроились и стоят неподвижно. Ждут самой кромешной темноты для атаки. Значит, есть еще в запасе полчаса — на раздумья. Я зажмурился, судорожно перебирая в памяти все, что знаю о тактике ведения средневековых сражений. Ясно одно: нам нужно… атаковать. Звучит неожиданно, но — в обороне моя кавалерия совсем слаба. И катафрактам, и славянским дружинникам необходим разбег для «коронного» удара — мощного штыкового натиска «в копье». Иначе наши парни угаснут в оборонительном оцепенении, под дождем волшебных стрел.
Мне нужен ближний бой с унгуннами, вот что! Восточные гады вообще не вооружены мечами, а копьями владеют гораздо слабее, чем мои мальчики. В ближнем бою унгунны не смогут стрелять из лука! Таким образом, эффективность скрамасаксов будет сведена к минимуму.
Одно плохо. Пока дружинники доскачут до вражьих боевых порядков, каждый поганый унгунн сможет сделать до десяти выстрелов из разрывчатого лука… Моих ребят выкосят уже на подходе. До унгуннов доскачут одни лошади без всадников. Ведь каждое попадание магнетической разрыв-стрелы обязательно пронизывает доспех насквозь… то есть сразу выводит дружинника из строя.
Разрывчатые стрелы — вот что рушит все мои планы! Я выхватил из седельной сумки наш скромный трофей: две бледно-желтые стрелы с крошечными травинками, вставленными в разрез на боевом конце. Никакого металлического острия — лишь треклятая травинка… Волшебная занозистая осока, прорастающая из ушибленной земли в том месте, где упал метеорит. Жадно вгрызается в железо. Притягивается к железу. Наводится на железо…
Я осторожно потрогал травинку пальцем. Ничего не произошло. Никаких болезненных ощущений. Внешне магическая стрела выглядела как детская игрушка: тупая деревянная трость с разрезом на конце…
Тупая железоядная тварь. Совершенно тупая.
— Десятник Неро! — Я рывком обернулся. — Где наши конные ушкуйники? Где эти бородатые бандиты с топорами? Срочно соберите всех перед южными воротами. Снять с них кольчуги и шлемы. Снять все железное! БЫСТРО!
Ободранные и безоружные, они предстали передо мной через несколько минут. Пятьдесят крепких славянских мужичков, сплощь покрытые шрамами и синяками. Мечом пользоваться не умеют, в сомкнутом строю сражаться не обучены. Никаких талантов, кроме ловкости и смекалки. Именно то, что мне нужно.
— Кольчуги сняли? — осведомился я у Неро.
— И шлемы. А также поручи, оплечные бармы и поясные бляхи, у кого были. С иных пришлось силой срывать…
— Мужики! — крикнул я. — В бой пойдете налегке! Без доспехов!
Ну разумеется. Заныли, заворчали, захныкали: «Погубить нас удумал князюшко… на ворога безоружными пускает…»
— Молчать, лапотники! — бодро рявкнул я. Поднял над головой бледно-желтую стрелу. — Всем видно? Се есть разрыв-стрела поганая. Слыхали?
Мужики слыхали. Уважительно покачивают кудрявыми и плешивыми головами. Как же, знаем… на железо притягивается, наскрозь тройную кольчугу нижет…
— Теперь глядите! — Я быстро схватил трофейный скрамасакс, натянул тетиву и — выстрелил в ближайшего ушкуйника с расстояния не более пяти шагов. Слава Богу, не промахнулся: тупая деревянная стрела попала прямо в широкую грудь, вздымавшуюся под сермяжной рубахой… Мужик ойкнул, схватился за ушибленное место! Стрела отскочила под ноги.
— Больно тебе, детинушка? — пытливо осведомился я.
— Напужался я, княже, — выдохнул детинушка., отирая навернувшиеся слезы.
— Все видели?! — прокричал я задорно. — Был без кольчуги — отделался испугом! А надел бы доспехи — считай в пузе прорехи!
Толпа довольно загудела. Немудрящая княжеская шутка имела успех. Приятно, когда начальство гуторит.
— Разрыв-стрела на железо летит! Для безбронного ратника она безопасна! — продолжал я. — Бояться вам нечего, мужики! У поганых все стрелы непростые, а разрывчатые! Ступайте в драку без кольчужек! А иначе — гибель.
Все равно ропщут. Необходимость брони — это стереотип средневекового мышления. Попросту не могут представить себе битву без доспеха и железного оружия. Ну как им объяснишь, что скрамасакс — все равно что… скажем, гранатомет! А в эпоху гранатометов уже никто не станет воевать в металлической броне! Нет смысла.
— Как же мы рубиться будем, княже? — недовольно протянул ушибленный ратник. — Без топориков-то?
Опять эти ненавистные топорики…
— И не надо, мужики, не рубитесь! — выкрикивал я, прохаживаясь вдоль строя обезоруженных громил. — Задачу даю другую! Садись на резва коня! Бери плеточку, да копьецо, да… мрежи-сети рыболовецкие! Вон те, что у берега развешаны. Скачи до ворогов поганых — и давай вокруг них ужом увиваться!
Лапотное воинство возбужденно загудело.
— У поганых кони тяжкобронны, неповоротливы! — кричал я. — А вы-то налегке! В руки не даваться! На копье не прыгать! Пущай неприятели стрелы мечут, пока тулы не опустошат! Стрелочки от вас отскакивают, а ваше дело — резвитеся-забавляйтеся! Хотите — копья в них кидайте, а хотите — сеточки набрасывайте…
Я вдруг осекся… В голову пришла звучная мысль: кажется, я только что создал казачью сотню. Первую в российской истории…
— Скакать-то весело будет, княже, — прогнусавил недоверчивый голос из шеренги ратников. — А ежели зажмут? Куды деваться без доспеха?
— Прижать вас могут только к воде, — строго заметил я. — Коли случится такое — не страшно. Коня кидайте, а сами в воду. Плавать, я чай, все научены! И — прямиком на дальний берег: отдыхать до утра. Небось погань-то в железодощатой броне не поплывет в погоню, ха-ха!
— Ха-ха! Хо-хо-хо! — радостно подхватила бородатая шеренга. Кажется, им особенно понравилась идея про отдых на дальнем берегу.
Ничего, лапотнички мои милые. Ваша задача — смешать ряды унгуннов и заставить тварей истратить попусту боекомплект разрывчатых стрел. Когда вражьи колчаны облегчатся, мы пустим за вами следом вторую волну всадников. И — будьте уверены: эти джентльмены будут как нельзя качественно защищены доспехами. А в руках у них будут очень длинные копья, очень тяжелые мечи…
Кажется, я даже доволен собой. Всего за десять минут успел придумать кое-что забавное: в конце десятого века взял и упразднил броню для легкой кавалерии. Голая тактика против разрыв-стрел; хитрость против магии… Посмотрим, кто победит.
— Все готово, — доложил десятник Неро через некоторое время. — Смертники уже в седлах и просятся в бой.
— Отлично, — сказал я, не отрывая жадного взгляда от амбразуры. — Посылайте их в атаку. Только… не надо называть их смертниками. Есть научный термин: «казаки». Постарайтесь запомнить, десятник.
Может быть, даже хорошо, что темно. И что я не могу видеть ужасы, творящиеся там, на южном конце полуострова, — только визги, да грохот, да злобное рычание монстров… А зачем нервничать зря? Теперь уж ничего не исправишь — вся надежда на ловкость казачков. Кстати, не все так плохо. Изредка сквозь лязг доносится рыкающий боевой клич стожаричей, а то вдруг полоснет по воздуху залихватский русский свист! Значит — еще живы, еще бьются…
— Поразительные новости, высокий князь! — задыхаясь, доложил десятник Неро. — Дозорный с башни клянется, будто видел унгунна с разрыв-стрелой в боку! И еще! Еще одну вражескую лошадь без седока, с волшебной стрелой, торчащей в нагрудной броне! Неужели враги стреляют друг в друга? Это… это какие-то чудеса…
— Отнюдь не чудеса, десятник Неро, а простая военная хитрость! — торжествующе заметил я. Ура! Мой коварный план, кажется, действует. Унгунны стреляют по вертким казакам — и попадают друг в друга! Казаки проносятся между вражьими каре и попадают под перекрестный огонь — но волшебные стрелы не причиняют им вреда! Волшебные стрелы летят дальше, притягиваясь к тяжким доспехам унгуннов из соседнего бунчука…
Теперь даже мой близорукий взгляд мог различить вдали, в гремящей и стонущей темноте эти значимые детали: огромные бронированные туши унгуннов, обвешанные рваными рыболовными сетями, истыканные разрыв-стрелами. Все! Казаки выполнили боевую задачу: поганые бунчуки рассыпались, войско Кумбал-хана больше не держит строй. Все чаще я вижу не жуткие маскированные морды коней и чудовищ, а — спины, крупы и стальные затылки. Враг смешался; злокачественная суета царит в стане Кумбала. А это значит…
— Пора пускать катафрактов и гридей, — спокойно сказал я Дормиодонту Неро. Тот взмахнул обнаженным мечом, хрипловато рявкнул долгожданный приказ — и началась вторая (надеюсь, последняя) фаза битвы: зазвенели славянские рожки, взревели греческие трубы — последний раз просияли в полусвете факелов белые стяжки заолешан, алые крещатые хоругви катафрактов. А потом ненужные факелы полетели на землю, и стальные дюжины, загодя выстроенные позади крепости, мягко обогнули развалины… Грохоча копытами по камням, пошли вперед, медленно разгоняясь для страшной атаки в копья.
Красиво и грамотно парни ушли в ревущие кровавые потьмы. Слева (то есть напротив бунчука гигантских дивов) я сосредоточил основные силы — 20 катафрактов и 20 жиробрежцев. В центре, супротив гвардейцев-угадаев, выставил 30 молодых великанов Гнетича. На правом фланге разместил пышнобородых глыбозерских ветеранов (20 человек) — им предстоит сразиться с песиголовцами.
Даже после хулиганского рейда казаков численный перевес остается за унгуннами. Однако теперь у врага, надеюсь, не осталось разрыв-стрел! Отныне все решает ближний бой…
Нет ничего беспомощнее, чем полководец, который послал свою армию в атаку и теперь ждет, чем закончится этот кровавый бред. От меня уже ничего не зависит. Я уже ничего не понимаю. Какие-то тени лютующими химерами мелькают вдали, в отсветах тлеющих пожарищ, и только щелкающие сполохи бело-голубых искр — то здесь! то там! — колючей молнией освещают клочок бранного поля, мгновенно выхватывая из мрака чей-то шипастый локоть, перекошенную небритую рожу… Вмиг видно, как — ура! — оседает бронированная лошадь! Колко мигнули острия копий, блеснули желтые глазки — и снова все погасло. А я смотрю и думаю: значит, еще не конец. Еще бьются.
Вот такая война.
Два с половиной часа князь Лисей просидел на гребне стены, вглядываясь в жуткую светомузыку частых искр на дальнем конце полуострова. Скоро рассвет… если нас не раздавят до утра — это победа. Взойдет солнце, и оживут солнечные прицелы алыберских катапульт… «Хорошо бьются, — вздохнул царь Леванид, тяжело поднимаясь на мой наблюдательный пост по шаткой лесенке с чуть обугленными перекладинами. — Ты почему, дорогой, опять не пьешь этого старого вина? Последний бурдюк остался!»
Я радостно схватил кожаный мешок, припал горькими губами к горлышку.
— Пей, дорогой, а лучше ложись спать, — улыбнулся в темноте голос его величества. — Как старый полководец тебе советую: вздремни. Если поганые придут — я тебя разбужу. Обещаю!
«Не спи, покудова не скатишься со стула… Ждем друга, нужен глаз да глаз», — прозвенело в голове. Опять грибоедовщина! Я в ужасе замотал головой — и вдруг…
— Смотрите! — Я вздрогнул и выбросил вперед руку. — Что там?
— Не разберу… — пробормотал царь, напряженно вглядываясь туда, где хрипело и лязгало. — Лошади… всадники… какая-то кавалерия движется сюда! Видимо, битва закончилась!
И верно, прежний яростный шум приутих — теперь сквозь отдаленные стоны раненых слышен только слаженный грохот копыт. Неужели возвращаются мои дружинники — все в крови, с трофеями и пленниками?! Я вскочил на ноги — сорвал с головы шлем и во весь рост выпрямился на белокаменном крепостном забрале. Сейчас они приблизятся… я хочу первым увидеть лица моих победителей!
Я ошибся. Я никогда не увижу лица моих победителей — из темноты выдвигались унгунны. Их осталось почти мало — всего пятьдесят израненных, изможденных тварей на спотыкающихся жеребцах. Но — они выжили в этом аду. Я вздохнул: на нас двигался последний и, видимо, гвардейский бунчук витязей-угадаев. Исколотые стрелами собственных неловких соратников, сплошь обвешанные ржавыми обрывками рыболовных сетей, они горделиво держали злые головы в изрубленных черно-золотых шлемах. Мало у кого сохранились щиты — зато каждый поднимал в руке изогнутый клинок — темный от крови и выщербленный. Ах, ну конечно. В отличие от прочих военных каст Вельей Челюсти угадай прекрасно владеют сорочинской саблей…
Это судьба, джентльмены. Поганые победили: их оказалось слишком много. Даже мои хитроумные уловки не в силах остановить атакующий сварожий Восток: последняя когорта чудовищ приближалась медленно — но все-таки быстрее, чем поднимается солнце. Мы не успеем пустить в дело солнечные катапульты алыберов. Минут через десять недобитый бунчук Кумбал-хана окружит развалины крепости, где осталось всего двадцать два защитника: резервный десяток катафрактов, семеро арбалетчиков, десятник Дормиодонт Неро, воевода Гнетич, алыберский царь Саул и ваш покорный слуга. Нас раздавят быстро, читатель не успеет соскучиться.
— Слава Богу, — сухо расхохотался царь Леванид. — Настало время собственноручно поработать клинками.
Я смолчал. Его величеству не обязательно знать, что князь Лисей Вещий толком не обучен владеть средневековым мечом. Едва ли пригодятся отрывочные уроки фехтования на рапирах, преподанные мне папиным приятелем, веселым шотландцем Беннетом в интернате Нортоу-Эббихилл…
— На озере… там что-то белеет, — пробормотал зоркий алыберский властитель, вглядываясь в южный край вялосветлеющего неба.
— Туман, — безразлично вздохнул я. Мои близорукие глаза отказывались различать вдали что-либо — кроме черной, мутно мерцающей подвижной полосы, подползавшей поперек полуострова (уцелевшим унгуннам незачем тесниться в каре, теперь они могут атаковать широким фронтом, как обычно).
— Это не туман. — Царь Леванид покачал головой, — Это паруса. И немало парусов. Десять… Двенадцать… даже больше.
Я отвернулся. Бедный старик, видимо, сходит с ума от предчувствия скорой и ужасной кончины. Перед смертью узрел полчища белокрылых ангелов на горизонте? Или фрегаты марсианских эльфов? Может быть, заблудившийся флот Стеньки Разина?
— Тринадцать, четырнадцать… — продолжал считать венценосный старик. — Без малого двадцать небольших кораблей… Они приближаются.
— Вы думаете, этот неведомый флот спешит к нам на помощь? — хмыкнул я.
— Разве мы ждем помощи? — обернулся царь Леванид.
— Нет, — честно ответил я. — Помощи ждать не от кого.
— В таком случае это подкрепление от Чурилы. Свежие бунчуки на подмогу Кумбал-хану, — сказал алыбер.
Я пожал плечами. Боюсь, Кумбал-хан не нуждается в подкреплении. Впрочем… его израненный бунчук, кажется, снизил скорость… Точно: черные витязи остановились. Они разворачиваются! Господи, они… они уходят назад!
В нашем лагере восторженно зашумели. Вражеская цепь смешалась и поползла вспять. Ах, боже мой! Теперь я тоже вижу паруса! Все озеро в крошечных темных корабликах! Два десятка белых полотнищ у южного берега: неведомый флот держит курс на дальний конец полуострова, он заходит в тыл унгуннам!
— Что там? Что вы видите? — Я нетерпеливо схватил Леванида за бронзовый локоть.
— Какие-то люди прыгают с лодий на берег! — восхищенно прошептал алыберский царь. — Они вооружены! Они скачут прямо в воду и выбегают на песок, размахивая копьями… Нет, это не свежие силы от Чурилы! Это славяне! Я вижу широкие белые пояса, я вижу топоры!
— Паруса! Что изображено на парусах?! — простонал я.
— Странное изображение… — растерянно молвил царь. — Никак не пойму… Нечто вроде креста святого Андрея или александрийского гаммадиона, только изогнуто на славянский лад…
— Изогнуто? Вроде креста? — пробормотал я, поспешно перебирая в памяти все похожие магические символы славянства. Перуновы клещи? Китьи клыки старика Световита? Звездные снопы Стожара?
Пробный луч рассвета розовым ветром ударил с востока: даль мгновенно прояснилась, и я увидел…
На широких холстинных полотнищах, на нежно заалевших парусах неведомых лодий красовалась свастика. Не греческий гаммадион, не санскритский «солнечный костер» Будды и даже не венедский вырь-коловыверт. Свастика была бесхитростная и корявая — таких немало в полумрачных московских подъездах. Главное отличие подобных свастик — в их чарующей «неправильности»: крючья загнуты не в ту сторону.
— Тяжелый день, — вздохнул я саркастически. К нам приплыли фашисты. Наверное, я сплю? Может быть… скоро появятся ладьи под флагами ООН? Горынычи с опознавательными знаками НАТО на фюзеляжах?
В один день два иноземных вторжения — все-таки многовато, подумал я. Отхлебывая из бурдюка, я с неподдельным интересом следил за тем, как «фашисты» десантируются из лодий и агрессивно выбегают на берег. Этих парней совсем немало: несколько сот! Считайте сами: по тридцать славян-свастиконосцев на каждом двухмачтовом ушкуе…
Ну вот, началось: десантники с ходу атакуют несчастных унгуннов… Унгунны мечутся, рычат и рубят «фашистов» в кровавую капусту. Однако… согласитесь: даже если вы — могучий витязь-угадай, вам нелегко удержаться в седле, когда четыре ловких мужика одновременно пытаются отрубить вашему жеребцу ноги.
— Проклятие! Не дадут нам сегодня покрутить клинком собственноручно, — с досадой заметил царь Леванид. Потом хитро глянул сквозь прорези бронзовой личины, выдержал паузу и добавил: — Кажется, придется делиться боевой славой с неведомым флотоводцем…
— Это пожалуйста, — улыбнулся я. — Чего-чего, а боевой славы у нас теперь навалом.
Светлеет быстро. Вот уж видно, как остывает и дымится поле: движутся мутные глыбы коней с пустыми седлами, из низкого розоватого тумана торчат обломки копий — а вон жутковато чернеет колено согнутой мертвой ноги. Рядом в землю вонзена сорочинская сабля, на золотистой рукояти сидит сытая темная птица. Издалека, от неведомых лодий со свастиками на парусах, движется редкая цепь усталых человечьих фигурок — шагают через трупы, добивая раненых унгуннов, собирая трофеи. Да, это славяне — какой-то разношерстый сброд: крепкие парни в белых рубахах, сутулые метисы-полумохлюты с деревянными щитами на спинах, и рядом — самые настоящие ратники в кольчугах. Интересно, кто руководит этими босоногими десантниками?
Вдруг… откуда-то сбоку… из-под земли — всадник в тумане! Вороной трехлетний аргамак, и в седле уцелевший унгунн! Да какой! Черные ветвистые рога на шлеме, златые заклепки на щите, кровавый шарф вьется по ветру! На спине какой-то чудовищный горб… или мешок: странный пузырь, ворох раздувшихся серых тряпок за плечами… Нагая сабля в руке! Хэй, арбалетчики! Тревога! Бейте, стреляйте в него!
Это ж сам Кумбал-хан, будь я проклят!
Поздно, он уходит. Пролетел совсем рядом с крепостью — злобно рыкнул через плечо — вот он, гад! Рукой подать! Но арбалетчики не готовы стрелять — бешено накручивают рычаги крестострелов… Катафракты спохватились, кинулись к лошадям — нет, не догнать. Железный жеребец, выкладываясь из последних сил, с ревом и лязгом рванулся прочь, к лесу…
Точно: Кумбал. Ах, обидно…
Впрочем… не уйдет. Я понял это, когда увидел — быструю черную точку, мелькнувшую высоко в небе. Знакомый летающий объект — железный ворон камнем вывалился из-за облака! С ревом упал к самой земле! Распахнул стальные лезвия крыл — на бреющем, в полуметре от земли скользнул вослед Кумбал-хану… У этой птицы чудовищная скорость, я знаю. Кумбалу не повезло. Когтистая железная бритва вошла в пыльный шлейф позади вражьего жеребца… ах! я зажмурился. Широко расперив лезвистые крыла, стальной ворон с визгом пронесся под  бронированной лошадью Кумбала, под самым брюхом, мгновенно и с лету срезая жеребцу ноги… Ударило искрами — искалеченная лошадиная туша по инерции пролетела метров десять и рухнула в ковыль. Всадник вывалился из седла, мелькнул в воздухе черно-красным клубком переломанных конечностей… Ах, боже мой, пробормотал я: упал! Убился! Вот жалкий же ездок… взглянуть, как треснулся он: грудью или вбок?
Черная туша витязя тяжко перевалилась навзничь и замерла — а вот тряпичный горб… отделился от спины Кумбал-хана! Подпрыгивая, покатился по траве… Нет, он не катится — а бежит, подпрыгивая на коротких кривых ножках! Это не пыльный мешок, это горбатый карла в камуфляжном рванье!
— Взять Плескуна, — быстро скомандовал я. Трое или четверо катафрактов, выдергивая лезвия, поскакали в погоню. Я поспешно спустился со стены — прыгая через обломки, побежал следом, на бегу нащупывая звенья золотой цепи за пазухой. Плескун — опасный чародей… Того и гляди — опять начнутся магические фокусы.
Один из катафрактов уже почти настиг горбатого беглеца — Плескун рывком обернулся, судорожно выставил руку с блестящим амулетом! Слишком поздно, мой уродливый друг: катафракт Сергиос махнул звонким мечом…
Я со стоном схватился за волосы. Нет!
Впрочем, напрасно испугался. Умный, сообразительный Сергиос ударил плашмя. Потом свесился из седла, схватил упавшего карлу за шиворот и высоко приподнял, встряхивая в железной руке, как тряпичную куклу.
Вот мы и встретились, дорогой Плескун. Не век же вам избегать близкого знакомства с Вещим Лисеем…
— Спасибо за работу, катафракт Сергиос, — кивнул я. — Теперь тщательно свяжите этого волшебника, конфискуйте все магические предметы, включая кольца и пуговицы, а потом посадите негодяя в мешок. После завтрака я буду его допрашивать.
Гордый Сергиос перекинул бесчувственное горбатое тельце поперек седла и поскакал к крепости. А я склонился над трупом витязя в черной броне. Восточный красавец Кумбал-хан был мертв. Видимо, мудрый Плескун, вываливаясь вместе с ханом из седла, успел перерезать ему горло. Чтобы лишить меня удовольствия лично допросить побежденного военачальника…
Я склонился над телом, поднял забрало роскошного ханского шлема, украшенного драконьими рогами. С философической грустью вгляделся в косые черты обескровленного лица. Вот sic и transit бренная gloria mundi. Вот трагедия человеческого тщеславия. Бедный хан! Хотел объехать целый свет — и не объехал сотой доли.

Уж точно стал не тот в короткое ты время:
Недавно, помню, было: ногу в стремя
И носишься на борзом жеребце…

Я вторично вздохнул. А Чацкого мне жаль. По-христиански так он жалости достоин. Был острый человек, имел душ сотни три… Да какие души! Зверские, напористые, с копьями и скрамасаксами.
— Высокий князь!
Я обернулся. Десятник Неро торопливо нахлестывая коня, приблизился и, оглядываясь через плечо, зашептал:
— Высокий князь! Сюда приближаются эти… неведомые люди из лодий. Может быть опасно, князь. Не лучше ли вернуться в крепость?
— Совсем не опасно, десятник Неро. Я прекрасно знаю, кто командует этой средневековой морской пехотой, которая появилась так своевременно и спасла нас от смерти.
Я выпрямился и поглядел туда, где из тумана вышагивали «фашисты». Впереди цепи двигался очень широкоплечий всадник на трофейном унгуннском жеребце. Я не мог видеть его лица. Однако темный силуэт и так говорил немало о таинственном «фашистском» военачальнике: длинные жесткие руки вцепились в узду, на квадратном плече сидит железный ворон-убийца, уже успевший вернуться к хозяину.
Минут через десять Каширин подскакал, откинул с головы кольчужный капюшон. Насмешливо сощурил спокойные глаза:
— Здравствуй, князь Алеша. Надеюсь, не помешал твоей беседе с унгуннами?
Я не успел ответить. Из толпы Данилиных ратников выскочил какой-то худенький синеглазый дружинник в серебристой кольчужке и с радостным визгом кинулся мне на шею.

ПОГРЕМУШКИ ПАТРИОТОВ,
дневник Данилы, богатыря Казарина, наследника Властовского

I

Солнечно полыхнув, широкое лезвие жадно вспороло ржаную бочину… Негнущиеся пальцы в железных перчатках осторожно извлекли из мешочка жменю суховатой петрушки (восемь кун за пучок!) и затолкали драгоценную зелень внутрь распахнутой ковриги. Данила шмыгнул носом, принюхиваясь к тонкому привкусу рыбьей тухлинки в речном воздухе, — ой недаром застучало, забурлило под дощатым настилом пристани… Быстро дернув рукой, бросил хлеб за борт. Коврига хлюпнула в теплую бронзово-зеленую муть, покачиваясь поплыла среди нежных ошметков ила, меж белых размокших перышек и древесной крошки — нет, не утонула.
Данила укоризненно покачал головой, достал из мешка второй каравай. Торговцы зельями предупреждали, что русалицы на Влаге жадные. Поэтому Данька решил не жалеть сладкой петрушки — все-таки по договору с водяными девками ладья добегает до поганого городища Калина чуть не вдвое быстрее! Это реальный шанс доплыть в тороканскую столицу прежде, чем тамошние жрецы насыплют погребальный курган над заживо похороненным русичем Михайлой Потыком. На этот раз Данька забил в хлебину тройную дозу волшебной начинки — по слухам, от петрушки водяная нечисть дуреет и торчит, как московские тинэйджеры от LSD. Плюх! Иное дело: коврига мгновенно пошла ко дну. Через миг, пуская пузыри, утонул и первый каравай, брошенный Данилой во Влагу. Русалки приняли условия договора.
Данька спрятал нож, радостно потер кольчужные ладони. Отныне и до захода солнца его маленькая темная ладья (а точнее говоря, двухмачтовый плоскодонный коч) считается спецтранспортом, коему разрешено идти по главному влажскому течению, развивая чудовищную скорость — до трех огнищ в час! Чудесно. Долетим по свежей струе до нережского городка Висохолма, а за ним Влага-матушка изгибается, меняется в цвете и осторожно вступает в каменистые глиноземья Малой Челюсти… Если не остановят в пути работнички лихого Стыри, если не обманут водяные наркоманки — даст Бог, завтра на рассвете увидим на горизонте неприступные крепости Калина.
Данила знал, как спасти Потыка. Не нужно разыскивать зачарованного Михайлу в тесных вонючих улицах поганой столицы. Не нужно с боем пробиваться во дворец Сторукан-хана и требовать, чтобы калинские жрецы сняли с Михайлы урочистое восточное заклятие. По словам загадочного старичка Посуха, достаточно просто извлечь из холщового мешка весомые, сияющие мягким золотом Стати Императоров Базилики. Взять крылатый скипетр в десницу, а крещатую державу в руку левую. Повернуться лицом к Востоку. Кратко помолиться о спасении названого брата, раба Божия Михаила. И — Стати сделают свое очистительное дело. Они выжгут-выпалят любую и всякую магию в радиусе зримого окоема. В подземельях Калина рухнут капища. Истощатся древние шаманские заговоры и утонченные наваждения новейших магов. Развеются как дым самые злоумышленные проклятия и сглазы. В том числе — свадебное заклятвие ханского рода Сторуканов, тяготеющее над овдовевшим русским богатырем.
Стотысячный Калин будет очищен от магии. Данила сделает это ради одного-единственного человека. Приворотные чары выветрятся, и разум вернется к Потыку. Взгляд серо-голубых глаз прояснится, волшебные кандалы тороканских шаманов перестанут жечь ноги. Михайло тряхнет головой, удивленно обернется: где я? Зачем собираюсь залечь в могилу вместе с бездыханным телом жены? Кто придумал весь этот экзотический нерусский бред? А ну-ка: тело — в землю, а коня — на запад, на родину!
Данила вздохнул: главное — добраться до Калина. Остальное сделают священные имперские Стати. Так говорил старикашка Посух, и Данила верил престарелому спутнику. Особенно после чудесного преображения, происшедшего с Посухом в разгар Жиробрегского съезда: плешивый дедушка вдруг превратился в огромного старца с голубым светлоогненным взглядом. Теперь Посух опять сгорбился и шепелявил, как прежде, но Даньку больше не обманешь залатанной гороховой рубахой и соломенной бородой: старичок, очевидно, непростой — волшебный.
Одного Данька не мог понять: почему Посух ругает его за увлечение славянским чародейством? Отчего недолюбливает трофейного железного ворона и требует уничтожить конфискованные у Скараша магические порошки? Кстати сказать, старик строго-настрого запретил подкупать влажских девиц петрушкой — но Данила ослушался. Чтобы выгадать время, он готов задобрить кого угодно. Хоть русалок, хоть пиявок… лишь бы успеть спасти названого брата. Дружищу Потыка, перед которым Данила очень и очень виноват…
Часов около семи утра, еще до открытия Жиробрегского съезда Данила вышел из городской крепости и спустился к пристаням на «приречный торг»; нужно было купить суденышко для будущего путешествия по Влаге. Местные жители поначалу приняли Даньку за разбойника: слишком экзотично он выглядел в коганой броне, в накидке из кошьего меха с когтями, да еще с железным вороном на плече! Чтобы не возбуждать подозрений, Данила назвался заморским купцом, недавно прибывшим из Коганых земель. Это был верный шаг: имя Даньки из Морама не значилось в неписаном реестре славянских купцов Залесья, а к иностранным коммерсантам в городе относились с меньшей подозрительностью.
Поначалу Данька рассчитывал плыть на обычной лодке-однодревке — но совершенно неожиданно осознал, что… потрясающе богат. Зашел в медный ряд продать золотые коганые безделушки, прихваченные в доме у Жереха, и вдруг получил за них… без малого восемь серебряных гривен! Это при том, что средних размеров коч стоит не более трех гривен мелочью! Денег хватило не только на новый парус и накладные «боевые» борта — вскоре шестнадцать наемных гребцов-оборванцев уже заняли места на веслицах. Данькина служба безопасности, ранее состоявшая из двух дрессированных медведей и одной вооруженной Бусти, теперь пополнилась пятью наемными охранниками — молчаливые бородачи с топорами подрядились сопроводить коч до Висохолма.
А вот кормчий отыскался не сразу. «Меня звать Данэил из Саркэля, — говорил Данька, намеренно коверкая слова и вертя на пальце экзотический перстень Свища. — Меня нужно один хороший кормчий до града Калина»… Он предлагал за услуги лоцмана цельную гривну («мы в Саркэле очень богаты, меня можно платить много!»). Однако — заслышав, что отважный иноземный купец Данэил собирается идти Влагою до самого Калина, жиробрегские руслоходы отказывались продолжать беседу. Малая Челюсть… Тороканский Калин… слишком опасный маршрут. К счастью, уже на пристани к Даньке пристал слегка нетрезвый парень с белобрысым хохлом до уха и живыми карими глазами. Парень предложил услуги лоцмана и рулевого: «Я сам Чика-русловед, на Влаге всяк меня знает, а другого дурня до Калина вам точно не сыскать, батюшка коганый гость!» Так сказал Чика, смешливо морщась и дыша хмельным перегаром. Долговязый кормчий не слишком понравился Даньке, но выбора не было. Он заплатил Чике три ногаты вперед и приказал готовить коч к скорому отплытию.
После покупки новенького судна и найма людей осталось еще две гривны — и Данька бросился на поиски местных умельцев-алхимиков. К счастью, главный жиробрегский знахарь Суковат согласился продать кое-что из своих снадобий. Особенно Данька порадовался дурманистому порошку и спорам ржавого гриба. Припомнив, как ловко их давеча применяла Рута при обороне постоялого двора, Данила купил целый мешочек крепкого прошлогоднего дурмана. Кроме того, у Суковата отыскалась сон-трава в герметично засмоленном туеске, толченый корень краснобая, сушеный цвет одоленя, кукушкины слезы и почти целый горшочек змеиного сала. Данька не торговался. Он знал: в пути может пригодиться все — даже петрушка. Это в конце двадцатого века ее можно купить на любом московском рынке — и сожрать целый пучок в один присест, не ведая, что творишь… А здесь, в десятом веке совсем иные ценности: за пучок петрушки можно выменять торскую невольницу с тончайшей талией и белоснежными зубами!
Тьфу… Нынче не до юных невольниц! Данила тряхнул головой и, пробежав по горячим доскам от борта до борта, перегнулся наружу через высокий дощатый насад:
— Рута! Что там возишься? Отплывать пора!
Внизу, на шатких мостках пристани, стояли двое. Князь Лисей, высокий и худой — узкие плечи стянуты стальным кружевом доспеха, маленький шлем надвинут на лоб. Глаза светло-серые, как невский лед, медленно тающий где-нибудь у причала Петропавловской крепости. Кольчужные бармы наглухо сцеплены под сухим подбородком, уже потемневшим от щетины. Сам почти тщедушный, но выпрямленный, весь жесткий и гордый — будто не московский студент вовсе, а впрямь греческий княжич. И рядом с ним — девушка. Сумасшедшая сестрица Рута — рыжий костер косичек и нестерпимо синие брызги васильков в раскаленных волосах. Нет, эти цветы вплетены не случайно. Каширин мог поклясться, что Рута хочет понравиться Алеше Старцеву. Смешно сказать… Скорее всего, хладнокровный Старцев даже не заметит этих васильков, этой тщательной прически, над которой девушка трудилась чуть не полчаса, напряженно пыхтя и закусив губку…
— Братец, братец! Я просила у премиленького князя кольчужинки, и он мне подарил! — закричала Рута с берега, прыгая и гордо размахивая розовым кулачком, в котором что-то зажато. — Я взяла кольчужинки на память!
Данила промолчал. Поначалу не хотел брать ее с собой в Калин. Сумасшедший индейский детеныш в броне… Но потом передумал. Рута бегала по пристани, покупала стрелы для арбалета, с внушительным видом точила кинжальные лезвия и всерьез намеревалась участвовать высвобождении Михайлы. «Быстренько спасем братца Потыка, правда? И тогда мы наконец-пренаконец соберемся вместе! Два братика и сестричка!» — радостно хихикала Рута и норовила целовать в щеку. Она не догадывалась, что Данила — вовсе не родной брат, а всего лишь чужак, которому Потык временно доверил вышитую тесемку наследника Властовского…
Несколько раз Каширин пытался признаться Руте в этом обмане, но всякий раз откладывал. Возможно, слишком дорожил этими неловкими, родственными поцелуями в щеку. «Как я рада-радешенька, что нашла тебя, любименький братец!» — шептала девка, счастливо жмурясь и прижимаясь к Даниле тоненьким легким телом. Как бешеная княжна поведет себя, когда узнает, что Данька попросту лгал ей, называясь братом? Ведь она совершенно не стыдилась «любименького братца». Ходила при нем простоволосая, в одной рубашке. А сегодня утром даже… Данила скрипнул зубами… попросила проводить на реку для утреннего купания — и когда спустились к воде, начала раздеваться как ни в чем не бывало, не прерывая разговора и ничуть не краснея… Невинным, недрогнувшим голоском попросила «братца» потереть ее белую спинку «вот этой мягонькой тряпочкой»… Данила чуть не погиб тогда, на берегу. Наверное, Рута сильно удивилась, почему «братец» вдруг побледнел, наотрез отказался тереть спинку — убежал прочь и дожидался за кустами…
Да, с князем Алешкой она ведет себя иначе. Вмиг превращается из долговязого полуребенка в настоящую гордую княжну. Из шаловливого щенка — в молодую псовую борзую, эдакую аристократическую недотрогу. Стройна до неприличия, грудки стоят под тонкой кольчугой — и попробуй сказать лишнее слово…
— Мы отчаливаем, Рута! Забирайся на борт! — рявкнул Данила. Обернувшись к Старцеву, сухо добавил: — Прощай, князь Алеша. Даст Бог, еще свидимся.
Старцев опять начал уговаривать, но Данька не слушал. Он не мог остаться в Жиробреге. Он чувствовал , что должен плыть в Калин и выручать Михайлу. Михайла был живой и настоящий, а Лешкины аргументы — красивы и звучны, но не более того. Поэтому Данила решил: первым делом волшебные Стати выручат из беды простого русского мужика Михайлу Потыка. А уж потом эти Стати можно отдать многоумным дядькам из лагеря светлых сил, чтобы добрые князья и волшебники смогли использовать драгоценные греческие погремушки в большой политической борьбе…
— Я не играю в ваши великие игры, Алеша! — жестко сказал Данька прямо в суровое нахмуренное лицо кольчужного Старцева. — Я не хочу спасать человечество — дай Бог спасти хоть одного человека. Бывай, дружище… Сделаю дело — и возвращу тебе волшебные игрушки. Я вернусь. Я обещаю.
Сказал — и внутренне сплюнул: слишком по-голливудски прозвучали последние две фразы.
Довольно слов! Данька отвернулся — скользнул взглядом по кудрявым разноцветным затылкам гребцов, искоса-задорно глянул на жаркое солнце — принюхался к южному ветру… пора. Запустил руку за пазуху и вытащил несколько крупных бледно-розовых гранул: в ладони певуче зацокали, загремели друг о дружку крупные зерна скат-жемчуга. Красиво, сладостно замахнулся и бросил вверх, в огромный, медленно раздувающийся серый пузырь паруса. Для пущего ветра… Эй, кормчий! Трогай потихоньку!
Вскоре и дымы жиробрегские скрылись за холмистым берегом. Часа через три маленький коч ловко свернул с хладного стреженя в вонючую протоку за сосновым островом… Данька нахмурился. Вытирая рушником взмокший загривок, бросил весло и поднялся на высоко задранную корму. Склонив голову, молчаливо выслушал оправдания кормчего: дескать, опасные места начались… злобные ярыги Стыри Хлестаного орудуют на стрежне… лучше нам, боярин, проточками прошмыгнуть, дабы незаметно. Данила постоял на корме, понюхал воздух… места дикие, река дышит не пуганой рыбой… да и бурунчики русальные по-прежнему пенятся за кормой… может быть, и прав кормчий. На главном стрежене бандитам нетрудно выследить купеческое судно, а мелких русел на Влаге множество, на всех протоках и старицах не выставишь соглядатаев… Одно не понравилось Даниле: кормчий Чика явно нервничал. Должно быть, всерьез опасался разбойников. Руки намертво впились в кормило, а белобрысый оселедец взмок от пота.
— Ты бы снял рубаху, братишка, — предложил Данька. — Солнце жарит…
— Нельзя мне рубаху снимать, — буркнул Чика, не отрывая цепкого взгляда от каких-то заветных ориентиров на горизонте. — Запаршивел я, боярин. Стесняюсь спину заголить… Вот невеста ваша увидит мои язвы да лишайки, неприлично ей будет…
— Вовсе никакая не невеста! — строго выпалила Рута, спрыгивая с борта, где она сидела, болтая босыми ножками высоко над водой. — Это мой братец, а вовсе не суженый, ясно?
— Бра-атец?! — изумленно протянул Чика и недоверчиво нахмурился: — Выходит… ты, девица-красавица, тоже будешь нерусской крови? Нерусь коганая?!
— Что?! Меня коганью прозвал?! Да ты… как смеешь, смерд! — Рута подскочила от возмущения. — Я буду самородная княжна, дочь покойного Всеволода! Понял?! Ты понял?!
Она стиснула побледневшие губки и уже потянула из ножен тоненький меч, но — Данька успел остановить ее взглядом.
— Эх, Рута! Разоблачила ты меня! — расхохотался Данила. — Хотелось коганым купцом притвориться, да не вышло!
Долговязый Чика медленно обернулся и внимательно поглядел, растягивая губы в странную улыбку.
— Извини, добрый кормчий! — Данила развел руками. — Обманул я тебя. Никакой я не заморский купец, а обычный славянин залесский.
Чика улыбнулся еще шире…
…и вдруг, быстро вцепившись в деревянное кормило, что есть силы вертанул вбок! Парус оглушительно хлопнул, затрещали щеглы-крестовины — ладью передернуло, тяжко завалило на левый борт! Внизу загалдели гребцы, тонко завизжала Рута; коч дернулся так, что Данила охнул — грузно обрушился на дощатую палубу; под днищем зверски заскрипел песок, в борта ударило подводными корягами, у гребцов по левому борту разом выбило весла из рук… Скользя коленями по накренившейся палубе, путаясь в каких-то бечевах, Данька все-таки вытащил меч из ножен — быстро глянул туда, где безумный Чика с багровой хохочущей рожей повис на вывернутом кормиле, упираясь грудью. Рубаха на его спине лопнула, и в прореху высунулось плечо — голое, загорелое и покрытое темными рубцами!
Данька тихо застонал: вся спина кормчего сплошь иссечена косыми продольными шрамами. Такие следы остаются на спинах разбойников после бичевания…
— Извини, боярин! Я тоже обманул тебя! — прохрипел Чика, отскакивая от кормила к борту. — Я не кормчий, а мужик ловчий, ха-ха!
Вскочил на вздыбленный борт, мотнул светлым оселедцем — и красивой щучкой прыгнул в воду.
— Чика! Стой, гад! — рыкнул Данила, в тяжелом прыжке швыряя бронированное тело к борту — но поздно: на Даньке доспех, и нырять нельзя — а беглый кормчий, умело засадив стонущий кораблик на прибрежную мель, уже скрылся в зеленой воде. Мелькнул в желтой взмученной воде и длинной тенью ушел в глубину.
— Ай, братец, я коленку расшибла! — Хныкающая Рута подскочила на одной ножке и виновато доложила: — Хотела в него стрельнуть, а лодейка ка-ак дернется! Я прямо кувырком полетела!
— Ушел, песиголовец! — запыхтел в лицо подбежавший наемник с топором. — Несдобровать нам, хозяин. Коч на отмелище засел, а Стырька, видать, ужо за подмогою поспешил! А значит — скоро нагрянут, ярыжки злотворные!
— По-твоему, наш кормчий — вовсе не Чика, а…
— Стыря Хлестаный, — вздохнул бородач. — Голову обрил и чуб вырастил для неприметности. Он и есть, разбитчик. Нарочно ладью на мель засадил. Теперь небось грабить вернется…
…Разбойничьи струги появились минут через пятнадцать. Гребцы, которых Данька заставил прыгать за борта и вручную выталкивать плоскодонный кораблик с отмели на глубину, стояли по пояс в воде и опасливо вглядывались вдаль — туда, где из-за острова выплывали черные подвижные точки, едва заметные среди ртутного мигания солнечных отблесков. Данила, глядя из-под руки, насчитал шесть гребных челнов и — чуть позади — старый одномачтовый ушкуй под залатанным парусом. От бликующей ряби болели глаза и хотелось плакать. Ошибка! Доверился быстроглазому кормчему… Что теперь делать?
— Воля твоя, хозяин… ничего не поправишь! — вздохнул бородатый наемник. Зацепив зубами, стащил рукавицы с ладоней, демонстративно бросил подлавку. — Супротив Стырькиной ватаги мы не пойдем… Лучше покориться. Иначе порежут всех!
Данька отвернулся. В каждом челноке по пять разбойников, на ушкуе еще двадцать. Итого — полета загорелых и оголодавших негодяев, вооруженных тесаками да топориками. Они захватят коч за несколько минут. Нет никаких шансов.
«Хлестаный идет! Бежим, братцы! — донеслось снизу: это гребцы, оцепеневшие было от страха, пришли в себя. — Утечем! В кущах укроемся!» Судорожно загребая руками, взмучивая коленями тугую воду, кинулись по широкой отмели прочь, к лесистому острову — прятаться. Данька посмотрел вослед — россыпь белых рубашек, размахивая рукавами, поднимая по мелководью тучи брызг, стремительно удалялась.
И все-таки победа будет за мной, нахмурился Данила.
— Рута! Бустя! Ступайте на нижний чердак под навес — и не высовывайтесь, — скомандовал он, нервно тиская вороненый перстень на пальце. Бегло глянул на мрачную железную птицу, недвижно сидевшую вверху, на рее. Обернулся к насупленным медведям: — Дядька Спиридон! Вы с Потапом садитесь в углу на корме и накройтесь холстиной. Без моего приказа носы наружу не показывать и никого не жрать. Ясно?!
Бойцовые медведи обнажили клыки в звездной улыбке и послушливо закивали мохнатыми мордами.
— Нельзя нам драться, хозяин! — снова заныл наемный охранник. — Разбитчиков много, а мы — жалкая горстка…
— Заткнись, — сухо сказал Данила.
Наемник побледнел, невнятно пробормотал что-то в рыжеватую бороду. Данька походя ударил его железным плечом, прошагал мимо по свежерубленой лубочной палубе — вцепился кольчужными пальцами в борт и невесело посмотрел на воду. Разбойничьи челны приближались, вертко юля против течения. Вскоре Данила разглядел бандитские рожи на переднем струге: сухой, черномазый цыганище с ободранной бородкой, белозубо улыбаясь, весело помахивал Даньке топориком, зажатым в мускулистой конечности.
— Эй, на коче! — заорал белозубый, задорно гримасничая, — Помочь нужна?
Полуголые разбойники загикали, загоготали. Свист, блеск кривых лезвий… Кто-то пустил в лодейный борт шальную стелу. На соседнем челне бритый ярыга бросил корявое весло и вскочил на ноги:
— Ох-хо! А вот и мы, сарынь голодраная! Никак, соскучились без нас, о-хохо!
— Соскучились чрезвычайно. Особенно по тебе, сволочь бритая, — пробормотал Данила. И прищурился: если врезать железным вороном по ближайшей лодке… может быть, это произведет должное впечатление на остальных разбойников?
Бандиты меж тем подгребали ближе, не переставая угрожающе пошучивать:
— Поклон вам от Хлестаного, добряки-человеки!
— Здорово, купец! А вот мой кистень молодецкий!
— Стыря велел вас стречать, добрым словом привечать, о-хохо!
— Эй, купчина коганый! Тамгу платить будешь али нам лучше коч твой подпалить? — задиристо крикнул бритый, воинственно заправляя за ухо длиннющий измусоленный ус. Челнок приблизился почти вплотную, и Данька поморщился: у бритого ярыжки вырваны ноздри! А на лбу — не то родимое пятно, не то черно-синее клеймо воровское… Жутковатая публика.
— Мужики! — заорал Данила по возможности веселым голосом. — Я деньги отдам! Забирайте все, только корабль не троньте! Не надо поджигать!
Коч нужен, чтобы доплыть до Калина. А денег не жалко.
Разбойничьи струги приблизились, охватили обездвиженный корабль неровным полукольцом — а чуть вдали, на безопасном расстоянии от песчаной отмели, замер, обсушивая весла, воровской ушкуй. Данька разглядел на его борту полуголых лучников с пучками тонких стрел в зубах. За спиной у лучников суетились ярыжки с зажженными факелами.
Вот это действительно опасно, огорчился Данька. Против горящих стрел у меня нет противодействия…
— Эй, на коче! Бросай оружие в челн! — уже без улыбки скомандовал белозубый цыганище, тряхнув смоляными кудрями. Сильным взмахом весла он подогнал лодочку к самому борту Данькиного корабля. — Кидайте сюды свои железы! Да поживее!
Не раздумывая, Данила вытащил из потайных ножен на спине воровской меч. Перехватил пальцами за лезвие и, помедлив секунду, не без сожаления бросил вниз, в разбойничий челн. Падая, любимый меч оскорбленно полыхнул на солнце лезвием и ударил золоченой рукоятью в днище струга. Вслед за мечом посыпались, часто грохоча, топоры и деревянные щиты бородатых наемников. Последним приземлился чудовищный Данькин кистень с шипастой гирей на цепочке.
— Ух ты… ладно! — уважительно заметил белозубый, покосившись на боевой цеп. — Теперя доспешки сымайте. Кольчужные рубахи нам тоже потребны.
Данька молча развязал широкий кушак, ослабил медные зацепы на вороте — стащил темную кольчугу через голову. Загнул подол в тяжелый сверток и осторожно уронил за борт.
— Мне, мне! — крикнул пузатый бандит с огромным шрамом на лысеющем темени: поспешно кинул весло и попытался подхватить добычу. Данька улыбнулся: лодка качнулась и едва не черпнула воды! Налетчики раздраженно зашумели — начали выскакивать из стругов, барахтаясь на мелководье и стремясь поскорее добраться до струга с трофеями.
— Нишкни! — яростно прошипел цыган, замахиваясь топориком. — Нехай батька Хлестаный самолично разрешит, кому чья доля сужена!
— Верно! Пущай Хлестаный добычу делит! — подхватили ярыжки на дальних челнах.
— Хлестаный подгребает! — вдруг закричал кто-то. Данька быстро глянул вдаль: точно. От дальнего ушкуя отделилась расписная лодочка — быстро полетела на тонких веслицах, стремительно приближаясь. На носу ярко пылало малиновое пятно: высокий человечек в рутвяно-красной рубашке стоял, величаво подбоченясь и помахивая обнаженным клинком экзотического и явно трофейного сорочинского кинжала. Длинный светлый оселедец трепался на ветру, как стяжок-яловец на шлеме витязя.
Данила пригляделся и вздохнул: да, это был беглый кормчий Чика. Знать бы заранее… В Жиробреге он слышал, что за голову Хлестаного властовский посадник Катома обещает сотню серебряных гривен!
— Па-берегись! — гаркнул вислоусый каторжник с оборванными ноздрями и, размахнувшись, закинул на борт ржавую крюкастую кошку на веревке. Данька отшатнулся: еще одна кошка просвистела совсем рядом, упала на дощатую палубу и быстро поползла, корябая крючьями липовые доски. Наконец добралась до борта — намертво вцепилась и задрожала от напряжения: веревка натянулась… Веселые парни один за другим полезли на Данькин коч.
— Ох-хохо! А вот и я! — радостно объявил бритый ярыга, ловко подтягиваясь на руках и кидая небольшое мускулистое тело через борт.
— Я сам-первой залез на кичку! Мне кольчуга полагается! — завизжал пузатый, тяжеловато карабкаясь по дощатому насаду на перекошенный нос корабля.
Данька вежливо улыбался. Через минуту уже с десяток бандитов забрались наверх. «Эгей, кидай добычу! Мечи товары за борт!» — орали снизу остальные. Добыча! Неразбериха! По палубе застучали мокрые пятки, повсюду заблестели потные черепа и облезлые темные спины: воры прыгали и толкались, заглядывая под навесы, перетряхивая корзины с едой… Ну вот, началось безобразие: покатились по палубе рассыпанные караваи, растеклось молоко из треснувшего горшка…
Вскоре и главный злодей появился. Скрестив руки на груди, Данька стоял возле мачты — безоружный, в одной рубахе — и молча наблюдал, как по веревочной лесенке, заботливо спущенной подчиненными ярыгами, на борт коча неторопливо поднялся долговязый речной пират в знойной рубахе. Солнце мигнуло на кривом сорочинском клинке; рубаха надулась малиновым пузырем — Стыря прыгнул с борта на палубу, и дощатый помост простонал под босыми подошвами знаменитого бандита…
— Батька Хлестаный! Не вели казнить, дай слово молвить! — К надменному Стыре подлетел юркий рыжеусый ярыжка, с лета бухнулся на колени: — Товара нетути! Ладья пустопорожняя!
— Порожняя? — Стыря недоверчиво хмыкнул. — А не врешь, ржавый?
— Ржавый не врет, — спокойно сказал Данька. — У меня нет товара.
— Странное дело, — нехорошо ухмыльнулся Стыря. Спрятал кривой кинжал за пояс и подступил ближе, потирая жесткие ладони, покрасневшие от карабканья по пеньковой лестнице. — Неужто коганый купчина порожнюю ладью по Влаге гонит? Небывалая невидаль…
— Я не коганый, — устало вздохнул Данила. — Я славянин.
— Ах он славянин. И как же звать тебя, земляк? — Стыря подошел вплотную, заглядывая в лицо теплыми наглыми глазами.
— Данька из Морама. Не губите, братцы. Не троньте корабль.
— Ха-ха! — Стыря задорно расхохотался, брызги полетели Даниле в лицо. — Данька из Морома! Стало быть, ты — дубрович? Ха! Искренний морамский дубрович — а врет, ровно коганый торгаш на пристани!
Каширин протянул руку с монетами:
— Вот. Здесь гривна мелочью. Больше у меня нет. Заберите пищу, оружие — и уходите. Здесь вам не найти другой добычи.
— Опять врешь, коганый гостюшка. — Стыря внезапно перестал хохотать. — Есть у тебя добыча, есть товар. И весьма драгоценный.
Он резко обернулся — подозвал бритого урода, тормошившего мешки с личными вещами гребцов:
— Эй, Черепанко! Ну-кася… ступай под палубок, на нижон чердак — да порыскай хорошенько. Коли разрыщешь девицу-красавицу, красну косу — тащи сюда.
Данила наклонил голову, посмотрел исподлобья:
— Что делаешь, Хлестаный? Разве я обижал тебя? Разве не платил тебе честно за труды кормчего?
— Ты обидел меня, коганый гость! — воскликнул Стыря, всплеснув длинными руками. — Обманул меня! Ты солгал, будто рудокосая красавичка — твоя сестра! А какая она тебе сестра? Ты еси когань степная, а девица твоя — милочка-славяночка, птичка небесная, згица ясная! Не иначе пленница-наложница! Надо ее освободить.
Сказав сие, Стыря довольно улыбнулся.
Из-под палубы раздался визг, потом звонкий удар и грохот падающего тела. Данька вздрогнул: кажется, Рута по обыкновению сумела за себя постоять.
— Ржавый! Гойдалка! Заруба! — Стыря, хмыкнув, подозвал еще троих бандитов. — Надо Черепашке помогти! Влачите сюда гадску девку! Коли вздумает кусаться — в путы замотайте!
— Послушай меня, брат! — Данила с усилием улыбнулся. — Не трогай девку. Возьми лучше мою ладью.
— Не-е… ладью не возьму. Ладья тебе самому нужна, — со злобной ласковостию сказал Хлестаный, похлопывая Даньку по плечу. — Ты теперь на этой лодейке уплывешь за дальни горы, в землицу твою коганую! И товарищам своим расскажешь, чтобы никогда в наши края не хаживали, славных девиц-красавиц не воровали! Понял, коганый гостюшко?
Данила не ответил — резко обернулся на шум: по лестнице, ведущей на палубу из нижнего чердака, загрохотали шаги.
Вчетвером ярыжки все-таки сладили с бедной княжной. Вцепились и вытолкали Руту из темного подпалубка наверх — она уже перестала визжать и царапаться: шла молча, возмущенно сопя и гневно зыркая синими глазками из-под распавшихся огненных прядей. Толстый Гойдалка гордо шествовал впереди и тянул за веревку (они все-таки ухитрились скрутить Руте запястья грязной бечевой). Двое других подталкивали в узенькую, гордо выпрямленную спину. Наконец, последним на палубу выбрался, кашляя и похаркивая кровью, избитый Черепан. Мозолистой ладонью клейменый урод зажимал левый глаз, стремительно опухавший после умелого удара оскорбленной девушки.
— Больше никого не сыскали? — хладнокровно осведомился Стыря.
Черепан поморщился и отрицательно качнул страшной головой. Данила облегченно вздохнул: слава Богу, не нашли Посуха с Бустей. Должно быть, ловкий дедушка снова применил излюбленный прием маскировки — вместе с маленькой Бустей сделался невидимым для озлобленного человечьего взгляда…
— Вот добыча драгоценная, — восхищенно заметил Стыря, разглядывая Руту — напряженную и притихшую явно не к добру. — Глазки лазоревые… Щечки аленькие, маков цвет! Хороша…
Он пригладил оселедец, расправил плечи в ягодной рубахе и неторопливо шагнул к девушке. Подчиненные бандиты почтительно расступились. Гойдалка дернул за веревку: «Кланяйся батьке Хлестаному, чурова кукла! Кланяйся!» Рута фыркнула и еще выше задрала остренький, дрожащий от презрения носик. Данила заметил: тонкие ноздри раздуваются, как у разгневанной лошадки.
— Хороша… Тельцем беленька, кровь с молочком! — хрипло воркуя, Стыря приблизился. — Как тебя звать, пичуженька?
— Братец, я его ударю, — негромко сообщила Рута, быстро глянув поверх разбойничьего плеча на Даньку: широко распахнутые глазки посерели от волнения. — Честно-пречестно, Сейчас ударю.
Данила не успел ответить. Стыря изящно поклонился юной княжне, улыбнулся — и вдруг… хоп! прыгнул, навалился на Руту всем телом, с ходу запуская жесткую ладонь под кольчужку, под тщательно выстиранный подол вышитой рубашки!
Ярыги радостно заржали.
О ужас, подумал Данька. Стыря осмелился схватить княжну Руту за девственную задницу. Она убьет его.
Удар был жестоким. На этот раз Рута даже визжать не стала. Кратко выдохнув, с чудовищной бессердечностью ударила обнаглевшего Стырю жестким коленом в натруженную промежность.
Хлестаный устоял на ногах — оледенел с распахнутыми руками, ослеп от неожиданности (настоящая боль еще не пришла). Разумеется, Рута одним ударом не ограничилась — подскочила в воздух, красиво прогнулась в спине — и длинным, стройным копытцем врезала прямо в изумленную бандитскую рожу.
Несчастного Стырю оторвало от палубы и снесло прочь метра на четыре: он обрушился спиной в дощатый борт. В тот момент, когда Хлестаный ломал бритым затылком доски, княжна Рута уже цепко приземлилась и красиво, как металлическая балерина, развернулась вбок: туда, где с выпученными глазами тихо недоумевал пузатый Гойдалка, продолжавший зачем-то удерживать в руках конец бечевки. Толстяк думал, что Рута у него на привязи! Он ошибался. Данила обратил внимание на то, что девица бьется исключительно ногами. Оно и понятно: копыта гораздо длиннее, чем передние конечности. Гойдалка получил несколько менее жестокий удар металлическим каблуком в грудь — и, выпустив бечеву, откатился, пробивая широкую брешь в толпе соратников.
К сожалению, Рута не видела, как у нее за спиной уродливый разбойник Черепан размашисто заносит небольшой топор для страшного удара прямо в рыжеволосую девичью головку. Карающая Рута только что лягнула Ржавого и теперь с удовлетвореним наблюдала, как желтоусый разбойник проседает на колени, схватившись волосатыми ручками за живот. Рута была внимательной девочкой, но она попросту не могла  заметить того, что вытворяет за ее спиной ярыжка Черепан. Разбойничий топор мутной молнией мелькнул в воздухе. У Руты не было шанса выжить.
К счастью, у Данилы был шанс долететь и дотянуться.
Данила был уже в прыжке. Он прыгнул за секунду до того, как потная ладонь Хлестаного вцепилась в упругую ляжку красавицы княжны. За секунду до вульгарной выходки разбойника Данька понял: битва началась.
Данила любил Руту и хотел, чтобы девушка жила долго. Поэтому не было смысла щадить Черепана. Данька ударил его обеими ногами прямо в бритую голову — довольно метко. Стоит ли говорить, что проворный урод Черепашка не смог удержать топор в руке. У Черепашки едва хватило времени на то, чтобы пролететь через всю палубу и шумно кувыркнуться за борт. Головой вниз.
Отработав любимый армейский удар, Данька рухнул на дощатый настил — прыгнул издалека, и правильно приземлиться уже невозможно: раздирая штаны, на заднице въехал в толпу разбойников. Три или четыре недруга одновременно упали сверху: костлявый локоть ткнулся в лицо! Занозистым пламенем обожгло ноги! Едва успел отбить чужую руку с занесенным кинжалом! Нет, не вырваться, испугался Данила. Его задавили, прижали к палубе… И тогда — выдернув руку из потных вражеских клешней, Данька сунул ее за пазуху. Судорожно нащупал небольшой туесок с засмоленной крышкой: сдавил в бесчувственном кулаке, круша ломкую бересту. Под пальцами скользко заскрипел вонючий порошок… Эх — на кого Бог пошлет! Уже корчась от серии жутких ударов в живот (два мордоворота навалились, а еще двое бьют ногами), Данька выбросил руку вверх — и разжал пальцы! Щедрая пригоршня волшебной пыли взлетела в воздух, расцвела мутно-белым пахучим султанчиком… Избитый Данька почти улыбнулся, чувствуя, как мгновенно тяжелеют веки и — зазвенело, защекотало в глазах от сладкой лености… Прямо перед ним багровая исцарапанная морда бородатого ярыги вытянулась и поскучнела, злобные голубоватые глазки закатились… Всем пора спать, подумал Данька — и первым провалился в мутно-молочное болото волшебного кошмара.

II

Не спи, встряхнись! Учись у птиц…
«Последний Шанс»

Воняя портупейной кожей и пулеметным маслом, ужасающий сержант Макаров склонился над спящим Данькой, загремел челюстями, распахнул огнедышащую пасть, и…
— РРРРРОТА! ПОДЪЕМ!!!
Данила взвился в воздух раньше, чем открыл глаза.
Тля! Босые пятки ударили в дощатый настил, бывший ефрейтор Сестрорецкого воздушно-десантного полка Каширин инстинктивно вытянулся и зафиксировал стойку «смирно». В голове будто качнулись чугунные шары: остаточная дрянь наркотического сна мутно забулькала в мозгу. Данька мужественно разлепил веки и увидел…
Никого.
Скосил глаза ниже — ага. Вот блестит на солнце чья-то розоватая плешь. Маленький старикашка по имени Посух стоял перед Данилой, ошарашенно теребил бороду и глядел снизу вверх голубыми глазками, округлыми от испуга.
— Ты чаво, родимый? — прошамкала окладистая борода. — Чаво кидаесси?
— Пффф, — сказал Данила; ноги его подломились, и он с размаху опустился задницей на горячие доски палубы. — Дедушка… Это вы, блин, орали «подъем»?
— Ну я, — согласился дед Посух, обмахиваясь соломенной шляпой. — Время за полдень, а он тут шпит-прохлаждаетца, понимашь. Тоже мне: рушшкий богатырь! Сам дрыхнет, а бедную Руту ражбойники уперли.
— Чего? — рассеянно улыбнулся Данька, догадываясь, что не вполне проснулся.
— Чаво-чаво… — недовольно передразнила борода. — Пока ты шпал, девку ухитили, ага. Подлючий Штыря со товарищи!
Откуда эти цветастые кляксы перед глазами? Данька вяло мотнул головой — фу, густая болотная вонь… Опять клонит ко сну. Звон в ушах, и — почти не слышно, что там бормочет деда Посух…
— Ой! На тебе муха присела, — ойкнул Посух и сухонькой ручкой смахнул что-то с Данькиного лица. Звон прекратился. Данила протер глаза кулаками — покосился на грязные тела ярыг, разбросанные по палубе. И вдруг — что это? Кривое искрящее лезвие сорочинского кинжала! Валяется на палубе…
Данька вздрогнул. Вспомнил! Разбойники, битва, Стыря! Вскочил, дико озираясь: вот мой корабль, налетевший на мель! Дико вывернуто кормило… Покосившаяся крестовина мачты истошно прочернела на небесном фоне: палуба в трупах! стрелы в бортах! Где моя кольчуга?!
И сладковатый запах сон-травы позванивает в неподвижном воздухе.
— Где Рута?!
— Эхма! Я ж говорю: уперли девку. По-хи-щения произошла!
— Кто?! Когда?! — Данила заметался по палубе, прыгая через неподвижные тела разбойников. Рыжие волосы, кольчужная спинка — нет, нигде не видно! Подскочил к Посуху, невежливо схватил за чистенькую рубашечку: — Говори! Говори, деда Посух!
Старичок на удивление толково объяснил обстановку. Ударная доза Данькиной сон-травы подействовала с убийственной эффективностью: за несколько секунд палубу заволокло сладким туманом. Данила забылся первым, однако и четверо его противников вскоре повалились на доски — обмякли, захрапели. Рута, неутомимо избивавшая Стырю, тоже вдруг зашаталась, слепо побрела вдоль борта — звонко чихая и мотая рыжими косицами. Какие-то ярыги, сидевшие на челнах внизу, услышав шум драки, стали закидывать кошки и карабкаться на борт, но были жестоко подавлены совместными усилиями Потапа и дядьки Сильвестра. Как выяснилось, сон-трава ничуть не действовала на косолапых громил: когда начался мордобой, медведи не смогли усидеть в засаде без дела. Дружно вылезли из-под холстины и обеспечили оборону корабля от полусонных негодяев.
Сражение почти закончилось нашей победой — если б не Хлестаный. Стыря оказался крепким каленым орешком. Заметив, что соратники начали беспорядочно валиться оземь, злодей в малиновой рубахе не растерялся. Извлек из-за пазухи неведомый пирожок (с вареньем из бодряники, догадался Данька) и мигом сожрал его. Волшебная коврижка не только вернула избитому Стыре жизненные силы — кислющая бодряника сделала бандита невосприимчивым к магии сон-травы! Проклятие… По словам Посуха, Стыря вскочил на ноги, бегло огляделся по сторонам — быстренько схватил спящую Руту и вместе с нею сиганул за борт. Дядька Сильвестр не успел его перехватить. Потап жутко заревел и прыгнул следом — поздно. Стыря кинул Руту на дно подоспевшего челнока, запрыгнул сам — и просвистел своей банде сигнал к отступлению. Потап считался среди непроходимских медведей неплохим пловцом, однако догнать разбойничий струг с похищенной княжной ему не удалось…
Данька уже не слушал. Он прыгал по доскам, судорожно ворочая храпящие туши разбойников — искал оружие. Его собственный доспех уплыл вместе со Старей… Меч, кистень, кольчуга — все пропало! Данька злобно простонал: даже магический перстень Свища исчез с пальца — остался только темный след на коже…
Да что там! плевать на перстень… Рута пропала. Рута в руках разбойников. Как в дешевом кино. Но есть лютая разница: благородные киношные разбойники медлительны, они не сразу насилуют похищенных княжон. А грязный Стыря, похоже, готов сделать это немедленно.
Вот! Сорочинский клинок сам прыгнул в дрожащую руку. Пальцы намертво стиснули червленую рукоять. Стыря! Ты сбежал так быстро… Ты оставил впопыхах свое красивое, отменно заточенное оружие… Я найду тебя, мой хлестаный друг. Я верну тебе кинжал. Если ты посмел тронуть княжну хоть пальцем… кривой клинок застрянет у тебя в горле.
— Шлухай, Данилка! — Посух поспешно побежал вослед. — Поштой! Вожьми меня с шобой! Я тебе пригожуся!
Слишком поздно. Не выпуская кинжала из пальцев, Данька вскочил на борт и, пружинисто оттолкнувшись, прыгнул в воду — как можно дальше, на глубину. Ах! блескучее серебристое полотно распахнулось под ним, прочь унеслись из-под ног мокрые черные доски, на секунду мелькнула перевернутая картинка: полумертвый корабль на отмели, и сразу — удар, брызги, холод. Ласковый черно-зеленый холод охватил Даньку. Он судорожно изогнулся в воде — мощный гребок! отплевываясь, выпрыгнул на поверхность… Стряхнул с лица мокрые волосы. Вот пустой струг, оставленный разбойниками. Вцепился в вертлявую корму, подтянулся на руках — перетащил тело через невысокий гниловатый борт. На днище какие-то крючья, веревки и — весло!
— Вожми хошь медведей-то! Кошолапых прихвати с шобой! — кричит сверху деда Посух, прыгая по палубе. Его почти не видно за высоким бортом, только соломенная шляпа мелькает.
Нет, я пойду один. Данька нащупал на поясе кожаную мошну: внутри еще остались магические зелья. Вытащил подмокший мешочек с сушеной петрушкой… ух, сладкий запах! И сразу — гляди! — закипела вода вокруг струга! Что это? Кто-то часто-часто, нежно-требовательно застучал снизу в днище… Наркоманки. Это они. Хорошо. Здесь много, очень много травы! Я отдам вам всю.
С одним условием: мне нужен Хлестаный.
Данила разжал пальцы: зеленоватый порошок густо просыпался в воду за бортом струга. Вспузырилось, закипело — сдавленный писклявый хохот послышался в шуме бурлящей воды… Слушая, как невидимые тени дерутся за наркоту, Данила напряженно улыбнулся. Быстро схватил весло — сделал первый гребок…
И понял, что волшебная петрушка сработала. Челнок затрещал и стремительно пошел против течения.

III

Русалицы не обманули Данилу. Он бросил весло: струг скользил сам собой… Через час вдали над густым кустарником показался слабый дымок, едва различимый в звенящей солнечной лазури. Челн нырнул в узкую гниловатую протоку — внешне она казалась обмелевшей и затхлой, и вдруг — за шелестящей, плачущей завесой ивняка открылся проход! Кусты раздвинулись… Данька внутренне ахнул: настоящая лагуна, только пресноводная! Небольшое озерцо, спрятанное меж двух лесистых холмов — широкая спокойная вода, и на воде…
Десятки кораблей. Колышущийся лес мачт. Ровный треск бортов, скрип уключин — дюжины лодок снуют у дальнего берега, двадцать или даже тридцать крупных суден — поджарые разбойничьи ушкуи под пестрыми парусами, несколько пузатых лодий — по-видимому, захвачены у купцов…
А на берегу, возле кораблей — настоящий город, разбойничий табор. Пузыри оборванных шатров, парусиновые тенты хлопают на ветру, клубится грязная бахрома — дым стелется по земле, и песок летит в лица, в чаны с похлебкой; среди дыма и песка мелькают темные фигурки проворных людишек — бритые затылки стожаричей, темные кудри южан, нечесаные космы мохлютов. Копья торчат из земли, рыболовные мрежи подсыхают на солнце, дробный перестук топоров разносится окрест… Лагерь разбойничьей сволочи, отчаянной влажской сарыни. Несколько сот беглых ублюдков — и ни одной женщины.
Только одна пленная девушка, властовская княжна Рута.
Данила стиснул зубы. Все просто: вон на холме среди костров темнеет роскошный шатер — восточная вышивка, толстые шелковые кисти бьются на горячем ветру. Видимо, шатер трофейный. Видимо, это и есть ставка разбойничьего главаря Стыри.
Проклятие, как жаль волшебного перстня! Данька уже привык к хладному черному камню на пальце; привык к восхитительному ощущению защищенности, которое дарил ему послушный слуга с железным клювом и острыми лезвиями крыл. Именно сейчас стальной ворон мог весьма пригодиться Даниле. Но — страшный, на мертвую муху похожий перстень Свища — исчез. Видимо, его случайно сорвали в драке на палубе коча. Если я вернусь на корабль, я его поищу.
А я вернусь.
И поверь мне, Хлестаный: сейчас я обойдусь без железного ворона.
Пальцы немного дрожат. Данька снова распутал завязку на кожаной мошне, где хранились туески и мешочки с зельями. Итак, сегодня придется пользоваться нетрадиционным оружием. Вот серебристый, колючий порох железняка в багряном мешочке — нюхать нельзя, опасно! — найден, помнится, в кармане убитого Скараша. Крупные бледные цветы одоленя, собранные и засушенные жиробрегским травником Суковатом — шесть кун за три жмени в зеленом кисете — тоже пригодятся.
У каждого мешочка есть длинные завязочки — можно обвить вкруг запястья и притянуть узлом… Теперь на левой руке Данилы болтаются четыре разноцветных кисета с волшебной пылью. Оружие не хуже боевого кистеня.
Рута, девочка, держись. Братец приближается; плохие дяди будут наказаны.
Он стянул влажную рубаху через голову — впервые подставил солнечным лучам крупную белую спину: никакого загара, он всегда носил кольчугу. Остался в одних портах. Поднял со дна лодки красивый Стырин кинжал: помедлил секунду и — осторожно взял клинок в зубы; стиснул челюстями прохладное кривое лезвие. Так удобнее плыть.
Тихо скользнул в воду.
Ну, поехали.
Раз-два, размеренно забило в груди; это музыка страха и наглости. Какой веселый холод в сердце! Какая сладкая тяга в плечах! Он плыл, широко загребая руками, и шумно дышал, и почти улыбался — впрочем, разве можно назвать улыбкой саблезубую гримасу мужика, держащего в клыках сорочинский кинжал? Он не прятался. Раз-два, еще мощный гребок длинными ручищами. Плыл прямо на лагерь, не скрываясь от дозорных бандитов, маячивших на песчаной косе. Вот поравнялся с кораблями, вот обогнул старенький ушкуй с обломанной мачтой. Пожилой ярыга на корме проводил Даньку долгим взглядом — сплюнул дважды, почесал ребра и промолчал.
Дозорные не молчат. Косматый часовой с тощими кривыми ногами схватил топор и глядит злобным гоголем. Его косоглазый напарник торопливо прилаживает стрелу на размочаленную тетивку. «Кто таков?! Откудова?!» — хрипло орут с берега. Данька плывет прямо на них. Данька молчит. Разве может отвечать на вопросы мужик, держащий в зубах сорочинский кинжал?
— Гэй! Стой! — хрипит кривоногий, неуверенно шагая вперед. — Кто тама плещет? Как звать?
А никак не зови, не надо. Красиво выгнув долгую белую спину, Данька ныряет в глубину — только задница в темных портах мелькнула на поверхности и тут же спряталась. Буль-буль, бурлит зеленая вода. Данила плавает быстро.
Хоп! Вынырнул у самого берега! Прыгнул на мелководье, выплюнул из пасти кинжал, ловко подхватил в левую руку… фррр-ррр! Брызги с мокрых волос! Холодным серебром, по-рыбьи мигает кривое лезвие. И видно, хорошо видно, как испугался кривоногий часовой.
— Гэй! Что-то харя мне твоя неведома… С какого ушкуя?! Кто твой вожак?!
Данила с улыбкой прыгает вперед. Ах! Разбойничий часовой угрожающе замахивается топором; его косоглазый напарник вскидывает лук…
— Бесполезно, косой. Все равно промахнешься, — рычит Данила, страшно прыгая по песку. Еще метров тридцать, и можно кинжалом…
— Стреляй! — хрипит кривоногий в совершенном ужасе. — Это чужой! Бей его, бей!
Косоглазый, уже желтый от страха, тянет ноющую тетиву. «Стрела дрожит; сволочь выстрелит не сразу, секунды через две-три», — проносится у Даньки в голове. Ну — теперь кто первый…
Гранаты к бою. Резко вильнув вбок, Данила оборвал с запястья маленький багряный кисет. Завязка лопнула со звоном — будто чеку сорвали. Мешочек с волшебным ароматным порохом тяжело залег в ладонь. Настоящая психотропная бомба. Кратко замахнувшись, Данька метнул ее — под ноги дозорным разбойникам. Успел заметить, как маленький кисет упал на песок, выпуская тонкий хвост серого дыма — пуфф! едва заметный бурунчик колючей пыли взметнулся-закружился…
Злобно улыбаясь, Данька прыгнул вперед и упал.
Вовремя. Стрела пробила небо над головой и с лютым шорохом унеслась за спину, назад, к воде.
— А-а!!! Мимо, кости-пакости гнилые! Мимо! — яростно заорал кривоногий вор. Данька, сплевывая песок, поднял голову… Волшебная граната разорвалась и уже действовала.
— Заткнись, навозник! — зашипел в ответ косоглазый, скаля крупные желтоватые зубы. — Надоел ты мне!
— Лучник хренов! Мертвяки в забрало! Попасть не мог! — Первый часовой, кажется, совершенно позабыл про Даньку. Раздраженно хряпнув топором по воздуху, кинулся к косому напарнику. — Кривозоркий леший! Матка-поганка!
— Что? Что ты бредишь?! Ах ты, мохлютина злая… — простонал лучник: отбросив лук, пошел навстречу, засучивая рукава. — Я тебе втолкую!
Темно-серый бурунчик с легким свистом танцевал над песком. Оба дозорных, сцепившись, уже тонули в нем — магическая пыль поднялась выше пояса.
Вот так мы снимаем часовых, ухмыльнулся Данька. Бесшумно поднялся с влажного песка и, пригибаясь, побежал мимо дерущихся бандитов, стараясь держаться подальше от вонючего облака. Железняк — лютая трава, гнилая. Одна щепоть колючего порошка превращает старых приятелей в злобных недругов. Правда, действует не на всех. И ненадолго…
А Даньке и не нужно много времени. Он планирует уложиться в десять минут. Темный расписной шатер уже отчетливо виднеется вдали среди пестрых палаток — широко прыгая по песку, расталкивая прохожих ярыжек, не оборачиваясь на свист — вперед-вперед, быстро.
Прыгнул через костер, отшвырнул подростка с копьем. Ударил ногой злобного кобеля — кажется, убил.
А вот и я. Здорово, сарынь-сволота голодраная.
Соскучились без меня?
— Эй, гляньте! У него Стырькино чингалище!
— Где? Который? Чужой?!
— Вон, вон — громилка в мокроватых портах! Гляди! Ну все — заметили. Набежали со всех сторон с копьями, колунами. Рожи бандитские — однако… среди ублюдков немало нормальных парней, удивился Данька. Вот — поймал в толпе почти знакомый серый взгляд. Фантастика! Широкоскулый бородач смотрит внимательно и спокойно — на шее племенные нережские амулеты, а до чего похож на Стаса, на Данькиного друга из прошлой жизни! Тут Каширин передумал буянить.
— Мужики! — крикнул он, высоко поднимая обе руки; кривой кинжал яростно заблестел над толпой: теперь, кажется, услышали и заметили все.
Плотное кольцо вокруг. Волосатые груди, загорелые животы, скрещенные руки. Любопытные смелые глаза. Парень слева откровенно пьян — набычился, роняет слюну. А рядом кряжистый мужикан лет сорока — улыбается почти приветливо… Эта улыбка окончательно убедила Даньку: для начала попробуем по-честному.
— Мужики! Сарынь молодецкая! Я — Данька из Морама. Я пришел за своей сестрой!
Зашумели:
— Кто? Чей? Пришлый?
— Из Морама. Данька-дубрович.
— До кучи просится? Беглый?
— Говорит, дочку потерял…
— Не дочку — сестрицу. Слышь, бабу рыщет…
— А че приперся-то? У нас девок отродясь не было.
— Точно! Сразу продаем, ха-ха! Либо — с глаз долой: в куль да в воду! Вылюбил и выкинул! У нас разговор короткий…
— Ага! Слышь, паря! Здеся баб нема! — выскочил наперед курносый ярыжка с подвижным шутовским лицом. — А вот бери меня заместо сестрицы! Буду на печи лежать, а ты меня ухаживай! Ха-ха-ха!
Толпа довольно загоготала.
Данила ласково покосился на курносого шута. Эта сволочь все портит… Гримасничает, скалит неполнозубые десны — и уже отовсюду забулькало, захихикало: они смотрят на меня как на идиота! Вот, мол, чудилка: приперся в волчью стаю с одним ножиком в руке — и права качает!
Видимо, совсем  по-честному сладить не удастся. Данька быстро нащупал на запястье крошечный зеленоватый кисет с сушеными цветами одоленя. Незаметно разорвал завязки, ухватил тугую щепоть иссохших лепестков… улучив секунду, сунул в рот.
Ой, какая горечь. Неужели подействует?
— Мужики! Не до смеху мне нынче! — снова заорал Данька. — Меня батюшка с матушкой послали в дорогу! Заповедали сестру из беды выручать! Пропала сестрица, родная кровинушка! Красавица горемычная! Незамужняя, неприданная!
Ни хрена себе!
Во как загнул! Данька чуть не прикусил язык от неожиданности. Но остановиться теперь невозможно: глаза повлажнели от фальшивых эмоций, в голове весело жужжит — и звучные словечки цветными искрами вспыхивают в мозгу… Вот опять — шипучими пузырьками посыпались с языка:
— Растили доченьку ненаглядную! Приданое копили, суженого выгадывали! А прибежал воришка проклятый, похитил наше солнышко ясное! Мамка плачет, батяня горькую пьет! Пожалейте, добры молодцы! Чай, не поганые мы люди, не ледяные души!
Толпа ошарашенно притихла. А Даньку несет, как молоденькую радиоведущую в FM-диапазоне:
— Возверните сестрицу, удалые господа, молодцы-влажане! Позвольте послужить-отработать! — воскликнул он — и замолк, умоляюще вглядываясь в изрубленные лица бандитов. Выдержал звонкую паузу. Нахмурился и, стряхнув плаксивость, добавил уже серьезно: — А коли любо вам — я могу… на честный бой пойти! Супротив похитителя! НАСМЕРТЬ!
Ух, аж качнуло толпу — легкая оторопь пробежала по передним рядам. Перестали смеяться, глядят недоверчиво, но с уважением. Во дает громила: голос зычный, в плечах полторы сажени, да еще кинжалом машет!
— А кто похититель? — выкрикнул сзади хриплый баритон. Данька резко обернулся на звук:
— Похитителя вы знаете! Человек известный, мужик ловчий… — Опять пауза, и наотмашь, с оттяжечкой, как удар плетью: — СТЫРЯ ХЛЕСТАНЫЙ!
Вздох и тишина. Белые лица с медленно моргающими глазами. Данька почти физически ощутил: жесткий голос его скользнул над толпой — будто лезвие гигантской, остро наточенной косы прошлось по воздуху, заставляя гордые головы пригибаться. Вот что такое одолень-трава… Не жаль, совсем не жаль шесть кун за маленький кисет.
— Ну я Хлестаный. Дальше что? — прозвучало в напряженной тишине.
Толпа распахнулась, и Данька увидел малиновую рубаху. Желтый оселедец свесился на злобное загорелое лицо, обветренные губы презрительно кривятся. Карие глаза поблескивают сухо, занозисто. Никто не заметил, как разбойничий главарь вышел из шатра, привлеченный шумом на главной «площади» воровского городка. Теперь все взоры обращены к нему… что скажет Стыря? Неужто впрямь укрывает у себя невольницу-славянку?
— Я — Хлестаный, — спокойно повторил злодей. — Кто меня кличет?
«Данька вот пришел, мужик из Морама… за сестрицей, мол, явился…» — зашептали услужливые голоса. Так-так, битва началась, подумал Данила. Морщась против солнца, стиснул рукоять сорочинского ножа.
— Брателки, да вы что? — громко расхохотался Хлестаный, картинно всплеснув руками. — Неужто… поверили ему? Вот этому ?
Молчание, затем слабый ропот. Удобная, жесткая рукоять кинжала. В армии не учили кидать кривые ножи. Жаль.
— Данька из Морама погиб. Его кузню спалили третьего дня, — гулко продолжал Стыря, медленно двигаясь сквозь толпу соратников. — Мертвое тело Даньки нашли на дороге меж Косарцами и починком Малковым. Голову ему отрубили да в костер кинули… Вот что я слыхал, братцы.
Ропот. Солнце бьет Даниле в глаза. Кинжал тихо звенит в руке.
— А перед вами — никакой не Данька. Это — иноземный купец из Бледной Вежи! Сегодня поутру он расхаживал по Жиробрегу в коганой броне! Я видел!
Толпа ухнула. Подземный гул пробежал из конца в конец. Коганый? Не похож… Кто врет? Стырька сказал, он ужо знает!
Данила покачал головой. Как тщательно изменчив этот мир! Еще вчера надо было убеждать группу тяжеловооруженных негодяев в том, что Данька отнюдь не является славянином. Сейчас, видимо, придется доказывать обратное.
— Его зовут Данэил! Данэил из Саркэля! — не унимается Стыря. — Не смотрите, братцы, что глас его славен, а волос светел. Это обманка, неполнокровка! Перед вами — смешной ублюдок коганина и славянской невольницы! Нынче их развелось немало: волос — рус, а сердце — когань!
Данька не отвечал; он слушал утробный голос толпы. Увы: большинство уже поверило Стыре. Опасно. Угрожающий гул холодным кольцом окружает Данилу. Воздух пахнет каленым железом. Здесь не поможет даже колдовской одолень…
— Пущай докажет! Доказаниев хотим! — закричали из задних рядов.
— Послухай, мил человек… — подчеркнуто ласково попросил одноглазый толстяк, осторожно подступая сзади и дергая Даньку за локоть. — Коли впрямь нерусский, так признай. Мы тебя не обидим. А коли земляк — покажи наглядно! Просим тебя.
Данька обернулся. Внимательно посмотрел на кривого толстяка. Возможно, он слишком буквально понял задачу… Впрочем, плевать. Хулиганская веселость охватила сердце. Вот сволочи. Они что — серьезно? Не верят, что я славянин?!
— Показать? — Данька ухмыльнулся. — Ладно. Я вам покажу.
Сказано — сделано. Рванул завязки… Влажные порты тяжело свалились до колен. Минута молчания — слышно, как хлопают глаза.
«О-ооо… — уважительно вздохнула толпа, спустя минуту. — Не-е, не коганин… Точно наш. Землячок».
Данила хладнокровно нагнулся, подтянул штаны на место, неторопливо заузлил веревочку:
— Еще есть вопросы?
Тишина. Это почти победа. Даже Стыря замешкался от неожиданности. Надо перехватить инициативу:
— Я славянин. И сестра моя славянка. Разве у влажской сарыни принято захватывать русских баб в невольницы? Славянских девок насиловать?
Движение в толпе. Недоуменные взгляды снова обращаются на Хлестаного. Тот едва заметно приседает — как под дождем невидимых стрел.
— Пальцем не тронул… даже не мацал! — быстро забормотал Стыря, осторожно оглядываясь. — Братцы… зачем это мне? Она девица, а за порченую втрое дешевле дают… Вы же знаете! К тому же царапается, сучонка…
— Я пришел не шутки шутить, мужики, — грозно нахмурился Данька (а в глубине души почти расслабился: тупая заноза вылезла из сердца). Коротко махнул кинжалом: — Я пришел сестрицу из полона вызволять…
— Братцы! Врет он! Облыгается, зараза! — вдруг крикнул Стыря, опомнившись. Ух ты, подумал Данька: противник испуган, и всерьез! Размахивая алыми расшитыми рукавами, Стыря вьюном кинулся вдоль переднего ряда бандитов, заглядывая в лица. — Девка не сестра ему! У него волос желтый, а девица рудокоса! И не похожа ничуть! Врет облыжник! Брешет нещадно! Хватайте, бейте его!
Данька улыбнулся: никто не двинулся с места.
— Слышь, Хлестаный! — раздался суровый бас. Вышагнул плечистый бородач с изломанной рукой, висевшей на перевязи: видимо, старшина одного из крупных кораблей. — Покажи братве сокровище. Любо нам девку поглядеть.
«Любо!» — подхватило несколько голосов. Стыря дернул плечами — обернулся к черному шатру, выкрикнул краткий приказ… Данька напрягся. Даже на цыпочки привстал, заглядывая поверх голов: в дальних рядах возникло движение, какие-то темные личности кинулись внутрь шатра… ведут! Господи… что это?
Данила ахнул: Руту вели на цепи. Как злобную собаку.
Девица шла неспешно, высоко неся гордую головку, пылавшую на солнце как непокорный маленький костер. Презрительно смотрит поверх голов, отворачиваясь от восхищенных мужских взглядов. Но — Даньку она заметит. Сейчас заметит.
Есть! Блеснул синий взгляд — взлетели вверх тонкие брови.
— Ах! Братец, миленький!
Голос, этот струйчатый голос! Кольнуло сердце, в глазах потемнело — и Данька прыгнул… нет. Едва дернулся — устоял на месте. Подавил, затянул вспять жесткую пружину безрассудного прыжка. Усилием воли расслабил пальцы на кинжальной рукояти. Ведут на цепи! Как зверя! Ошейник на нежной шее! Тихо, спокойно… Они ответят. Не сейчас. Позже.
Толпа в восторге. Данька беспокойно переступил с ноги на ногу: Руту почтительно разглядывают, как драгоценную скаковую лошадь. «Красуля! Сама в кольчуге, а щечки горят! Солнышко ясное!» — зашелестели молодые голоса; кто-то звучно сглатывает слюну. «Гляди-ка… признала его, братцем кличет», перешептываются бородачи постарше.
— Поклон тебе, красна девица. — Крепыш с перевязанной рукой снова выступил вперед. — А позволь-ка спросить тебя…
— Не позволю, — возмущенно фыркнула Рута. — Сперва железы снимите! Быстро-пребыстро! Я вам не собачка цепная!
Они слушаются ее! Спиря испуганно молчит — и сразу несколько ярыжек бросились вперед, замелькали топоры… Мгновение — и длинная цепь, протянутая до самого шатра, разрублена сразу в четырех местах.
— Теперь спрашивай, дядюшка. — Рута благосклонно опустила ресницы, неторопливо наматывая на руку обрывок ржавой цепочки, свисавший с грубого медного ошейника.
— Верно ли ты доводишься сестрицею вот этому молодцу?
— Ну да, — невозмутимо кивнула девушка. — Это мой миленький братец. Он пришел меня спасти. Он богатырь. Он вас всех побьет-порежет.
Хохот в толпе. Доброжелательный хохот, заметил Данька.
— Стало быть, — подскочил одноглазый толстяк, — ты, красна девица, родом из Морома? Из племени дубровичей, верно?
Данила быстро вскинул на Руту умоляющий взгляд. Ну давай, девка, не дури! Сестрица… что тебе стоит? Просто кивни своей красивой рыжеволосой головкой…
О боже! По горделивому выражению девичьих глаз Данила догадался: все, конец. Честная гордая дура! Прямая как турнирное копье! Вот блеснули серо-голубые глазки, и сейчас она ляпнет…
— Мое имя — Рутения Властовская. Я самородная дочь покойного князя Всеволода!
Немая сцена. Стало слышно, как вдали брешут собаки, плещется Влага и хлопают холщовые навесы на песчаном ветру. Все, это гибель. Шумно вздохнув, Данила грузно присел задницей в теплый песок. Воткнул перед собой кривой кинжал, устало скрестил на груди тяжелые длани. Конец всему. Такая правда губительнее самой неприкрытой лжи.
— Я наследница Властова! Честно-пречестно! У меня есть признак, батюшкина тесемка, — гордо чирикает Рута, тыкая розовым пальчиком в собственный глупенький лоб. Демонстрирует бандитам расшитую ленточку в волосах. Ну просто молодец. Сказала — и оглядывается изумленно: почему у всех такие лица? — Что вы молчите? — не унимается безумная девка. — Вы не догадывались, да? Ха-ха! Я настоящая княжна. А это мой миленький братец, княжич Зверко…
Что теперь делать? Хвататься за кинжал? Или снова глотать лепестки одоленя — притворяться кретином дубровичем и доказывать, что сестрица больна на голову? Что сумасшедшая морамская селянка возомнила себя княжной?
— Не гневайся, добрый боярин… — над ухом кто-то почтительно кашлянул. — Экхм… А… правда ли, ты будешь… наследник Властовский?
Впервые в жизни закружилась голова. Данька медленно приподнял взгляд. Посмотрел исподлобья:
Что???
Солнце бьет в глаза, он едва различил фигуру коренастого бородача, почтительно склонившегося в полупоклоне… Вдруг — бородач отшатнулся, уступая кому-то дорогу. Сбоку надвинулась медленная тень: Данила увидел босые ноги в золотистых песчинках, чуть выше — подол малиновой сорочки! Быстро вскинул голову — на фоне солнечного неба разглядел только темный контур: вытянутая шея, оттопыренные уши, дрожащий оселедец болтается у щеки.
— Истинно ли, добрый человек, ты есть наследник покойного нашего владыки Всеволода? — негромко спросил голос Стыри Хлестаного.
Данька обернулся и посмотрел на Руту. Увидел широко распахнутые глаза: удивление, почти недоумение мелькнуло в девичьем взгляде.
И тогда Данька вздохнул. Посмотрел в небо…
И твердо ответил на вопрос.

IV

А за то, что Россию обидели —
Емельян Пугачев не простит.
«Любэ»

В верблюжьем безрукавом армяке с кровавыми пятнами по подолу, в синей степняцкой шапке набекрень, с расшитой княжеской тесьмою в желтых волосах, ничуть не шаркающей походкой бывшего десантника ранним полдником восемнадцатого числа летнего месяца травокоса на высокую корму флагманского ушкуя вышел младший наследник Всеволода Властовского, княжич Зверко.
Тряхнув крупной головой, медленно отведя от лица длинные пряди, наследник посмотрел вперед, на воду, на пылающее солнце, разлитое по ряби теплых волн. Долгие дни, скоро солнцеворот. Около восьми вечера, а оно знай себе жарит…
Флагманский корабль «Будимир» тяжело катился вниз по железной дороге большого влажского течения. В надутом парусе гудел, старательно толкался молодой полуденный ветрище, трудолюбивый батрак на жниве стрибожей. Вместе с ветром сзади наносило сплошной шум, и треск, и плески, несмолкающий хохот голосов: гигантская воровская флотилия из восемнадцати кораблей шла позади флагмана.
Зверко уже устал от этих криков, бесконечных восклицаний «Слава наследнику!» и призывов идти войной на Властов — отбивать у Мокошиных прихвостней главный трон Залесья. Иногда казалось, что расшитая тесемка обжигает кожу на лбу, охватывает голову горячим кольцом… Непривычно быть княжичем. Странно видеть, как огромные мужики, сплошь покрытые шрамами, почтительно кланяются ему; как срывает шапки и восторженно машет лезвиями буйная речная молодежь.
Едва удерживая в руке глиняную мису с пареной репой, снизу, с палубы, кряхтя и постанывая, вскарабкался грибовидный дедушка в гигантских. лаптях. Поставил блюдо на лавку, хищно навис над кушаньем, плотоядно сожмурился на чудесно разваренные корнеплоды под темным медом… Быстро огладил бороденку — и решительно выхватил из-за голенища боевую липовую ложку.
— И все жа Буштенька чудешно репу запаривает, — заметил дедушка через минуту, перешамкивая честно заслуженный ужин. — Хошь половинку?
— Спасибо, деда Посух. Не откажусь, — сказал наследник.
— И хорошо, што не желаешь! — кивнул старикашка, немедленно и нагло прикидываясь тугоухим. — Мне и шамому маловато будет. Не хошь — как хошь; была бы чешть предложена…
Наследник рассмеялся, покачал головой.
— Ох, молодежь пошла! — не унимается древнерусский пасечник Посух. — Уже проштецкую народную пишчу не употребляют! От репочки пареной носяру воротят! Привыкли, понимашь, к воздушной кукурузде!
Зверко не слушает. Он смотрит, как по левому берегу, по горбатой хребтине холма замелькали темные бревенчатые избушки, запестрило грядками-огородами. Домики приземистые — не то что многоярусные светлые терема стожаричей…
Наследник смотрел на узкие оконца, похожие на бойницы, на двухметровые частоколы. Ясно: племенные угодья Стожара закончились — началась нережская земля. Должно быть, это и есть знаменитое село Ключистое, где каждой весною налетающие торокане вырезают половину населения… А значит, теперь и до пограничного Висохолма недалеко.
— Шлышь, Данилка! Неужто всю ражбойную ораву потащишь в Калин? — вдруг спросил дедушка Посух. Он уже управился с репой и теперь облизывал ложку, вопросительно моргая голубыми пуговками из-под соломенной шляпы.
— Они помогут мне выручить брата Михайлу, — ответил наследник. — И пожалуйста, деда Посух… не называйте меня Данилой. Мое имя — Зверко.
— Ты ври, — предложил старик, — да не завирайся. Напрасно ты, Данька, опять притворяесси. Притворишка-шаможванец! Шперва коганым иножемцем притворялша. А теперича вот нашледничка из себе корчишь…
— Я не корчу. Этим людям нужна надежда. Им нужен я — княжич Зверко.
Снизу, из подпалубка, донеслись приглушенные удары и дикий, хриплый рев — Данька поморщился (едва заметно побледнел), Посух печально почесал затылок. Это ревел Потап. Косолапого приятеля пришлось запереть в железную клетку… Он почему-то взбесился: все норовил кинуться на наследника и разорвать в кровавые клочья. Стыря предложил заколоть медведя, но наследник не позволил.
Полчаса назад княжич Зверко спускался в подпалубный муравленый чердак, чтобы отыскать в ворохе воровских трофеев свой любимый меч, кистень и доспех. Изможденный медведь спал, неловко уткнувшись зареванной мордой в железные прутья. Рядом с ним, прямо в клетке, сидела грустная девочка Бустя. Она гладила Потапа по грязному загривку и что-то бормотала. «Мы спасем дядьку Михайлу, Потапушка… Все будет ладненько, как встарь»…
С самой Бустенькой тоже творилось неладное. Вот уже несколько часов — с того самого момента, как Данька вернулся в шумной компании новых друзей-ярыжек и приказал называть себя наследником Властовским — Бустя наотрез отказывалась с ним разговаривать. Пролезала меж прутьев клетки и пряталась за ревущего Потапа. Глядела исподлобья, недобро — точно как вчера, когда Данька был впервые уличен в подглядывании у окна Михайлиной избушки в лесу.
— Жаврался ты Данилка. — Посух погрозил ложкой. — Ну погляди на собе: какой ты князь? Князь-млязь-без-мыла-влазь! Опять чужую личинку на харю начепил, гумноед!
— Личины иногда приносят пользу, — негромко сказал наследник. — Они помогают людям жить…
— Подыхать оне весьма помогают, вот што! Подумай башкой! — Посух звонко цокнул ложкою в собственный морщинистый лоб. — От вранья одна гниль процветает! Шмотри: почему на тебя давеча Штыря налетел? Да ведь ты сам коганым купцом прикинулся! Вот Штыря и озлился, што иножемец рушшкую девку на коганую чужбину увозит. Оттого и драка, и девицу похитили!
— Слышь, дед! — Данька обернулся почти раздраженно. — Отчего ты такой умный? И честный? А? Признайся: ты — волшебник, да?
— Я не умный, — подбоченился дед. — Я премудрый. Понял ражницу?
— Нет, не понял! — Данька тяжело надвинулся на гордого старичка. — Мне… очень многие вещи непонятны, деда Посух. Например, объясни: почему ты не заснул, когда я распылил сон-траву во время драки? Все храпят — а ты бодрый, как кузнечик! И меня разбудил…
— Дык… — Посух попытался почесать темя сквозь соломенную шляпу. — У меня ить… эта… штарческая бешшонница! Ага. Ждоровье шалит, нервишки фулюганят. Вожрашт ужо такой: не шпится мне чегойта!
— Не хитри, дед. Ты — колдун…
— ШТО? ЩА Я ТАБЕ ЛАПТЕМ ПРОМЕЖ ГЛАЗ! — Посух подскочил как ужаленный, соломенная борода гневно затряслась. — Пошто пожилого человека обижаешь? Шам ты колдун! Чародей-мародей-обожрался-желудей! На себе погляди! Вонючие пирожки по углам подбирает! Гнилую плесень в мешочки копит! Жележную дуру с крыльями приручил! Шлыхано ли: рушшкий богатырь, а дивий чароперштень начепил ровно колечко обручально! С кем обручился, дурень? А шнимать как шобирался? С кровью? Насилу я тот перштень с пальца твоего штащил — ажно в кожу врезался, гнида! Тьфу! Хошь бы шпашибо шказал…
— Угу. — Данила нагнулся, с интересом заглядывая под дрожащую от гнева шляпу. — Так это вы, дедушка, мой перстень стащили?
— Ражумеется, — фыркнул пасечник. — Ты давеча дремной травы нанюхался и давай храпеть. Я его и штащил, пока ты шпал. Шоб табе не больно было. Понял, неблагодарная харя? Эх, Данилка! Ежли б ты жнал, школько ражноображных чудовищ энтот перстешь до тебя носило… подумать боязно — штошнить может.
— Колечко… у вас?
— Да… экхм… вышвырнул, кажись, кудай-то… — Посух замялся, отвел взгляд. — Пошлухай, Данилка: плюнь ты на энтот гадский перштень. Давай, повторяй жа мной: харк — тьху!!!
— Вы, деда Посух, поищите хорошенько. Перстенек мне очень  нужен, — медленно произнес Данька неродным голосом, растягивая слова по слогам.
Древний пасечник испуганно поднял глазки, обиженно заморгал. Потом сунул ручку в аккуратный накладной кармашек на пузе:
— Тьфу! Вот привяжался… Да жабирай!
Будто холодный камешек лег в сухую ладонь Данилы. Свищовский перстень, похожий на крупную муху, замершую в морщинистом куске черного льда, привычно скользнул на указательный перст… ох, сладкое чувство крылатости в правой руке! Абсолютная свобода удара. Снова отрастают невидимые железные когти… Данила восхищенно посмотрел на собственную руку, будто не узнавая: сколько убийственной мощи — кажется, голубые искры вот-вот затрещат меж пальцев! Я вновь повелитель железного врана!
Быстро повернул камень — ох! Сладко защекотало ладонь — забытое ощущение: незримая нить протянулась от сжатого Данькиного кулака куда-то вдаль, за десятки верст — там, на рее брошенного, замершего на отмели купеческого коча по-прежнему сидела, спрятав плоскую голову под стальное крыло, ужасная черная птица…
Просыпайся, пернатый друг! — ухмыльнулся Данька, напрягаясь и будто подтаскивая железного ворона к себе — как тяжелый воздушный змей на металлическом тросике. И вот — потекли по нити горячие волны, мягкими толчками передаваясь в Данькину руку, жарко онемевшую почти по локоть: ворон проснулся. Он летит к хозяину.
Данька прикрыл глаза: и вдруг… увидел  свою птицу. Мрачную молнию над вогнутым зеркалом воды. Видение было ясным и отчетливым, но — кратким, как сухой проблеск фотовспышки: только контуры и тени, никакой цветности. Вода и птица — и снова темнота перед глазами.
Когда он раздвинул ресницы и огляделся, Посуха уже не было на корме. Ушел беспокойный старичок.

V

Бывший главарь разбойничьей ватаги, а ныне просто главный наследников кормчий Стыря едва не выронил из цепких клешней деревянное кормило «Будимира».
— Княжич! Ты чуешь?
Княжич Зверко кивнул. Он именно чуял: еще не мог слышать странный ноющий звук, похожий на плач сотни болезненных волынок. Но уже уловил невнятную, тревожную вибрацию в воздухе. Недобрую дрожь, долетевшую из-за холмов, мирно зеленевших прямо по курсу.
Тут Зверко увидел, что у Стыри мелко подрагивают руки.
— Я знаю этот позвук, — сказал кормчий. — Это Чурила. Впереди из-за широкого поворота выплывали Присады Висохолма — редкие домики среди сплошных лугов. «Странно, — подумал наследеник, — травокос начался, а здешние мужики медлят». На лугах не было ни одного косаря. Тьфу, что за вонь — сладковатая, тошнотворная…
— Я знаю этот смрад, — сказал кормчий Стыря. — Здесь был Чурила.
Кончились луга, показался задымленный висохолмский пригород — ветряки да голубятни в рыхлой зелени вишневых садов. А вот и городище: на крутом холме прочернела древняя, опаленная частыми вражьими приступами каменная стена с изрубленным бревенчатым насадом — за много лет бревна измочалились, побурели от крови, обросли колючим наростом обломанных стрел. Вот он, легендарный Висохолм, пограничный город Залесской Руси. Слава Богу, все в порядке. Укрепления целы, неприятельской армии не видать, а вон и людишки белыми пятнышками мелькают у пристани…
И вдруг наследник испугался.
Что-то не так. Что-то чуждое, нерусское было во внешности городища. Зверко быстро посмотрел в ту сторону, куда указывала загорелая рука кормчего. Прямо из середины укрепленного кремля в нежно-голубое небо торчало нечто . Пока невысокое, еще недостроенное. Чернокаменное, изукрашенное рогатыми статуями, желтыми цветами и мутно-золотистыми побрякушками. Ветер донес с того берега… музыку. Все тот же ноющий плач — только теперь он усилился, оброс медным шорохом бубенцов и ритмичным потрескиваньем гремушек… Звуки долетают именно оттуда, из непонятного сооружения с блестящими рогами на чешуйчатой крыше.
Какая-то идиотская пагода.
— Кажется, ты прав, приятель, — произнес наследник Зверко. — Табань корабли. И рассказывай, что знаешь о Чуриле.
Стыря знал предостаточно. Три дня назад он нанялся на службу к старухе Корчале. Жрица Мокоши сама обратилась к известному ярыге за помощью. Дело было секретное, государственной важности. Корчала собиралась выкрасть летучие сапоги у восточного полубога Чурилы — в тот час, когда этот симпатичный парень будет отдыхать в Дымном Урочище после ночных плясок с поклонницами. Стыря тогда маловато знал о Чуриле — и потому согласился. Корчала заплатила пять гривен сразу (тихо! только не говори моим удальцам!) и обещала еще десять за удачное дело. Стыря пробрался в Дымное Урочище и залег в мокром ивняке, дожидаясь удобного момента. Чурила появился под утро — прилег на камушек и заснул. Стыря, уже предвкушая скорый гонорар, ловко подкрался и стащил сапоги. И тут… началось. Отовсюду набежали Чурилины волхвы-телохранители в черных плащах! Какие-то жуткие волки соткались из полумрака! Будто из-под земли полезли дивьи мохнолюди, великанища с клыкастыми мордами! Даже железный ворон упал сверху, из-за облака!
— Железный ворон? — прищурился Зверко. Точно железный. Одним словом, Стыря наконец понял, что попал в необычайную заваруху, в крутую божественную усобицу. Пришлось бросить сапоги и спасаться бегством. Только на следующий день Хлестаный узнал, что Чурила — не просто молодой дурачок, сипящий на свирели и танцующий с пастушками. Чурила шел на Русь как новый властитель! Он захватывал города не копьем, а… играючи. Играючи на свирели. Ноющий звук и сладкий смрадный дымок в воздухе — все это знакомо Стыре по Дымному Урочищу!
— Княжич! Дозволь мне пробраться в городище — разведать, что к чему… — Стыря умоляюще поднял белесые брови. — Страсть любопытно!
— И я, княжич! И меня! Добрый волен, пусти на вылазку! — подскочили сразу несколько бандитов. Волосатые кулаки сжаты, глаза горят…
— Я тоже, миленький братец! — завизжала Рута: испугалась, что про нее забыли. Подскочила и вцепилась в локоть: — Буду тебя охранять, правда?
— Не шляйтеся туды! — вдруг донесся недовольный голос откуда-то сбоку. Дедушка Посух будто невзначай прошествовал мимо, прижимая к груди почти равновеликий жбан с квасом. — Тама гадостное чародейштво, я отседова чую. Начурено, набедокурено — штрах! Это все Чурилка-жлодей вождух портит… Жаколдует вас, жаколдобит!
— А что делать, деда Посух?
— Дык… а грецкие Стати на что? Доставай их из торбы — и пущай в дело. Они любые чары вмиг выжгут… — твердо сказал Посух. И забавно нахмурился: — Что, боисся?
Данила боялся. Он понимал: если пустить в дело страшные Имперские Стати, они уничтожат всю  магию в округе… Не только вражескую, но — любую . В том числе — Данькиного железного ворона. А также драгоценные порошки, пирожки и зелья. Все сгорит без следа…
В этом сказочном мире использование Статей равноценно применению термоядерной бомбы в битве на Куликовом поле. Едва ли это понравится новым Данилиным подругам — русалкам… Как отнесутся к такой выходке местные водяные, лешие и прочая полезная нежить? Или, скажем, степной ветер, которого Данька с большим трудом приманил к своим парусам щедрыми дозами скат-жемчуга?
Глядя вслед удаляющемуся старичку, Данька промолчал. Нет, Имперские Стати — не вариант. У меня есть другие способы ведения войны. Он покосился на Стырю, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поглядывая выжидательно и чуть испытующе.
— Будь по-твоему, кормчий, — сказал Зверко, быстро стягивая верблюжью безрукавку. — Нужна разведка. Я пойду с тобой. Сплаваем по-быстрому. Только мы двое — остальные здесь.
Быстро обернулся к Руте, предупреждая протестующие визги:
— Ты останешься на корабле, сестрица. Поручаю тебе охрану «Будимира». Только… надень, пожалуйста, кольчугу подлиннее — и выплети эти дурацкие ржавые кольца из волос.
Отвернулся и, жмурясь, поглядел в сторону Висохолма. Данька понимал: город занят неприятелем и вылазка будет небезопасной. Однако… не мог усидеть на месте. Столько раз слышал про этого Чурилу! Хоть одним глазком поглядеть на зверя…
Он скинул звенящую кольчужную кожу, стащил сапоги и мигнул Стыре: пошли. Хлестаный подозвал кудрявого помощника, цыгана Берладку — передал гудящее кормило: «Кидайте становые грузы на дно; ждите нас». Рывком стянул малиновую рубаху, вытащил из расписных ножен любимый сорочинский кинжал (Данька вернул клинок владельцу). Мотнул головой, лихо прикусил зубами кончик оселедца. Покосился на княжича — вдруг, заметив неладное, едва уловимым жестом показал себе на лоб.
Данька понял, кивнул. Поспешно выпутал из волос яркую княжескую тесьму.
Ну, с Богом. Стыря вскочил на борт, высоко подпрыгнул — и, перегнувшись в воздухе, полетел вниз. «Красиво ныряет, разбойник», — подумал Зверко. Потуже подтянул черный перстень на пальце, похлопал ладонью по кожаной мошне со снадобьями… оружие на месте. Ну вот, опять грядут приключения. Легко вздохнул и вслед за Стырей прыгнул в воду — почти без шума. За три безумных дня он научился не взмучивать брызг.
Плыли по течению — Стыря даже быстрее, чем Данька. Разбойник чуть впереди: фыркает, мотает бритой головой — узкое лезвие посверкивает в зубах. Данька едва поспевал за ним — шел тяжелым брассом, как крупная недобрая жаба. Висохолм приближался; в ушах всерьез заныло от гнусавого музыкального воя. Сиреневый дым, пахнущий экзотическим азиатским лекарством, липко стелется по воде. У пристани чернеют гнилые скорлупки. А над пристанью, на высоком берегу видны белые рубахи мужиков… Тьфу, сплюнул Данька: они водят бабьи хороводы!
Не может быть. Отсюда, с воды плохо видно… Нет, точно: тусуясь над обрывом, светлые фигурки образуют несколько медленных концентрических колец… Обнимая друг друга за плечи, горожане танцуют — движутся посолонь вкруг дымящихся костров. Движутся неровно, сталкиваясь плечами. Странный танец. Вот почему никто не вышел с косами на луга. Народ отдыхает… удивительный, небывалый праздник пришел на улицы города Висохолма. Ритмично бухает далекий барабан, от сандалового дыма щекочет в ноздрях — а на затхлой стоячей воде качаются позавчерашние венки с крупными желтыми цветами.
У берега пришлось плыть сквозь сплошное цветочное крошево: раскисшие венки, оборванные лепестки; маслянистыми пятнами блестит по поверхности золотая пыльца… Осторожно, как спящую змею, Данька приподнял над водой мокрую желто-зеленую ленту, цветочную косицу, уже обросшую тиной. Странные цветы…
— Чуриная слепота, — тихо сказал Стыря, с трудом прокладывая себе путь в пахучем месиве.
Обрывая липкую зелень, приставшую к ногам, Зверко и Стыря вышли на берег. Спящий безусый паренек, развалившийся на влажном песке у воды, не в силах поднять головы.
Полсотни шагов вверх по крутой тропинке… безобразие: повсюду разбросаны корзины с протухшей рыбой! Обожравшиеся уличные псы валяются в пыли среди кулей с просыпанной мукой. Каленые сухари хрустят под ногами… И ни души на пристани. Все горожане собрались наверху, на площади — они веселятся под иноземную музыку.
И повсюду эти курительницы на бронзовых треногах… Проклятие! Деда Посух был прав: от фиолетового дыма кружится голова! Данька даже испугался. Раздраженно ударил ногой: бух! — обломились паучьи ножки, стеклянный шар — сиреневый, с жирным бульканьем внутри — покатился по траве, пуская густой вонючий шлейф… Что-то знакомое в этом дыме почудилось Даньке… Будто резкая, горьковатая струя… одолень, волшебный цвет одоленя! Неужели Чурила использует славянскую магию для охмурения народных масс? Удивительно…
— Слышь, княжич… Это не мужики, — простонал Стыря. Пока Данила принюхивался к дыму, Хлестаный уже взобрался по крутым земляным ступеням — туда, где музыка и танцы. На задымленную рыночную площадь. Данька отшвырнул стеклянный шар, наполненный кипящим зловонием, и поспешно вскарабкался по тропке — бегом, цепляя землю руками. Взлетел наверх и — замер.
Небывалый хоровод.
Маленькие широкозадые фигурки в мужских рубахах, штанины грубых портов засучены по колено, обнажая тонкие безволосые лодыжки… Груди качаются под рубахами! Волосы коротко обрезаны и лица бесцветны… Бабы в мужской одежде. — А где мужики? — спросил Стыря негнущимся голосом.
Данька ничего не сказал. Он глядел поверх вяло качающихся женских головок — вдаль, сквозь дым, через всю площадь. Туда, где вдоль дощатой изгороди что-то неторопливо двигалось по земляной дорожке… Что-то крупное, вроде телеги…
— Там, у забора… Мне это чудится? — вопросительно пробормотал Хлестаный. Он уже перехватил Данькин взгляд и теперь медленно вытягивал вперед дрожащую руку. — Это… что такое?
Данька не мог ответить, он уже бросился вперед. Пробил грудью вялую цепочку девиц, ползущих в зачарованном хороводе, — перелетел через чадящие костерки: прыжок, еще прыжок! Господи, что это? — в ужасе недоумевал Данька, скрипя зубами и оскальзываясь на теплых лепешках скотьего помета, напролом, с грохотом пробиваясь через пустые торговые ряды — к длинной невиданной телеге, сплошь увешанной цветастыми гирляндами и украшенной султанчиками черных, фиолетовых, радужных перьев. Господи, он давно не бегал так быстро… Господи, нет! Да не может быть…
Хряпнул под пяткой сочный желтоватый бутон. Шарахнулась ободранная кошка. Грязные брызги хлестнули по лазоревому шелку затейливо украшенной повозки, медленно ползущей вдоль забора. Повозка нагружена тяжело. Среди цветов и перьев виднеется драгоценный груз: массивная, в человеческий реет, бронзовая статуя плечистого рогатого демона, сидящего в замысловатой восточной позе на коротких подогнутых ногах. А впереди на желтых подушечках восседает, методично покачиваясь из стороны в сторону, маленький возница: сухонький, почти истощенный и обритый наголо старичок, облаченный в черно-красные бахромистые тряпки. В цепких лапках, по локоть раскрашенных сиреневой краской, возница держит длинный, двухвостый бич на гибком золоченом кнутовище и — изредка, почти машинально размахивается, чтобы стегануть медленных грязных животных, с трудом тянущих телегу.
Нет, не лошади. Красивая телега запряжена восьмеркой крепких двадцатилетних славянок, обнаженных по пояс и одетых в одинаковые мужские порты. Восемь сильных, белокожих баб снаряжены попарно в расписные хомуты с золоченым дышлом посередине. Заботливо взнузданы кожаными ремешками с бляхами и шелковыми кистями… На посиневших лицах темнеют широкие наглазники, шитые крупным бисером.
Ну вот и догнал Данька страшный экипаж. Выбежал наперерез и встал на пути, задыхаясь, низко склонив голову.
Возница лениво приподнял тонкие веки, покрытые золотой краской. Бесстрастно посмотрел прямо перед собой, будто сквозь Даньку…
— Стоп, — негромко сказал Данила. — Приехали, гражданин.
Иссохший старик недовольно поднял брови — и воздел руку с бичом, вяло замахиваясь для удара.
— Вы… что же творите, суки? — простонал Данила, качая гудящей головой. Нехорошо… Ох, как нехорошо…
Возница не успел ответить. Занеся руку с блестящим кнутовищем, он замер — удивленно скосив темные глаза вниз, на собственную впалую грудь, покрытую ровным пергаментным загаром. Из этой груди вот уже добрых две секунды торчала золоченая, немного обрызганная красным, очень изящная рукоять сорочинского кинжала. Стыря подоспел, догадался Данька.
У Стыри слабые нервы, он не умеет долго разговаривать. Пожилой возница открыл рот и слюняво зашипел. Рыком откинулся на спину, на подушки — шипение прекратилось.
— Падла с возу — бабе легче, — прохрипел Хлестаный чужим голосом. И кинулся выпутывать женщин из упряжи. А Данька почему-то не мог двигаться, будто оцепенел…
— Давай распрягай! — закричал Стыря, сдирая с передней бабы хомут: схватил под уздцы — и не может отцепить кляпышек на удилах: руки дрожат; а женщина только вяло мотает головой и глядит бессмысленными голубыми глазами, и темная капля стекает изо рта по чумазому подбородку на кожаный подгубник.
А Данька не может пошевелиться. Он смотрит на бронзовую рогатую статую, и ему кажется, что статуя дышит! Я схожу с ума. Она двигает рукой. Мне кажется, что она двигает рукой. Мне кажется, что она… медленно поднимает руку, а в руке…
— Стырька, ложись! — заорал Данила, опомнившись.
Слишком поздно. Металлическая булава с перистым самоцветным набалдашником сверкает в воздухе и бьет Стырю в голову повыше виска. Стыря молча падает навзничь, обрывая с женщины расслабленную узду; женщина вяло оседает следом. Раненый разбойник слепо мотает бритым черепом и пытается куда-то ползти, но изможденная, обчуренная баба наваливается сверху и медленно придавливает, неловко оскальзываясь босыми ногами по грязи. Теперь виден только крепкий затылок Стыри с отрастающей золотистой щетиной, к затылку прилип мусор, кусок яичной скорлупы — раны не видно, и непонятно, откуда кровь. Нет, это не статуя, горько улыбается Данила, отрывая взгляд от разбитой головы Хлестаного. Это большой злой парень.
Неужели сам Чурила?
В тот же миг Данька услышал крик.
— Сзади! — визгнул женский голос, и Данила инстинктивно отпрыгнул вбок — обернулся: ха! Откуда вы взялись, друзья? Две черные тени в хищно раздутых плащах — и острые молнийки кинжалов в руках! Подкрались бесшумно? Хотели проткнуть мне спину? Так нельзя. Сначала нужно знакомиться.
Одну минуту, друзья. По очереди. Это тебе, улыбнулся Данька, выбрасывая вперед увесистый кулак — и мигом разбивая бледное лицо ближайшему господину в красивом плаще. Человек послушно выгнулся в спине, повернулся на каблуках и — упал в дымчато-черное облако собственных одеяний.
Так. Где второй незнакомец? Ах, вот он — смазанной, почти полупрозрачной тенью мелькнул сбоку и все-таки успел махнуть кинжалом. Ой. Данька так и не понял, куда его ранили (если вообще ранили). Он решил выяснить это позже, а пока просто толкнул жесткой ладонью левой руки в податливую темную грудь. Будто отмахнулся. Наверное, у меня совсем другая весовая категория, предположил Данила, с некоторым разочарованием осознавая, что и второй противник в ближайшее время не сможет подняться на ноги.
Даньке стало любопытно. Он даже сделал шаг вперед и нагнулся, чтобы получше разглядеть упавшего негодяя в черном костюме. Это его спасло. Что-то прогудело и звонко, мимолетом стукнуло Даньку по затылку. Сорвало с темени клок волос и — огнисто пропылав самоцветами — унеслось дальше — за частокол, в малину.
Как выяснилось, у рогатого чудовища было две палицы. Если бы Данила не нагнулся, сорочинская булава (так называемый буздыхан) ударила его в шею в районе шестого (так называемого вертлюжного) позвонка. В этом случае, пожалуй, дневник Данилы пришлось бы завершить раньше, чем кончится эта строка.
Если верить британской пословице, любопытство убивает кошек. Возможно. Данила кошек не любил, и любопытство явно было на его стороне. Вовремя склонившись над телом поверженного врага в черном плаще, он отделался клочком волос, небольшим куском скальпа и сотрясением мозга. Удар не был смертельным.
Тем не менее Данила упал. Сначала ему показалось, что в глаза блеснуло черным кетчупом, а ноги отнялись и зазвенели. Потом Данила открыл глаза и понял, что сидит на земле перед телегой: сбоку тихо копошатся, постанывая в хомутах, полуобнаженные бабы, а прямо перед ним, гневно набычив рогатую голову, по-прежнему восседает в цветах и перьях внезапно ожившая статуя косоглазого монгольского божка с плотоядной металлической улыбкой.
Ух ты, весело подумал Данька: я еще жив. А бронзовый демон явно разгневан. Игольчатая чешуя вздымается на груди, из-под морщинистого панциря валит пар… Красивый доспех: при каждом движении по чешуйкам и бородавчатым заклепкам проскальзывают желтоватые блики. Аж завораживает.
«Странно, — подумал Данила. — Я не боюсь».
В этот момент бронзовое чудовище прыгнуло вперед.
Грохот, дребезжание, облако пыли — рогатый демон почему-то не смог приземлиться на ноги и грузно повалился оземь перед колесами повозки. Тут же, не останавливаясь, гремящая груда металла поползла вперед, загребая грязь корявыми долгими клешнями.
«Странно, — опять поразился Данька. — Почему он ползет?»
Утробно хрипя и поблескивая на солнце, оставляя позади неглубокую траншею с развороченными краями, оживший идол карабкался на Даньку — будто железный робот с оторванными ногами. И тут Данила осознал: так и есть. У этой твари попросту нет ног .
Странная веселость охватила контуженый мозг Данилы. У меня тоже отнялись ноги, почти радостно подумал он. Теперь падла будет наползать, а я буду удирать. Тоже по-пластунски. Так и будем ползать, как два летчика-мересьева.
— Берегись! Он убивает тебя! Беги! — надтреснуто прозвенел женский голос, будто сквозь вату. Женщина… откуда здесь женщина? — удивился Данька и послушно пополз прочь. Пожалуй, он сделал это вовремя. Железная клешня бронзового краба вспорола траву в полуметре от Данькиной босой ноги.
Данька полз быстро. Потом дополз до забора и уткнулся лбом в теплые занозистые доски. Ну вот, дальше бежать некуда. Своей правой кисти Данила почему-то не чувствовал. Поэтому он нащупал онемевший холодный кулак дрожащими пальцами левой руки — и с трудом повернул волшебный перстень на указательном пальце.
Теперь вся надежда на птичку. Если нам повезет, ворон прилетит раньше, чем монгольская падла доползет до забора и сожрет контуженого властовского наследника Зверко.
Однако… колдовская птица явно не успевала спасти наследника. Прошло уж больше десяти секунд — Данька сидел, прислонившись взмокшей спиной к забору, и смотрел в кричаще красивое небо, стараясь не слушать клокочущий, уже торжествующий рев подгребающей твари. Еще пять секунд… Нет, не видать в синем небе черной точки. Зато — если перевести взгляд вниз, к земле — уже хорошо видны вмятины и пятна на шипастых, бликующих клешнях чудовища. Там, где движется демон, вздымается черно-зеленое облако дыма и скошенной травы, высоко вверх отстреливают белые головки ромашек, срезанные кратким ударом загребающей лапы. Сначала он оторвет мне ноги, догадался Данька и начал медленно закрывать глаза.
Сквозь ресницы он успел заметить нечто светлое, бесшумно мелькнувшее позади ползучей твари. И понял: подоспели спасатели. Кажется, девочка по имени Судьба в который раз податливо прогнулась под Данькой…
Рослая белоголовая девка в грязно-серых коротких штанах и нелепой маске выпрыгнула из-за раскоряченной пестрой телеги — довольно ловко подхватила золоченый буздыхан, валявшийся подле бесчувственного Стыри… Злобно тряхнула соломенными волосами — с кратким воплем кинулась на рогатого демона.
Ну вот, дожили. За меня уже бабы с монстрами дерутся, подивился Данька. Крепче стиснул оживающий кулачище с магическим перстнем на пальце.
О! да это непростая девчонка! Светлая фигурка прыгуче взвилась в воздух… крутое сальто — и девка уже на спине у монстра!
Это галлюцинация, предположил Данила, наблюдая, как полуголое плечистое существо, тряхнув массивными белыми грудями, приземляется на бронированный загривок чудовища. И начинает… что есть силы колотить самоцветной булавой в бронзовый шлем! Три частых, гулких удара — и вот… ура! Отшибленный рог повалился в пыльную траву!
Разумеется, эта сумасшедшая баба не сможет победить рогатого парня. Но — сейчас Даниле важно выиграть время. Ворон уже на подлете.
Умница девка! Вовремя отскочила от хлесткого удара бронзовой клешни — отбежала и вьется позади демона, визжит и размахивает палицей… Отвлекает гниду на себя?! Данька уважительно покачал гудящей головой. Есть! Чудовище злобно рычит и — разворачивается! Оно забыло про Даньку! Оно ревет, и пускает горячий пар, и порывисто выбрасывает вперед когтистые лапы, пытаясь зацепить верткую, визгливую фигурку с буздыханом в цепкой руке… Девица сражается, как профессиональный тореадор! Прыжок, взмах булавищей — и сразу отскакивает на несколько шагов. Снова поворачивается лицом к монстру, визжит и скачет — почти танцует!
Откуда ты взялась, девочка в маске? Кинематограф какой-то.
Ха. А вот это уже лучше, подумал Данька, чувствуя, как горячая игла сладостно впивается в ладонь. Это оживает перстень, дрожит и елозит на пальце! Жаркая струя энергии перетекает к локтю, и кажется, что сухожилия звенят, будто медные струны… Вот. Вот уже стучится в Данькину десницу частый неровный пульс железной птицы.
Это он! Маленькая мрачная ракета, ослепительно искря на солнце, камнем вывалилась из-за облака! Мой убийственный друг… Вниз, вниз! — Согнув больную руку в локте, Данька крючит пальцы, скрипит зубами — и все-таки вгоняет, вдавливает своего крылатого невольника в убийственное пике. Ах, как он гудит в воздухе… И повизгивает, точно диск циркулярной пилы… Ну все, теперь — ложись.
— Ложись! — крикнул Данька таинственной союзнице в темной полумаске. Вместо крика получился хрипловатый стон — но девка среагировала. Всплеснув руками, прыгнула прочь от гремучей монгольской статуи — шлепнулась навзничь, рожицей в грязь. И правильно сделала.
Жах.
Истошный, морозистый визг вспоротого металла. Белые, зеленые искры. Мелкие осколки впиваются в забор над Данькиной головой. И — тишина. Только мерзкое бульканье доносится из бронированного чрева.
Данька даже удивился. Внешне бронзовая статуя выглядела как прежде. С той лишь разницей, что теперь она никогда не сможет двигаться. Неведомое существо внутри  металлического идола уже мертво.
У железной птицы не было шансов расслоить массивного болвана надвое. Поэтому умелый киллер сработал на манер кумулятивного снаряда: перед атакой тесно сложил крылья, превращаясь в узкий кусок бронебойного металла. Ударил в глыбу чешуйчатой бронзы отвесно, с высоты примерно ста метров — без труда пробил небольшое отверстие там, где горбатая загривочная пластина соединяется с панцирем на спине.
Данила поморщился. Судя по всему, уже проникнув в недра бронзовой скорлупы, жестокая птица расперила острые крылья… Интересно, как теперь ее доставать оттуда — изнутри?
По-прежнему кружится голова.
Отжавшись на руках, накачанная девочка вскочила с земли. Высоко держа белокурую головку с прямыми волосами, криво обрезанными по плечо, подошла к Даниле. Ничуть не стесняясь обнаженных грудей, склонилась над ним — в прорезях черной маски блеснули внимательные круглые глаза. Бледно-голубые, как у детеныша викингов. Почти прозрачные. Никакого выражения.
Данила вздрогнул: то, что он принял за полумаску, — кожаная узда! Над строгими светлыми бровками — узкий налобник с кольцами на висках, а в кольца продет расшитый ремешок, протянутый по щекам к маленькой серебряной пластинке, закушенной во рту… Господи! Данила осознал, что упряжь — вовсе не конская, наспех приспособленная для потешного выезда на восьмерке пьяных очарованных славянок, а — специально изготовленная. Человеческая .
Бедная взнузданная девочка… Стало быть, это одна из полонянок, запряженных в телегу! Видимо, самая крепкая — очухалась и вовремя подоспела на помощь. Боже мой, да она просто супербарышня, ужаснулся Данька. Могучие дельтоиды вздуваются под тонкой кожей, на впалом животе дрожат напряженные плитки пресса, сермяжные порты едва не расползаются на атлетических бедрах… Чудесный бюст — а задница маленькая, как два сжатых кулачка. Ну точно викинг. Данила даже припомнил научное слово: берсеркиня.
— Я — богатырка. Девка-поляница, — улыбнулась она, будто угадав Данькины мысли. Показалось, что говорит с легким металлическим акцентом… ах нет: просто удила затрудняют ей речь — на бледно-розовом языке блеснул серебристый трензель.
Спохватилась — кинулась распутывать узлы, стаскивать с себя позорный скотский убор.
— Как звать? — простонал Данила.
— Псаня, — кратко ответила поляница, озлобленно сдирая кожаные ремни. — Меня зовут Псаня, дочь Желтого Пса. Я дочь варяга! Я богатырка! Я хотела биться. Они опоили меня зельем и запрягли. Моего мужа убили. Я отомщу.
Освободившись от узды, присела перед Данькой на корточки — крепко схватила за ухо и насильно повернула его голову на ослабевшей шее, разглядывая кровоточащую ссадину на затылке.
— Рана смешная, хватит валяться, — холодно заметила она. И покосилась равнодушно: — Как тебя величать? Небось разбойник будешь — или…
— Кто это был? — перебил Данила. — Чурила?
— Ха! — Богатырка кратко хохотнула. — Чурила теперь далече. Чурилу нелегко губить. А это… — она махнула рукой через плечо, — всего лишь витязь-угадай. Из Чурилиной дружины. Да-да.
— Он что… безногий? Раненый был?
— Угадаи все безноги. Пешком ходить — позор для угадая. Нелюди поганые, полканы-полукомони! Ножки у них малюсеньки — едва бы верхом сидеть. Даже спят в седле. У этого, видишь ты, лошадь захворилась. Вот и везли рогача в стойла, нового комонька выбирать. А тут вы набежали… с дружком твоим неловким…
Она вдруг запнулась… И улыбнулась, мило приобнажив пару беленьких зубков под верхней губой:
— Спасибо вам.
— Сколько таких мразей в городе? — Даниле стало любопытно, и всерьез.
Псанечка закатила голубые глаза, загибает бледные пальцы.
— Один, два… Три. Еще три угадая да двадцать младших волхвов.
— Сколько? — прохрипел Данька.
— Осьмнадцать, — поправилась Псаня, оглянувшись на двоих незнакомцев в черных плащах, которые по-прежнему пребывали в беспамятстве.
— Тебе повезло. — Псашенька похлопала по плечу. — Быстро их оземь метнул. Не успели очуровать. Они, видишь, мечтали тебя клинками порезать — думали, ты слабанька безоружный. Потому не стали ворожить.
— Обычно ворожат?
— Разумеется, — кивнула богатырка. — Порчу веют, глазами урочат, кости-пакости выворачивают. Моего мужа цвето-маревом удушили.
Странно, подумал Данила. О недавней гибели мужа говорит с чудовищным спокойствием. Металлические нервы.
— О, гляди! — почти радостно воскликнула поляница Псаня. — Да вон они приближаются! Один, два, три… Четыре волхва и угадай на лошади.
Сказала так хладнокровно, что Данька поначалу не поверил. Улыбнулась:
— Вот уж накликали горе. Тебя прикончат; меня — сквозь дым и в упряжь.
Сигнал, опомнился Данька. Подать сигнал моим ребятам! Они успеют, их много! Дюжина кораблей, почти четыреста человек! Поднимут якоря, выскочат из протоки — через пять минут будут здесь…
— Псаня, быстро! Растормоши моего дружка, — заторопился Данька, оглядываясь на далекие темные фигуры, возникшие в конце улицы. Стыря жив, Стыря знает сигнал! — Давай, буди его! Пускай свистит, надо вызвать ватагу!
— У тебя есть ватага? — Голубые глаза недоверчиво сощурились.
— Слушай, рвать твою мать, и выполняй! — рявкнул Данила, внезапно разъяряясь. — Буди Стырю! Ты поняла меня? Быстро.
Ничуть не обиделась. Скорее наоборот: светлая волна удовольствия блеснула во взгляде.
— Я бы рада, только Стыря твой не проснется. Он крепко ранен, — спокойно сказала девушка. — Целая лужа крови.
— Тогда надевай хомут, — злобно сказал Данька.
Проклятие! Только Хлестаный знает условный свист влажской сарыни… Данила слышал этот сигнал всего один раз, когда Хлестаный брал на абордаж его собственный коч. Кажется, два длинных посвиста и задорный перелив… Нет, Данька не вспомнит.
В дальнем конце улицы кто-то пронзительно закричал; дробно загрохотали копыта. Ну вот, подумал Данила, враг поднял тревогу. Заметили свою повозку, недвижно замершую посреди дороги. Скоро будут здесь.
Псаня молча поднялась с корточек, отряхнула ладошки и — решительно вложила мизинцы в маленький рот…
Свист резанул Даньку по глазам, мгновенно оглушая и вышибая слезы. Два длинных и перелив, как и было сказано. Все точно.
— Откуда знаешь воровские посвисты? — спросил Данила, когда в голове утих болезненный перезвон. — Ты жила с разбойниками?
— Я многое знаю, — заметила девица, вытирая влажные мизинцы о порты. — Мой муж был боевым магом на службе Траяна Держателя.

VI

Поляница Псаня оказалась на редкость недурно осведомлена о численности оккупационного гарнизона в Висохолме. Когда Чурила уходил из города, здесь остались четыре рогатых рыцаря и двадцать молодых волшебников в одинаковых черных плащах с электрическим сиреневым проблеском по волнующемуся подолу. Этих тощих парней, удивительно коварных и лютых, несмотря на незрелый возраст, Данька про себя обозвал «комсомольцами». В список их полномочий входила организация нового быта в городке. Именно комсомольцы расставляли повсюду курильницы и воздушные сопелки, стонущие от дуновения особого ветра, насылаемого Сварогом с юго-востока. Они же руководили строительством погановидной пагодоподобной божницы в центре местного кремля — обчуриливали молодых поселянок, обрезали им волосы, переодевали зачем-то в мужские порты и программировали на тяжелый физический труд во имя возлюбленного Чурилы.
Десант Зверкиной ватаги вышиб всю иноземную дрянь из города приблизительно за полтора часа. Три уцелевших рогоносца — один угадай и два патрульных дива — пострадали в первую очередь. Их попросту стащили с коней и забили дубинами. Одну бойцовую обезьяну удалось даже взять живьем — ревущую бронзовую тварь опутали сетями, затащили на мелководье и держали там, пока не затихла. Потом, навалившись оравой, сорвали бронзовые чешуины и, полуживую, кинули в клетку — причем Зверко приказал выставить охрану, ибо находилось слишком много желающих выпустить стрелу в рыжее брюхо гигантской гориллы (а дядька Сильвестр и вовсе едва не помешался — залег на некотором отдалении и терпеливо выжидал удобного момента, дабы обмануть бдительность сторожей, оторвать у клетки пару прутьев, залезть внутрь и вызвать экзотическую иноземную гадость на честный рукопашный бой).
Тщедушные злодеи в плащах оказали, как ни странно, неизмеримо большее сопротивление, нежели восточные рыцари-броненосцы. Памятуя волшебную легкость, с которой он сам давеча справился с двумя черномагами, княжич Зверко поначалу приказал не убивать злодеев сразу, а связывать и приводить на допрос. Такое решение оказалось весьма ошибочным и едва не стоило жизни десяткам влажских разбойников. В ближнем бою «комсомольцы» действительно почти не представляли опасности — однако, расползаясь по закоулкам и подворотням Висохолма, делались практически неуловимы. И тут же принимались творить чародейные гадости. Заползали на крыши и сбрасывали на головы ярыг мешочки с ядовитыми порошками. Выскакивали из-за угла и, быстро бормоча заговоры на лезвие ножа, пускали вослед толпе разбойников дурной ветер, несущий споры сонливой лихорадки. Дошло до того, что некоторые Зверкины головорезы таскали с собой веники да метлы, заметая собственные следы, чтобы их нельзя было срезать и употребить для наведения порчи. Однако по-настоящему Зверко испугался, когда на улицах стали ловить обкуренных, полоумных славянок с горящими факелами в руках. Зомбированные бабы бегали с глупыми улыбками и поджигали собственные дома, распевая короткие бессмысленные стишки. Осознав, что «комсомольцы» начали кодировать рабынь, надеясь на скорый и бурный пожар, Данька Повелел негодяев живыми не брать. Обрадованные ярыги справились с новой задачей гораздо быстрее — и даже ухитрились все-таки привести одного чародея живым (правда, с сулицей в бедре).
А спустя несколько минут сообщили о поимке второго «языка» (судя по количеству трупов он был последним из отряда волхвов) — негодяй скрывался на крыше конюшни, однако был выслежен лично Псанечкой и обезврежен с пугающей жестокостью. Богатырка привела его к Даниле на допрос, придерживая железной ручкой за самодостоинство.
Приведя «языка», девушка повалилась на скамейку и тихонько захрапела: в момент задержания «комсомолец» метнул в нее горсть сон-травы; девушка отскочила в сторону — но, видимо, успела нанюхаться. Княжич Зверко проводил допрос вдвоем со Стырей, который только что пришел в себя и был весьма зол. Несмотря на Стырину раздражительность, беседа с двадцатилетним фанатиком не дала ощутимых результатов. Где Чурила? — На подходе к Властову. — Что ему нужно? — Он несет славянам весну, хочет осчастливить ваш дикий, неблагодарный народ. — Давно ли ты на Чурилиной службе? — Восемь лет обучался при Сварожьем жрище у великого волхва Куруяда. — Есть ли еще твои соратники в окрестностях Висохолма? — О да, нас много, мы повсюду! Мы теперь везде! Будем оберегать эту землю, приглядывать за цветами и злаками; наши глаза смотрят из-под земли, наши руки движутся в шуме ветвей… — Куда вы дели городских мужиков? — Мужики не нужны. — Что значит не нужны, гнида? — Здешние мужи бесполезны. Русь есть страна прекрасных, трудолюбивых женщин. Эти женщины достойны других, более высокородных мужей — и такие небеснорожденные мужья скоро явятся на Русь, чтобы поселиться навсегда.
Пленный волхв не смог ответить и на главный вопрос, интересовавший Данилу: чем вы очуриваете женщин? — Это брага из драгоценной травы, растущей на берегах небесной реки Суры. На грязной земле она известна под названием кропийной сароги. Мы смешиваем ее с другими зельями и делаем сладкий ветер, который учит людей внутреннему песнопению. — Что есть противоядие, как можно расколдовать очурованного человека? — Это невозможно. — Отвечай, гнида, или я выдам тебя моим удальцам. — Разворожить невозможно. Никогда. Человек, побывавший на берегах небесной реки, не пожелает опуститься обратно на грязную землю. Внутреннее песнопение поселяется в человеческой душе навсегда. Ни одно из земных растений не осмелится вызвать на магический поединок огненную сарогу-траву!
Данька подавил вздох и отошел к окну. Молодой шаман не лжет: он действительно не знает противоядия. А за окном весело. Кипит безумство факелов, пляска обнаженных кинжалов — победа! город наш! Но — Данька знал: нет никакой победы. Чуть вдали, над высоким берегом, под нежно вечереющим небом по-прежнему движется тупой злокачественный хоровод… Уже сломали рогатую часовню с непристойными идольцами, заглушили ноющую музыку, разбили кадильницы — они все танцуют. Как если бы музыка успела проникнуть внутрь и поселиться в размягченной душе.
Как испугалась бедная Рута, когда увидела эти медленные кольца! «Страшно-престрашно, братец, — зашептала, прижимаясь рыжей головкой к Данькиному плечу. — Тянет, словно чернота в коловодце!» Потом стиснула зубки, прыгнула вперед и вырвала из хоровода-коловода крошечную девушку, еще подростка… Трясет за плечи: «Проснись, миленькая!» — а сама плачет; а девочка закатывает красивые серые глазки и бормочет что-то чудовищно неблагозвучное и нескладное про горькую черешню да кривую радугу…
«Помоги, деда Посух, — глухо попросил Данька, в пояс кланяясь старому пасечнику. — Ты премудрый волшебник; ты знаешь, как их расколдовать». — «Я то премудрый, а ты, паря, видать, шавшем тупой, — серьезно ответил старик, раздумчиво теребя бороду. — Я не волшебник, тудысь-растудысь! А лекарштвие от зачурания ты и сам жнаешь». — «Правда?» — оживился Данила, поспешно полез в мошну и начал выкладывать на стол мешочки со снадобьями: «Может быть, толченый ядрань поможет? Или кострючий корень? Если смешать с распаром из цветков кочедыжника…» — «Ты не прошто тупой, — вздохнул пасечник. — Ты еще и жутко глупый! — И добавил, строго моргая голубыми глазками: — Жабудь про эту плесень. У тебя ешть другое оружье, куда посильнее…» Данька удивился: «Какое? Я не знаю». А в ответ: «Знаешь. Просто боишься вспомнить».
Данька отвернулся. Сгреб со стола цветные мешочки и ушел. Да, он знал способ. Но… это греческое лекарство, драгоценное супероружие погибшей Империи сейчас неприменимо. Все равно что использовать термоядерную бомбу для отопления холодной комнаты.
…Между тем в крепнущей темноте за окном начались молодецкие пляски, кулачные бои и аттракционы: кто быстрее расшибет топором страхолюдного болванчика из пагоды (Стыря сказал, что статуи сделаны из желдяной падубы — редкой породы железного дерева). Данька догадывался: парни уже напились, буянят, потихоньку грабят опустевшие без мужиков дома, тайком растаскивают по темным подклетям безвольных, обкуренных женщин с дурными улыбками на слюнявых губах. Странная победа. Странное у меня войско. Улица моя тесна, говаривал Емелька Пугачев. Данька мрачно усмехнулся: вот и пришлось заделаться самозванцем. Теперь он руководит воровским сбродом — по щучьему велению, по Зверкину хотению! Горька моя черешня, крива моя радуга…
— Лодьи! Лодьи плывут! — загудела толпа за окошком. Луженые глотки! Рев такой, что стонут матицы в тесной нережской избе, облюбованной под ставку княжича. Рута отбросила рукоделье (сама в кольчуге, а пальчики иголками исколоты!) — сиганула к подоконнику.
— Точно кораблики плывут! Ха-ха, до чего красивеньки! Погляди, братец. — Она махнула Даньке ручкой.
Пара быстроходных кочей, вынырнув из темноты, направились к пристани — кто такие? Похоже на купецкие… однако отсюда видать пятна щитов, развешанных по борту, да и соколиный глаз, намалеванный на носу, поглядывает довольно хищно…
— Братья Плешиватые, ушкуйники с Керженца, — пригляделся Стыря в прореху бычьего пузыря на крохотном окне. — Шибко гребут, и ветрилы раздуты… Никак худое стряслось?
Вскоре в сени влетела запыхавшаяся Псаня — в мужских штанах и короткой рваной рубахе с треском в грудях — на бегу зачерпнула воды из кадки, прыгнула на середину комнаты.
— Ужасные новости, княжич! — выпалила, вытирая жаркий мокрый рот. — Кумбал-хан перешел Влагу и вторгся в Залесье! Сельцо Олешье взято, Стожарова Хата сожжена! Столица Глыбозерского княжества, по слухам, уже осаждена Сварожьими угадаями! Чурила начал войну! Да-да. Это война, княжич.
Стыря как стоял, так и присел на корзину с козьим сыром.
Данька недоумевающе покосился на него:
— Я тоже должен испугаться? Это действительно опасно?
— Почти смертельно, — серьезно ответила богатырка, в упор глядя голубоватыми глазами. — Триста всадников с разрывчатыми луками. Они оставляют позади себя выжженную землю. Братья Плешиватые сегодня за полдень дошли в родную Стожарову Хату из Созидаля — они увидели там золу да горькие трупы. Раньше Хата была крупным селом — теперь в Хате живут только черви.
— Сарынь! Сарынь! — взревела, засвистела толпа снаружи. В полутемной комнате почти просветлело от звонкого блеска сотен кинжальных лезвий за окном — как зарница полыхнула.
Данька выглянул: боже мой, сколько народу! Копья торчат, на копьях что-то насажено — кое-где петухи жареные, а вон там — ужас: мертвая голова с козлиной бородкой… Посреди площади, в центре всеобщего внимания — братья Плешиватые: два пышнокудрых (вопреки прозвищу) гиганта залезли на телегу и размахивают руками: жалуются ватаге о зверствах Кумбал-хана. Толпа слушает, надувается тягучей злобой — багровеют хари и чешутся руки… Потянув носом дымную, пахнущую потом струю, долетевшую с улицы, Данька отчетливо различил тонкий, солоноватый аромат ненависти, разлившийся в воздухе.
— Дави полканов! Бей погань! Долой Чурилу! — заорали злые голоса; Данька поморщился.
— Фу, как противно кричат, — прозвенел из угла серебряный голосок. Рута подняла синие глаза от рукоделия. — Чего они свистят, глупенькие? Вот дураки. Правда, миленький братец?
— Братья Плешиватые бьют тебе челом, княжич, — продолжала меж тем Псанечка, игнорируя замечания Руты — поляница глядела только на Данилу. — Хотят служить наследнику. Просят допустить в твою ватагу… Точнее… — Она с досадой тряхнула платиновым каре, поправилась: — Точнее говоря, в твое войско.
— Надо брать, — торопливо сказал Стыря. — Братаны Плешиватые — крепкие молодцы. У старшого, Ноздрата, — двадцать головорезов охраны! А младшенький, Хват Плешиватый, шибко топоры кидать умеет. Кабана с левой руки валит, сам видал.
— Погоди… — Данька вдруг опомнился, испугался: — Псашенька, милая… ты сказала, что войско Кумбал-хана переправилось через Влагу и сразу пошло на Олешье, верно?
— Да-да, мой княжич, точно так.
— Стало быть… Кумбал прошел через… Жиробрег? В дальнем углу избы что-то звонко ударило об пол. Это Рута выронила из рук серебряную коробочку с жемчужистым бисером. С густым шорохом быстрые жемчужинки раскатились по полу — будто чашку молока плеснули оземь.
Два глупых, испуганных синих глаза. Данька почти разозлился:
— Ты беспокоишься о своем премиленьком князе?
— Ax… — произнесла Рута, румяное личико вмиг стало сливочно-белым. Рывком обернулась к Пеане, умоляюще сложила ручки: — Они не убили князя Лисея, ведь правда? Они не могли сжечь Жиробрег?
Псаня молчит, будто не слышит. Смотрит только на Данилу и размеренно моргает. Январский антициклон в арийских глазах.
— Отвечай, — нехотя сказал Данька. — Кумбал-хан разрушил Жиробрег?
— Вовсе нет, мой князь. — Псаня качнула волосами. — Вражеское войско прошло мимо Жиробрега. Тамошний князь Лисей собрал все свои силы и немедленно выступил вослед неприятелю, намереваясь дать бой. По слухам, битва состоится нынче ночью либо поутру — в окрестностях Глыбозера.
— Братец! — Рута прыгнула, как рысенок, через всю комнату: сильные пальчики ухватили Даньку за локоть, рыжие косички хлестнули в лицо. — Мы ведь поможем князю Лисею?! Мы ведь поплывем к Глыбозеру, правда? Быстро-пребыстренько? Ну пожалуйста!
— А как же… наш брат Михайло? — Данька медленно отстранился, высвободил локоть из нежного, но крепкого захвата. — Ты уже забыла о нем? Мы не будем его спасать?
— Ой! — сказала Рута и схватилась за голову. — И верно позабыла! Какая я глупая! Глупая и злая! А… что же делать, братец?
Опять этот невинный лазоревый взгляд. Данила отвернулся.
— Княжна Рута говорит правильно, — вдруг звонко сказала Псаня, скрещивая на груди красивые руки, тонкие и мускулистые. — Надо плыть на помощь Лисею Вещему. Чурила вторгся на Русь как завоеватель. Надо его уничтожить. Да-да. Уничтожить.
— Безусловно, ты права, — жестко сказал Данила. — Чурилу надо уничтожить. Только, пожалуйста, без меня.
Псаня подняла светлые брови — медленно и вопросительно.
— Я все понимаю. Отечество в опасности. Древнерусский раек закрыт, все ушли на фронт борьбы с Чурилой, — раздраженно рассмеялся Данька. — Хотите новость? Вы меня достали с этим Чурилой. Вы можете плыть в Глыбозеро и биться с Кумбал-ханом. Я отправлюсь в Калин один. Назло всему… — Данька тряхнул головой. — Назло всему я спасу Михайлу Потыка.
— Дерррьмо! — вдруг рявкнула Псаня, скалясь и хищно приседая.
Рута просто замерла в шоке, раскрыв ротик. Стыря еще глубже просел в корзину с сырами. Данька не поверил своим глазам. Показалось, что светлые волосы на голове Псанечки зашевелились: лицо светлоокой берсеркини стало нежно-малиновым, белые зубки обнажились, а нос сморщился и задрожал, как у злобной собаки.
— Дерррьмо твой Потык! — прохрипела валькирия, дергая руками так, будто намеревалась разорвать рубашку на груди. — Прредатель! Раб греческого бога! Раб своей женки-тороканки!
— Как ты смеешь?! Грязная простолюдинка! — крикнула рыжая хищница Рута, прыгая вперед, — Данька едва успел поймать за узенькие плечи. — Как ты назвала братца Михайлу?! Да я тебе…
— Шшшаг назад, барышня! — прошипела Псаня, пригибаясь и поднимая к перекошенному лицу маленькие жесткие кулаки. — Прррочь…
— Я тебе не барышня! — визгнула Рута. — Я княжна властовская!
Она вдруг дернулась с неожиданной силой! Выскочила из Данькиных объятий — и как огненный петух налетела грудью на холодную поляницу! Едва не стукнулись лбами — сцепились взглядами! Отсветы рыжего пламени ударили в бледное лицо Псани; на высоколобый профиль Руты легла холодная голубая тень.
— Ты княжна, это верно… — проговорила богатырка, злобно и тщательно растягивая слова. — А твой брат Потык — предатель.
Рута быстро обернула к Даньке испуганное, почти плачущее лицо.
— Братец… я ее сейчас ударю, — прозвучала знакомая фраза. Данила молча бросился вперед. Загрохотала повергаемая мебель — одновременно с Данькой метнулся, поспешно вылетая из насиженной корзины, Стыря Хлестаный. Разбойник тоже прекрасно знал: самородная княжна Рутения Властовская выполняет подобные обещания мгновенно.
Мог получиться красивый и непредсказуемый поединок, подумал Данька, распихивая широкими плечами схлестнувшихся барышень. Стыря налетел сзади: вцепился в стальную талию Псанечки — оттащил к стене; Данила бережно вытолкнул рыжую сестрицу в сени.
— Успокойся, тише… — глухо бормотал он, нажимая плечом, стараясь не дрожать от близости разгоряченного стройного тела. — Поди в спальню, подожди меня. Разбери снадобья в мешочках. Отвлекись… И — не вмешивайся.
— Это… это… какая-то недобрая баба, — шепчет, стонет Рута, вяло сопротивляясь и испуганно заглядывая в глаза. — Она злая-презлая! Как мужик с титьками!
— Жди здесь. — Мягко толкнув княжну на кровать, Данила отскочил и захлопнул дверь. В ушах еще звенит колючий голос: «Предатель… раб…» Постой же, псова дочка. Ты сейчас все расскажешь! Он прыгнул в сени, оттуда на порог комнаты: — Хлестаный! Оставь нас вдвоем.
Стыря послушно, почти радостно шмыгнул вон.
— Говори, откуда знаешь Потыка, — быстро приказал Данька, надвигаясь на поляницу. Богатырка отступила на шаг, но гордо подняла голову:
— Мне говорил муж. Он был боевой маг. Муж многое знал. Все славянские волхвы презирают Потыка. Потык был рожден богатырем, но Перун и Стожар напрасно надеялись на него. Потык предал дедовских божков и принял греческое имя. Муж рассказывал: Потык могуч, но слабоволен. Потык носит на шее крест заморского Бога и хочет быть рабом. Потык никому не нужен, он всюду чужой.
— Потык не чужой. — Данька поднял указательный палец с черным перстнем. — Он мой брат.
— Потык недостоин твоего родства, княжич Зверко! Ты смелый воин и гордый волхв. Ты научишься многому и станешь великим. А Потык — жалкий недобогатырь. Он растерял драгоценный дар, завещанный русичам от Сварога и Световита: он утратил ненависть к врагу.
Данила вздрогнул: мягко заныло сердце. Нервы шалят.
— Ты — надежда Руси, а твой брат давно перестал быть русичем. Греческая вера, тороканская жена! Разве такой наследник спасет Залесье от Чурилы? Никогда. Потык потерял главное — гордость. Забывший побеждать да погибнет. Нет-нет. Твой брат не сможет побороть тороканское заклятие. Ляжет в женину могилу и сгниет заживо.
Уже совершенно успокоилась. Ее голос звучит размеренно и четко. Иногда Даньке кажется: слова поблескивают в воздухе. Колючие звуки позванивают в Данькиной голове, как скачущие сюрекены. И все-таки… милая Псанечка… ты не права!
— Потык мой брат. Я освобожу его. У меня есть… Богатырка внезапно смолкла, предчувствуя недоброе…
— У меня есть Имперские Стати.
Пошатнулась! Оскользнулась на бисерной россыпи — всплеснула рукой, с лету сшибла какие-то горшки, хлестко размазала кашу по скатерти… Нет, не упала: уцепилась побелевшими пальцами за подоконник и болезненно стонет:
— Где?! Где они?! Скорее — УНИЧТОЖЬ!!!
Данька замер. Что это — актерская импровизация? Неужели греческие Стати способны повергнуть в ужас отважную богатырку? льдинку-блондинку Псанечку, дочь Желтого Пса?
— Стати — греческая западня. Они убьют тебя!
Красивая, когда волнуется. Глаза и губы темнеют, а дыхание становится почти теплым.
— Муж говорил о замысле хитроумных греков. Греки прислали могучие Стати на Русь, чтобы уничтожить наше древнее чародейство! Наших божков и весь поднебесный Вырий! Это ловушка, княжич! Опомнись!
Восхитительная гиперборейская злоба в глазах молодой женщины заставила Даньку содрогнуться. Уфф… мурашки по хребту. Сколько солнечной ярости в холодном теле, сколько яда на кончике бледного языка! Чудесный генофонд… Что она кричит? Данила почти не слушал слова, он думал о другом. У такой самки будут великолепные детеныши — бестрепетные убийцы и гениальные философы. Просто протянуть руку. Мягко взять рукой за горло и овладеть. Прямо здесь, на дощатом полу, чтобы просыпанный бисер хрустел под ними и вдавливался в мускулистую белую спину…
К счастью, он не успел протянуть руку.
— Не смей прикасаться, — тихо сказала Псаня.
Данька отшатнулся. Бррр.
— Не смей прикасаться к Статям. Они убьют в тебе гордость. Убьют нарождающегося богатыря. Помни: именно ты, а вовсе не старший брат Потык должен унаследовать трон! Только ты спасешь русичей от Чурилы и других иноземцев…
Данила устало вздохнул. Протянув руку к самому лицу богатырки, слегка придавил указательным пальцем кончик ровного арийского носика:
— Красивый носик. И очень красивые слова, Псаня. Вы все умеете красиво говорить. А я не умею. Я молчу. У каждого свое дело: вы — уговариваете, я — молчу и упрямлюсь… Ха. Вот сейчас уговариваешь ты. А прежде этим занимался мой вещий друг, князь Алеша…
— Вещий Лисей будет биться с Кумбал-ханом сегодня ночью, — быстро перебила поляница. — Обе армии погибнут. Ты должен прийти и забрать славу победителя. Славяне назовут тебя главным защитником! Ты нужен народу, княжич!
Данила поморщился.
— Я не знаю, что такое народ, — сухо сказал он. — Я с ним не знаком. Проблема в том, что я помогаю только знакомым. В первую очередь — братьям. Поэтому еду в Калин.
— Ты делаешь ошибку, княжич. — Ее голос шелестит, как коса в пыльной траве. — Спасаешь Потыка, теряешь себя. Отдаешь ферзя за пешку!
— Повтори, — спокойно и строго сказал Данька. — Повтори последнюю фразу.
— Ты… меняешь ладью на лапоть, вот что я сказала! — озлобленно выдохнула Псаня. — Губишь будущего исполина Зверку ради ничтожного Потыка…
— Все, замолчи. — Данила вдруг устал. — Я уже принял решение.
Хлопнула дверь. Взбешенная поляница выскочила из комнаты. Невежливая барышня, усмехнулся Данила. Разве можно так вести себя с высокородной особой княжеской крови? После неприятного разговора гудит в голове. Впрочем… гул доносится снаружи; там по-прежнему буйствуют мои головорезы. Мои милые бандиты, воры и ярыги. Господи, как я одинок.
— Братец? — Дверь приоткрылась, робко просунулась рыжая головка. — Она ушла? Ты велишь мне зайти?
Княжна проскочила в узенькую щель, подбежала к лавке и присела — ровная спинка, — сжатые коленки. Свежая сорочка, пламенные косички рассыпались по плечам. С виноватой улыбкой помахала Даньке костяным гребешком:
— Миленький братец… Ты такой грустный! Ложись сюда. Хочешь, расчешу твои волосы?
Второй раз за день мягко закружилась голова. Данила понял: больше всего на свете. Ему хотелось бы сейчас. Лечь на эту лавку. И положить голову Руте на колени.
Поспешно выходя из комнаты, успел заметить проклятые ржавые железки в рыжих косичках сестры. Она вплела их в волосы. Эти корявые толстые кольца из Алешкиной кольчуги.
Неужели она любит его?
Очень сильно толкнув дверь избушки, княжич Зверко вышел на площадь. Толпа вскипела; взметнулось и опало черное облако степняцких шапок, десятки волосатых лап потянулись за княжеским рукопожатием — Зверку мигом окружили телохранители… «На Чурилу! На Кумбала!» — горланила площадь, от переливчатого свиста поднялся ветер. «Надо говорить с народом, княжич! — зашептал подбежавший Стыря. — Они хотят плыть до Глыбозера и бить полканов… Скажи свою волю…»
Я скажу, кивнул Данька. Его провели через площадь к старому полусгнившему ветряку, распялившему недвижные лопасти над вишневыми зарослями. Перед мельницей возвышалась груда старых жерновов — Даньку подхватили на руки, подсадили наверх — чтобы всем видать нашего княжича, нашу надежу… «Слава наследнику!» — буйно обрадовалась толпа; Данила стащил с головы шапку и поклонился.
Говорить невозможно — на площади почти полтыщи заправских крикунов, многоголосый рев поднимается к притихшим звездам: кажется, что деревья мелко вибрируют, густо роняя листву. «Лю-Бо! Лю-Бо!» — скандируют первые ряды. «Сла-Ва Звер-Ке!» — накатывает сбоку. И сзади, как ровный рокот прибоя: «бей… по… гань!.. бей… по… гань!»
Данька поднял руку и — сразу оглох от внезапной тишины. Затихли! Остался ровный шумовой фон — утробное гудение сотен желудков да шорох пламени в факелах; нервное потрескивание веток под ногами да скрип ремней. Лиц не видно, только глаза мигают во мраке — будто ночное море светится. Вооруженная толпа — вовсе не самое уродливое чудовище на свете, внезапно подумал Данька.
— БРАТЦЫ!
Ух! Колыхнулось, опять закипело — будто круги по воде побежали! Шум снова разрастается, надо спешить. Данька вдохнул глубже, и…
— НАДО БИТЬ КУМБАЛА!
Пока все. Рев и визг на десять минут… Терпеливо выждав, можно улучить момент для очередной фразы:
— ВЫРУЧИМ КНЯЗЯ ЛИСЕЯ! ВПЕРЕД, НА ГЛЫБОЗЕРО!
Теперь в толпе блестят не только глаза — зубы, лезвия и клыки-амулеты, задиристо вскинутые в кулаке над головой. Уши попросту болят, в голове стучит болезненный колокол. Надо заканчивать выступление. Осталось немного.
— ИДИТЕ НА ГЛЫБОЗЕРО, БРАТЦЫ!
«Веди нас, княжич! Слава наследнику!» — заходится лаем полупьяная орава. Он снова поднимает руку — нет, шум не стихает — надо орать. Зачем-то глянул вверх, на звездное небо — ничего не увидел, судорожно вдохнул — как перед прыжком в холодное озеро… И даже прикрыл глаза, выкрикивая тщательно, по слогам:
— НО ЗНАЙТЕ… Я НЕ ПОЙДУ С ВАМИ.

VII

Из куста шипуля, за ногу типуля?
Узольская детская загадка

Рычащая тишина.
— Я дал обещание, — произнес Зверко, проталкивая слова в плотные слои тишины. — Я обещал спасти своего старшего брата Михайлу Потыка. Он попал в беду. Он в Калине. Я должен ехать в Калин.
«Калин… Потык…» — забулькала гремучая смесь под ногами. Пронзительный взгляд Хлестаного бьет Даньку по лицу. «Кидает нас… уходит?» — недоверчиво оглядываются молодые. «Он обещал!.. Родного брата!» — хрипит, доказывая соседям, бритый Черепанка, сразу и заранее простивший обожаемого княжича за все. Кажется, толпа уже делится надвое: одни злятся, другие всерьез прикидывают — а… далеко ли до Калина?
В задних рядах движение, недовольные крики… Данька удивился: темная фигурка всадника расталкивает людишек! Крупный соловый жеребец продавливает дорогу в толпе, а отважный человечек хлещет плетью направо и налево, дергается в седле и кричит во всю голову:
— Пословный человек! Вести для княжича!
Данила беспокойно улыбнулся. Он не ждал почты.
«Пропустите пословника… Ррразойдись»… — зашипела толпа, и будто из темной пены выскочил, мокрый и растрепанный, стройный человечек в темном костюме с белым поясом на бедрах — упал из седла на бритые головы телохранителей в первом ряду: вырвался, кинулся в ноги:
— Послание тебе, княжич!
И взмахнул черной холщовой сумочкой над головой. Только теперь Данила понял, что лицо почтальона темно от засохшей крови, а правая рука… господи, она оторвана по локоть. Только оборванный холостой рукав болтается.
— Послание с того света, — горько улыбнулся вестник и, пошатнувшись, повалился вбок, в толпу. Его подхватили, поставили на ноги. Данька сделал шаг вперед. Бесполезно: в темноте не поймешь выражения глаз. Блестят, и только.
— Меня зовут Пустельга. Я был в плену Кумбал-хана! — гордо прохрипел вестник, размахивая пустым рукавом. — Я сумел бежать!
Орава взвыла и качнулась вперед: «Наш! беглый! от Кумбала!» — ударило брызгами, израненного человечка едва не раздавили в объятьях; прижали к каменным жерновам под ногами у княжича… Узкий волнорез телохранителей жестко качнулся навстречу толпе; вестника отцепили, протащили за оцепление — поспешно и почти невежливо подвели к Зверко.
— Говори, — прокричал наследник, поворачиваясь к толпе боком и закрывая глохнущее ухо ладонью. Человечек вытаращил глаза и открыл рот — видимо, что-то выкрикивал.
— «Я был в плену», — внезапно донеслось до Данькиного мозга. — «Там я видел умирающего богатыря! Кумбал-хан перехватил его на дороге в Калин. Богатыря звали Потык. Он был весь истыкан разрыв-стрелами. Его тело бросили во Влагу».
Данька поманил пальцем. Вестник Пустельга привстал на цыпочках, выставляя чумазое ухо с потемневшей серебряной серьгой. Данька не выдержал: рыком протянул руки и… грубо схватив почтальона за голову, с двух сторон — за лицо и затылок, прокричал прямо в раззявленное ухо, будто в раструб морской раковины:
— Ты врешь, гнида!
С омерзением разжал пальцы, толкнул — будто отбрасывая человечью голову прочь, вниз, обратно в ревущее людское море.
Вестник болезненно мотнул головой, пошатнулся. Его поддержали… толпа рассыпалась довольным хохотом. Идиоты. Данила скрипнул зубами. Им понравилось: они не слышали разговора.
Нет, израненный почтальон не сдавался. Обернул улыбающееся лицо с заплывшим глазом. И… в свою очередь поманил пальцем.
— Загляни в торбу! — Пустельга крикнул прямо в ухо, но Данька едва расслышал: у раненого почтальона был сорван голос.
Наследник принял из его единственной руки черную холщовую сумку с белой заплаткой на боку. Похоже на мешок со сменной обувью, пробормотал Данила, безуспешно пытаясь успокоиться. Но сердце уже оборвалось и стучится в ребра. Распутывать затянутые узлы невозможно: можно сдохнуть от нетерпения. Данька выхватил нож.
Мутно мигнув в свете факелов, широкое лезвие вспороло влажную холстину.
Крестообразный кусок льда выпал прямо в руки.
Это был обломок меча. Толстая рукоять — прямая, без украшений и золоченой луковки. Стальная перекладина — вся в глубоких рубленых шрамах. Клинок переломлен почти у основания, остался лишь осколок лезвия длиной в пару вершков, Данька приблизил холодеющие глаза и отчетливо разглядел маленькое клеймо на светлом ростокском булате. Четырехконечный крест, будто сплетенный из перевитых белых лилий с троичными чашечками лепестков.
Данила уже кричал — сквозь стиснутые зубы. В этом шуме не услышит никто. Он уже чувствовал, что рукоять сломанного меча обжигает ладонь. На рукояти была засохшая кровь.
Родная кровь.
Меч Михайлы Потыка.
Слабо размахнувшись левой рукой, Данила молча ударил искалеченного почтальона в узкое злобное лицо.
Он уже не слышит грохота толпы. Желтые волосы, желтые пятна вьются перед глазами. Стальная рукоять в кулаке, пестрая Михайлина тесемка в волосах — некрасиво растянув губы, глухо воя сквозь стиснутые зубы, младший и теперь единственный наследник Властова выпрямился во весь рост, пошатываясь на двухметровой куче жерновов. Желтые пятна, красные колеса. Брат мой убит. Улица моя тесна, радуга моя одноцветна.
Это не боль звенит в сердце. Просто свобода проснулась в душе.
Как его зовут? Кумбал-хан?
Тут затихшая разбойничья сарынь впервые услышала истинный голос княжича Зверко.
— ЧТО СТОИТЕ, СВОЛОЧИ?! ЧТО МЕДЛИТЕ?! НА ВЕСЛА!!!
Крик еще катился над головами, а позади наследника уже творилось небывалое. В глазах сотен оцепеневших людей княжич вдруг… превратился в черный силуэт на фоне огромного оранжевого пятна! Жарким ветром ударило в лицо, и толпа попятилась, рыча и давя оступившихся…
О боги… что это?
Просто вспыхнул ветряк. Гигантские лопасти за спиной княжича внезапно и разом одело широким разнузданным пламенем. Черный дым колыхнулся в ночное небо… горячей волной наследника толкнуло в спину, он обернулся: пламенное перекрестье распахнулось на все небо. Мельница загудела и затряслась: и вот… безвольные старые лопасти… после стольких лет позорной неподвижности…
С раздраженным треском двинулись, рассыпая желтые искры.
Позади Данилы, прямо за его спиной, сплошь облитая огненным золотом, стояла пылающая мельница — и жутко размахивала красно-черными дымящимися крыльями.
Наконец они опомнились — закричали, кинулись обниматься и швырять факелы в гулкую небесную черноту. «Гляди, наследник! — Восторженная рожа Стыри вынырнула из суеты и закричала прямо в лицо: — Это Траяново знамение! Старик проснулся! Он любит нас!»
Уже через несколько часов все окрестные волхвы, убедившись в достоверности рассказов о висохолмском чуде, единогласно подтвердили первоначальную трактовку толпы. Это было совершенно однозначное, хрестоматийное, известное по древним легендам знамение божка Траяна Держателя. Впервые за много лет древний кумир публично, категорично и пламенно поддержал смертного человека.
Впоследствии волхвы утверждали, что именно эта демонстрация божественного покровительства стала причиной того, что в течение последующей ночи небольшая ватага Зверки и Стыри увеличилась почти вдвое. Недобитые дружинники из уничтоженных гарнизонов Залесья, разбойники, мечтающие заслужить прощение новых властей, осиротевшие крестьянские парубки — все они с радостью шли под стяги человека с княжеской тесемкой в волосах. Теперь имя Зверки Властовского произносили с почтением и страхом.
С той же интонацией, что и страшное имя Чурилы.
Когда разбойничий флот отчаливал от опустевшей висохолмской пристани, мельница еще горела. Огненное колесо, бешено мотая золотыми спицами, отбрасывало кривые багровые отсветы на темные паруса. На борту торопливых темных кочей и боевых ушкуев не было в тот миг, пожалуй, ни одного человека, который дерзнул бы усомниться в скорой и жестокой победе мстителя Зверки над войском Кумбала.

VIII

Оставайся, реченька, с озером лесным.
Будешь ты и весела, и покойна с ним…
— Нет, не нужен мне покой, тороплюсь к нему —
К моему любимому морю синему.
Узольская народная песня

На пристани, у кораблей, за минуту до отплытия из Висохолма, наследник Властовский Зверко попрощался со старым Посухом.
В смешном дорожном армячке, с котомкою и шляпою в руках, в сопровождении насупленной девочки Бустеньки древний пасечник подошел к наследнику и заявил со вздохом:
— Слышь, Данилка… Уходим, тудысь-растудысь. С Буштенькой и медведями.
Данила отвлекся от изучения чернокожей пергаментной книги, конфискованной у пленного чурильского волхва:
— Полночь на дворе… Куда вы пойдете?
— Спасать дядьку Потыка, понял?! — звонко, с вызовом крикнула Бустя, блестя глазами.
— Тише, Буштенька, не вышовывайшя, — испугался Посух. Поднял взгляд на Даньку: — Вон и лодочку нашли, без хожяина ошталася. И веслица нашлися.
Данька обернулся: хмурые мокрые медведи тащили струганую однодеревку — по мокрому песку к черной воде.
— Сядем и поплывем потихошеньку, — продолжал старик. — Кошолапые погребут, а я, думается, подремлю маленько. К полудню будем в Калине… Айда с нами?
Данька улыбнулся, наблюдая, как Бустя, путаясь в подоле, залезает в лодочку. Уселась гордо, прижимая к груди обернутый тряпицами горшок. Пареная репа с медом, догадался Данька, осторожно пробуя воздух ноздрями.
— Поехали! — услышал он. — Возьми весло.
Может быть. А восхитительно бы: прямо сейчас, ни о чем не думая, кликнуть рыженькую Руту и самому прыгнуть в лодку — махнув на все рукой, не думая о том, что забыл на берегу — и, сильно оттолкнувшись веслом, слушать, как заплескала вода под днищем и как гулко, сладко обрываются невидимые струны, приковывавшие тебя к грязному берегу…
— Эгей, постойте-погодите! — зазвенел от кораблей встревоженный серебряный голосок, взбешенная Рута пробежала по сходням, спрыгнула на песок. — Куда вы? Без меня?! Братец, так нечестно!
Ну вот: все в сборе, будто специально. Теперь все просто: взять весло, шагнуть в лодку. Грести часто и тихо, чтобы не заметила ватага. Никогда больше не слышать этого визга и посвиста…
— Давай, поехали. Выкидывай швои черные книжонки да порошки вонючия. Перштень в воду, Данилка. Хорош ерундой штрадать, берикось веслище!
Данила вздрогнул. Спиной почувствовал жар от пылающей мельницы: огненные отсветы красного колеса мотаются по темному песку, как цветомузыка на сцене небывалого шоу.
И вспомнил Данила, что не может взять весло. В кулаке его по-прежнему сжата рукоять обломанного меча.
— Куда вы плывете? — грустно усмехнулся он. — Потык мертв.
Слышно, как заплакала Бустя — засопела, вжимаясь курносой мордочкой в теплый тряпичный сверток. И косолапый Потап недобро заурчал, принюхиваясь к ветру, приглядываясь к неподвижной фигуре самозваного наследника на берегу.
— Потык еще жив, Данилка, — вздохнул Посух, напяливая шляпу на блестящую плешь. — Жаль, что ты поверил дурным новостям да лукавым вестникам. Ну… мы пошли. А ты… догоняй опосля, коли хочешь. Только берегись: княжья тесьма в волосах — что змеищща. Выпутать ее сложнее, чем когану личину с рожи содрать. Бывай, гумноед. Даст Бог, повидаемся ишшо.
Он вздохнул и, сгорбившись, пошлепал лаптями к воде.
— Братец, любименький… А может быть, Потык… и правда не умер, а? Ах, если бы проверить… — зашептала Рута, прижимаясь щекой к братнину плечу.
— Отправляйся, если хочешь. — Данила отвернулся, чтобы звонкие рыжие волосы не кололи в лицо. — Плыви в Калин и проверяй.
— Правда можно? Ты не будешь скучать?! — оживилась полоумная княжна, чуть в ладоши не хлопает: — Я быстренько-пребыстренько. В Калин и сразу назад. Даже соскучиться не успеешь!
— Валяй, — кивнул Данька, опуская голову, чтобы спрятать взгляд.
— Братец… — Рута вздохнула, в замешательстве поправила каленую медную прядь над ушком… Быстро положила белые пальчики Даньке на грудь. — Ты загрустил, да? Скучный-прескучный…
— Все в порядке. — Он поднял спокойное лицо. — Можешь ехать в Калин. Только… сделай одолжение: исполни мою последнюю просьбу. Я просил тебя выпутать ржавчину из волос…
— Я не могу. — Рута жалобно подняла брови. — Это не ржавчина, а кольчужинки князя Лисея… Он мне подарил. Я должна их хранить в разлуке, это моя свадебная кольчуга. Чтобы все видели и знали: я обручена.
Увидев странную улыбку брата, она испуганно смолкла. Даже голову втянула в плечи — умоляюще заглядывает в глаза:
— Я же говорила тебе, миленький братец! Говорила, что беру его кольчужинки! Еще в Жиробреге, на пристани, помнишь? Говорила-говорила, честно. Ты не стал запрещать…
— Я не могу тебе запрещать.
— Можешь-можешь, ты же мой братец. Но я тебя спрашивала, а ты не ругался! Разве ты злишься? Разве ты не любишь князя Лисея?
— Я обожаю  князя Лисея, — простонал Данила. — Уезжай. Давай, быстро. В Калин. Не хочу тебя видеть.
Разумеется, она восприняла это как шутку.
— Только не скучай без меня! — весело погрозила пальчиком. — Веди себя хорошо. Берегись этой мерзкой снежной бабы в штанах! Договорились? Будь хороший мальчик, братец! А я скоренько вернусь. Только спасу Потыка, и сразу…
— Рута, — быстро сказал Данька.
— Что, братец?
— Останься.

IX

Вверх по ночной Влаге от Висохолма до большого Жиробрега плыть не менее шести часов. Если отправляться в полночь — даже имея таких опытных руслоходов, как Хлестаный, Черепанко и братья Плешиватые, — ни за что не успеть до рассвета. Однако… высыпав в загудевшую воду полмешка сушеной петрушки (все, что было найдено в сумках у двадцати побитых волхвов Чурилы), Зверко сумел договориться с русалицами так: в Жиробреге караван должен быть не позже половины третьего.
Поначалу водяная гниль закапризничала: привыкли, твари, к щедрым подачками из Данькиных рук. Потребовали целый мешок зелья. Их можно понять: тащить корабли придется навстречу течению… Никак не хотели понять, что больше петрушки попросту нет. К счастью, неожиданную помощь оказал однорукий почтальон Пустельга: заметив, как Данила бьется над черной водой, разбрасывая траву словно тщательный сеятель, израненный вестник тяжело подковылял ближе:
— Позволь, княжич… я поговорю с ними.
Данька удивился — но, подумав, кивнул телохранителям. Пустельга тряхнул грязноватым хвостом русых волос, молча зашел в воду по пояс, похлопал черное зеркало ладонью единственной руки, будто любимого жеребчика. Опустил в воду согнутый мизинец, как мирящийся ребенок в детском саду. Невесть как — сработало; русалки согласились на полмешка. Данила обрадовался. По правде говоря, петрушки было почти ровно мешок, но надо сохранить ценного зелья впрок — ведь за Жиробрегом придется повернуть с Влаги на Рдянку: новая река, а значит — новые русалки, новый договор…
— Откуда знаешь чародейство? — спросил наследник, внимательно разглядывая вестника Пустельгу. Особенно руки и глаза. Пальцы на уцелевшей правой руке были длинные и тонкие, как у музыканта. А глаза Пустельги и вовсе не понравились Даньке. Слишком неглупые.
«Я знаю вовсе не много, — отвечал почтальон. — Раньше служил у волхвов в полуденных землях, кое-что помню». — «Может быть, ты помнишь, как читать чернокниги?» — Данила спросил просто так; у него скопилась целая корзина пергаментных свитков, конфискованных в рогатой пагоде незадолго до ее разрушения. «Не пробовал, но очень хочу поглядеть», — быстро ответил Пустельга. Данька приказал принести корзину — и подивился, с какой жадностью пословный человечек набросился на чтение. Бережно разбирая влажные гниловатые пергамента, заляпанные подозрительными пятнами, он едва не трясся от любопытства. Ватага грузилась на суда, до отправления оставалось четверть часа, и Данила присел рядом на ременчатый стульчик: «Расскажи, что там пишут». — «Пишут много, княжич, почти все о колдовстве. Эта книга зовется „Волховник“, наука обозленной травы. Вот это — „Чаровница“, но не вся — только первая главка. А здесь, в свитках, — „Вранограй“, искусство повелевания железными птицами…» — «Как любопытно. — Данька покосился на пергамент и с удивлением разглядел… корявые строчки прописной латыни! — На каком языке написаны эти книги?» — «Почти все по-ледянски, княжич».
Странно… Жрецы Чурилы приходят с востока, а книги у них — западные, латинские, подумал Данила, взвешивая на ладони толстый сверток иссохшей телячьей кожи с размашистой надписью в начале текста, крупными буквами: «Auguri ludi. Opus magnum. Curujadus facit».
— Что здесь написано, Пустельга?
— Написано… удивительные слова, княжич. Будто бы эту книгу об искусстве изготовления железных птиц, приемах их натаски и использования в бою написал… человек по имени Куруяд. Признаться, я слыхал о «Вранограе» прежде, но не догадывался, чья здесь рука…
— Знакомое имя.
— Да, княжич. Кто бы мог подумать! Наш знаменитый Куруяд пишет по-ледянски…
Было видно, что Пустельга взволнован открытием. Он попросил у Данилы заветный пергамент и некоторое время пожирал текст глазами, будто записывал на видеопленку. А потом, отложив грязную книгу, просидел минуты три, неподвижно глядя на воду. Странный парень, подумал Данька. Пожалуй, я возьму его с собой.
На вонючей зеленой волне, поднятой русалками, двадцать кораблей дошли до Жиробрега без задержек и приключений. Ровно в половине второго измученная струя швырнула «Будимир» к жиробрегскому причалу. Но княжич Зверко не разрешил бросать становые грузы. Только один человек был отпущен на пристань — быстро выведав городские новости, Стыря вернулся на борт флагманского корабля: «Кумбал прошел мимо Жиробрега еще утром. Князь Лисей Вещий погнался за ним следом по дороге на Глыбозеро…»
Значит — и нам пора на Глыбозеро, кивнул наследник. Лодьи тихо прошли мимо спящего города и, натужно раздирая веслами встречное течение, свернули на Керженец, а через полчаса и на Рдянку — быстрый приток, известный свежей игристой струёй. Здешние русалки едва не выпрыгнули на берег от радости, получив сразу полмешка петрушки: обещали домчать до Голубиной Перемыки всего за час!
Стыря рассказывал собранные в Жиробреге новости. Бодрствующие завсегдатаи купецкого двора на пристани успели рассказать Хлестаному свежие байки о князе Лисее, которого теперь почему-то именовали Вещим. Утверждали, что Вещий Лисей умеет разговаривать с реками и ручьями; ему, дескать, сведом язык диких зверей и вольных птиц. Когда Лисей пошел бить Кумбала, никто не усомнился в том, что грек одержит победу. Кажется, князь Алеша прославился в народе, ухмыльнулся Данька. Должно быть, научился-таки обманывать диких аборигенов. «По слухам, — продолжал Стыря, — на службе у Лисеюшки содержатся страховидны алыберския звери-скорпии, хвостами камни кидают, ошибнями полымя мечут! А сам Вещий Лисей собою статен, очи горючие, сердечко справедливое». Данила покосился на Руту: княжна стояла у мачты, повернувшись в профиль и будто не слушая — однако… расцветает прямо на глазах: гордо задрала носик, а ушки чуть не раздуваются, впитывая сладкие похвалы любимому князю Лисею. Господи, я не верю глазам. Она его любит…
Рутино счастье оказалось слишком коротким. Уже через час, когда разбойная сарынь, обливаясь потом и рыча, сухим волоком перетаскивала корабли по бревенчатому настилу через узкую перемычку между Рдянкой и тихой, пугливой речкой Голубой — именно тогда под кустом, в березовой рощице неподалеку был пойман дрожащий от страха пастушок Гулебяка, потерявший свое стадо, а частично и рассудок от пережитого (он воочию наблюдал с холма разорение Стожаровой Хаты броненосцами Кумбала). Так вот, к ужасу и раздражению Руты, пастушок Гулебяка с пеной у рта доказывал, что князь Лисей… сражается на стороне Чурилы. «Поганцы да греки Хату пожгли, — убеждал он. — Сперва рогатые пришли, а погодя гречане прискакали». — «Да с чего ты взял, холоп, будто князь Лисей под Чурилой ходит?» — «А как же, княжич: Кумбал-то Жиробрег не тронул! А князь Лисей за Кумбалом всюду следом бежит, ровно прихвостень! Отчего не нападает? Знамо дело: все иноземцы заодно, коли русичей бить…»
Данила повелел высечь дурака, а сам призадумался. Видать, князь Алеша не все делает правильно, раз уж такие слухи пошли… Или — Данила поморщился: да нет, не может быть. Не мог же Старцев, в самом деле, подружиться с Кумбал-ханом! Впрочем… зачем гадать? Через полчаса все выяснится само собой…
Эти полчаса он провел в компании Хлестаного, Пустельги, Берладки и братьев Плешиватых. Нужно было продумать план предстоящей атаки. Имея такое количество трофейных снадобий, глупо не обеспечить магическое прикрытие нашим парням. Кудлатый Беладка, ранее исполнявший в Стырькиной ватаге роль полевого чудодея, предложил традиционный вариант: обмазаться медвежьим салом, чтоб вражеские кони пугались. Молчаливый Пустельга, наморщив бледный лоб, предложил вариант поинтереснее: выдать авангарду наших десантников мешочки с необходимым зельем, а именно — сон-траву и споры ржавого гриба. Данила немедля отдал соответствующие указания. Возможно, они придумали бы еще что-нибудь, похитрей да покруче, но — из-за деревьев уже показались уцелевшие башни глыбозерской крепости. Лодьи вырвались из тесной Голубы на простор Глыбкого озера — вот полуразрушенный замок отражается в свинцовой воде… А вот и глухой скрежет, злобный гул долетел с дальнего берега. Ночное путешествие закончилось, начиналась битва.
Поначалу Данька испугался, разглядев в бледном предрассветном тумане широкий полуостров, засеянный мертвыми телами людей, лошадей и чудовищ. Нет. К счастью для всех — кроме, разумеется, Кумбал-хана — битва еще не закончилась; вскоре дозорный на «Будимире» коротким условным свистом сообщил: вижу неприятеля.
Неприятеля имелось в достаточном количестве. Длинная цепь черных рогатых всадников — почти таких же, как давеча в Висохолме, только почернее да покостлявее — перегородила полуостров, быстро надвигаясь на дымящиеся развалины глыбозерского кремля. Угу. Это враги, сообразил догадливый Данька. А друзья, если и живы, то почему-то не показываются наружу из полуразрушенной крепости. Ладно, плюнул он. Когда-то в прошлой жизни, в десятом классе школы он подрабатывал морильщиком тараканов… Что-то подобное приходится делать и сейчас.
Обернулся к Хлестаному и скомандовал:
— Гранаты к бою.

Х

Впоследствии, вспоминая утреннюю битву с гвардейским бунчуком Кумбал-хана, Данька понял: все было сделано из рук вон плохо. Потери были чудовищны, и даже применение боевой магии не помогло уничтожить противника малой кровью.
Сначала на берег десантировались так называемые «гренадеры». У каждого из крепких парней в правой руке был зажат топор, а в левой — мешочек с пылью ржавого гриба. Незадолго до начала битвы гренадеров накормили пирожками с дурманом; это позволяло надеяться на то, что головорезы смогут разглядеть ослепшего, опыленного противника в душном облаке вонючего дыма. Это облако плотной стеной встало над полем брани, как только каждый гренадер метнул свой мешочек навстречу приближающимся броненосцам. Казалось бы — все идет по плану! Однако… уловка не сработала. Никто в лагере Даньки не мог знать, что в ежедневный рацион угадаев входит сладкое каменное вино, в которое по давней сорочинской традиции добавляют отвар из молодого дурмана. Рогачи не нуждались в колдовских пирожках, дурман был у них в крови с раннего детства.
Следующая уловка Зверки также не принесла ожидаемых результатов. Вслед за гренадерами с разбойничьих лодий посыпались на мокрый песок ловкие загорелые пращники — помимо ременчатых пращей они тащили горшки с дорогостоящим хищьим салом. За спинами у дерущихся и гибнущих гренадеров пращники кинулись собирать прибрежные камни, окунать их в сало, чтобы затем запускать эти магические снаряды в неприятеля. Затея изначально была, как выяснилось, довольно глупой: во-первых, обмазанные жиром камни выскальзывали из пращных петель. Во-вторых, в отличие от отечественных лошадей, гигантские кони полканов-угадаев оказались совершенно невосприимчивыми к запаху медвежьего или волчьего сала. И это понятно: стоит ли бояться волка, если в седле и без того восседает гигантская обезьяна — тот же медведь, только коварней и гаже.
Одним словом, Кумбала перемогли не уменьем, а числом. Более трехсот ярыжек полегло на узком полуострове в предрассветный час: по шесть наших на каждого недруга! И все-таки Данька был рад. По крайней мере он сделал самое главное: не пустил в бой сумасшедшую Руту. Это звучит неправдоподобно, но ему удалось удержать княжну при себе — что согласитесь, нелегко, если повсюду скачут «такие мерзкие дураки с рогами», одним своим видом провоцирующие «быстренько подбежать и стрельнуть хоть разочек».
А вот Даниле все-таки удалось поучаствовать в битве. Правда, на расстоянии. Когда исход сражения был уже ясен и вместо широкой цепи рогоносцев на поле остались лишь одинокие недобитые глыбы, сплошь истыканные стрелами, Данька отважился опробовать на поганых подранках новые приемы воздушного боя, почерпнутые из книги «Вранограй». Пустельга читал ледянские пергаменты, а Данила обучал своего железного ворона новым фигурам. Эта наука нелегко давалась Даньке: два или три раза он промахивался, однако уже в самом конце битвы метко сразил самого последнего угадая, удиравшего прочь в сторону леса.
Сраженный угадай оказался Кумбал-ханом.
Не спеша перешагивая через трупы, в сопровождении телохранителей и соратников наследник Зверко медленно пошел от воды к развалинам глыбозерской крепости — через весь этот страшный полуостров: взрытый, стонущий, блестящий от искореженного металла. Зверко шел с единственной целью: посмотреть на Кумбал-хана. Когда он добрел до того места, где грудой черного металла валялся мертвый аргамак, а поблизости — в десяти шагах полета, в окровавленном ковыле — темнело крупное тело хана, вокруг уже толпилось полно всякого народу. Да-да, разумеется: греки в золоченой броне, а среди них — наш общий друг Алексей Старцев.
Даже победа в бою не поднимает мне настроения, тревожно подумал Данила. Нет сил видеть эти изжеванные тела; слава Богу, ковыль высок и туман еще ползет над землею. Все равно жутко. А тут еще Рута. Разумеется, она с визгом кинулась на шею «любименькому князю Лисею».
Каширин готов был поклясться: Алеша Старцев до сих пор не понимает, почему рыжая девчонка вдруг повисла на шее, болтая ножками и пытаясь целовать белое небритое лицо Алексиоса Геурона в тех местах, где оно не прикрыто стальными налобниками и нащечниками. Скорее всего, Старцев не заметил кольчужинок в рыжих волосах. И уж конечно не догадывается о том, что означают эти роковые кольчужинки… Какой худой и тщедушный этот Старцев — если поставить рядом с его великанами-катафрактами! Проклятие. Она забыла обо всем на свете.
«Что я могу сделать? — медленно думал Каширин, двигаясь сквозь ковыль навстречу Алеше Старцеву и распахивая руки для объятий. — Что сделать, чтобы она посмотрела на меня другими глазами? Заделаться князем, как Старцев? Теперь это несложно. Перестать быть ее братом? Это сложнее. Если не брат, значит — и не князь…»
— Здорово, Данила! — радостно говорит Старцев, жестко обнимая тонкими руками Данькины плечи. — Ты вернулся? Неужто вызволил своего друга из плена?
И, не дожидаясь ответа, следующий вопрос:
— А почему… на твоих парусах свастики?
— Свастики? — Данька удивленно обернулся, прищурился на розовые полотнища, клубящиеся на неокрепшем солнце у дальней оконечности полуострова. — Действительно, похоже на свастики. Хм… Я не заметил. Мои парни сами разрисовали паруса. Они говорят, что это — горящая мельница…
— Точнее говоря — полымельница, — услужливо подсказал голос сбоку. — А если еще точнее — карачун, знак зимнего солнцестояния. Древний гиперборейский символ.
Ах, это дружище Пустельга подал голос. Данька с любопытством сощурился. Надо же, как заговорил… «гиперборейский символ»! Видать, Сварожьих чернокнижек начитался.
— Вот, князь Алеша, знакомься: мой помощник Пустельга. — Данька махнул рукой в сторону почтальона, застывшего в почтительном поклоне. — Работает вестником.
Эй, спокойнее, князь Алеша! В чем дело? Зачем делать такое лицо?!
— Я прекрасно знаком с этим вестником, — холодно сказал Старцев, и Данька почти испугался. — Советую тебе срочно заковать его в железы. Это всего лишь божественный семаргл Берубой, верный слуга языческого божка Траяна!
Перехватив почерневший взгляд Старцева, Данька понял: князь Алеша не шутит. Вы только поглядите: его катафракты начинают окружать несчастного Пустельгу — и руки дрожат на рукоятях греческих мечей! Господи, как они напуганы…
— Чудесного помощника ты завел себе, Данила! — не унимается Старцев, тиская золотую цепь на груди и осторожно надвигаясь на Пустельгу. — Лукавый обманщик! Довольно тебе плести интриги… помнишь меня, злодей? Ты едва не убил меня — позавчера, в устье реки Сольцы?!
Данила быстро глянул на однорукого вестника. Угу. Длинные пальцы и неглупые глаза. Кажется, Старцев говорит правду.
— Взять его, — тихо сказал Данька на ухо подскочившему Стыре.
— Минутку, господа! — быстро улыбнулся Пустельга, испуганно оглядываясь: слева разбойники, справа катафракты… И вдруг — поднял руку…
— Взять! — рявкнул Данька. — Быстрее!
Теперь Данила знал: правая рука волшебника редко поднимается к добру.
Впрочем, на этот раз в руке чародея — не волшебный кристалл и не жезл наваждеянья. Сложенный вчетверо клочок бумаги. Данька похолодел. Отчетливо разглядел мелкую бахрому ободранной перфорации.
Бумага была вырвана из обычного студенческого блокнота.
Данила прыгнул вперед — опередил даже катафрактов, первым схватил этот страшный клочок целлюлозы, зажатый в руке Берубоя, будто магический амулет чудовищной силы.
Развернул клетчатый листок и прочел:

Привет всем,
Мужики, это я, Стенька. Sorry за долгое молчание. Не спрашиваю, кaк у вас дела — знаю, что вы молодцы. Я следил за вашими геройствами с самого начала. Поймите меня правильно: так было нужно. Потом расскажу в подробностях, a noкa главное; я тут выбился в большие боссы. Попросту повезло. Короче, стал чем-то вроде местного божка. Это весело, но много проблем. Теперь о деле: нужна ваша помощь. Только что вы захватили в плен одного жутко неправильного парня. Вы его знаете, имя его — Плескун. Мужики! Эmo настоящая победа. Плескун — один из верховных жрецов Чурилы. О слабых местах своего хозяина он знает больше, чем Бисер о клинском пиве. Плескун должен все рассказать. К сожалению, парень не дурак. Вам eгo не расколоть. Поэтому — внимание: специально посылаю к вам своего доверенного парня. Он человек известный, опытный профессионал. Простите ему мелкие гадости, совершенные в прошлом. Он больше не будет, Берубой абсолютно свой мужик, практически марионетка. Пусть он сам разберется с Плескуном. Все, что вам нужно сделать, — это оставить их вдвоем в темной комнате…

— Вы палач? — спросил Данька у Берубоя, на миг отрываясь от чтения.
— Почти, — холодно кивнул однорукий почтальон. — Я семаргл.

…Итак, мужики, заклинаю вас: не пытайтесь допрашивать Плескуна самостоятельно. Он перехитрит вас и подчинит своей воле. Поверьте мне на слово: Плескун очень, очень крут. Честно говоря, нам здесь в Татрани до сих пор не верится, что вы его взяли. Это фантастика. Вы просто герои, парни. С чем вас и поздравляю. Ждите новых писем, и — я надеюсь на скорую встречу за праздничным столом на Чурилиных поминках!
Ваш друг Стенька, он же Траян Держатель.

P.S. Осторожнее с местными девочками!

— Замечательно, — сказал Алексей Старцев, принимая из Данькиных рук смятый листочек. — Вот и Степан объявился. А мы думали, он пропал.
— Не надейся! — вздохнул Данила Каширин. — Теперь берегись: не скоро отвяжется.

ТРАЯНСКАЯ КОННИЦА, послесловие Степана Тешилова

Луна на детские игрушки
Глядит в окно. Давно глядит.
«Последний Шанс»

Очень надо мне к ним привязываться! Своих дел хватает: девочкам-вилочкам новые платьица заказать, в зимнем саду балюстраду отремонтировать… К тому же — давно обещал реваншисту фон Кульбитцу ответный матч в лаун-теннис.
Вы думаете, мне самому нравятся все эти прологи и послесловия? Да если хотите знать, я специально вылез из бассейна — только для того, чтобы набросать несколько слов напоследок. Так сказать, подвести итоги прошедшего дня.
Ну, как вам нравится Игра? Могло быть хуже, правда? Судите сами: все три героя по-прежнему живы; более того — очевиден прогресс! Вашему покорному слуге удалось-таки навернуть разные красивые и полезные погремушки на наших строптивых друзей. В результате — Мстислав больше не голодранец, а чуть ли не второй человек во Властове. Алешка Старцев заслужил народную любовь и теперь горделиво величается Лисеем Вещим. А Данила… вау. Просто вау. Молодец парень. Звездная карьера на богатырском поприще.
А ведь поначалу Данька оказался крепким орешком — никак не получалось влиять на его могучую психику! Как я с ним намучился, это отдельный рассказ на триста страниц. Вила Шнапс, подосланная под видом богатырки Псанечки, так и не смогла ничего добиться! Вопреки ожиданиям Данила не клюнул на идеологическую наживку, не заинтересовался идеалами большой арийской войны за древнюю языческую религию предков. Тогда я отозвал Шнапс и выслал моего милого Пустельгу, то бишь полковника Берубоя (он же господин «Стелс-1»). Признаться, Пустельга мог зацепить Даньку гораздо раньше, но — мне крепко портил игру таинственный старичок Посух, взявшийся невесть откуда и постоянно путавший карты. Этот Посух почему-то крепко отпугивал моих вил (и даже Берубоя!) от Данилы. Кроме того, старик влиял на Даньку крайне неблагоприятно: пробуждал такие вредные, небойцовские качества, как «совесть» и «личность». На мое счастье, Данила слишком увлекся славянской магией (которая, как известно, эффективно подавляет как раз таки «личность») — поэтому старому плешивому пасечнику не удалось разрушить звездное будущее моего Даньки-Ланцелота. Помните момент с веслом? Я жутко испугался. Данила почти сел в эту лодку, еще мгновение — и он готов был бросить все, отказаться от имиджа властовского наследника и уплыть куда-то в никуда на поиски своего дружка Потыка. Ситуацию спасло только то, что Данька к тому времени порастерял уже несколько сотен очков «личности», и гвоздевраный перстень крепко держал его, как рыбину на стальном крючке.
С другой стороны, сработал мой главный «крючок» — мстительность. Данила уже сжимал в кулаке обломанную рукоять Потыкова меча! Если б вы знали, чего мне стоило раздобыть этот меч — при живом-то Потыке! А сломать стоклятый клинок и вовсе казалось невозможным — ладно, вебмастер Болен помог, прислал специальное оборудование. Остальное вы знаете: обломанный клинок подействовал чудно. Данька решительно и, надеюсь, бесповоротно встал на лыжню будущего Ланцелота. А с уходом плешивого пасечника на него и вовсе можно влиять напрямую! Так завязалась полезная дружба Даньки с Пустельгой, то бишь Берубоем. Очень перспективный тандем.
Буквально несколько слов о Мстиславе. Тут вообще полный триумф. Вила Текила тупо познакомилась с ним на берегу озера, и очарованный Бисер намертво пристегнулся к роскошным юбкам ее камуфляжного сарафана. Как говорится — что вижу, то люблю. Конечно, и здесь не все просто. Чуткий перстень, по-прежнему нацепленный на Славкин палец, сигнализирует мне о неприятных тенденциях: во-первых, Бисер почему-то зауважал посадника Катому. Во-вторых — это звучит неправдоподобно, но Бисер способен на все — появились первые подозрения на растущее чувство… к кому бы, вы думали? Ни за что не догадаетесь. К Метанке!
Надеюсь, это не повлияет на Славкины перспективы при посадниковом дворе. А если и повлияет, то — положительно. Подобная страсть может принести немало пользы делу. Я позабочусь.
Теперь — Алешка Старцев. Как вы помните, я планировал сделать из него этакого славянского короля Артура — а потому, как вы понимаете, всячески старался развить в его характере горделивость и харизму. Поначалу дела шли туго, очень туго. Со Старцевым вообще проблемы: во-первых, ужасно раздражает его нудная «нравственность», мешающая Алешке делать неожиданные и эффектные игровые ходы. Во-вторых, к Старцеву не особенно подступишься: золотая цепь на шее, кругом крещатые хоругви… Нельзя подослать вилу, как к остальным героям. Поэтому — пришлось оказывать на его психику косвенное воздействие.
И согласитесь, недурно получилось. Разве плох финт с возмутившейся речкой Влагою? Как он сразу себя зауважал! А ведь, признаться по совести… это я пустил по Влаге мусор и обломки мостов. Наведенные Кумбал-ханом переправы были… почти сплошь железными. Точнее, сработанными из железного дерева, так называемой сухотной падубы. Мосты оказались настолько добротными, что даже могучая Влага-матушки, бурля и гневаясь на агрессоров, не могла оторвать от инженерного чуда ни одной доски. Пришлось помочь речке, подослать пару вил-диверсанток… В итоге — свежая легенда о мудром греческом князе распространяется в народе, и гордыня нашего друга Старцева вырастает сразу на добрых 150 талантов! А когда его начали называть Вещим — вообще держись: гордость стала прибывать по 10 пунктов в час! Я был рад. Впрочем, надо признать: Старцев меньше всех покорился моей воле. Из троих друзей он крепче всех придерживается бредовой идеи разыскивать мифического муромского паралитика и превращать его в богатыря Илью. Ну — ничего. Камелот не сразу строился.
Итак, сейчас раннее утро 18-го травокоса. Поглядим на стратегическую карту боевых действий. Позиции противника таковы: Чурила, лишившись волшебных сапог, в окружении тесной толпы телохранителей медленно движется по властовским землям от покоренной деревни Санды на село Ветрогоны и далее на город Сиздаль. Северная армия чурильцев (под бунчуком Курган-хана) успешно осаждает Ростко — скорее всего, город будет взят и разрушен в течение суток. Вторая армия Кумбал-хана, как вы мне с радостью подсказываете, уничтожена объединенными силами добра и света, то бишь совместно Лешкой Старцевым и Данькой Кашириным. Третья армия, руководимая Колыван-ханом, увязла под Зорянью и будет осаждать ее, пожалуй, не меньше недели — слишком крепки стены старого русского города на Токе-реке.
В общем, не все так плохо. Мне до сих пор удается вести необъявленную войну против Сварога и его черноволосого героя Чурилки. Не без помощи, разумеется, доброго коллеги Болена Дойчина, талантливого ледянского вебмастера. Мы с Боленом подружились. Установили прямую связь и подолгу болтаем, обсуждая текущие задачи борьбы с Чурилой. Болен — удивительный человек. Чудовищно работоспособный. Мне кажется, что он… никогда не спит, всегда на боевом посту. Если вызвать Болена глубокой ночью — Болен вмиг появится на экране. Будто и не отдыхает вовсе: в любое время суток одинаково бодр, весел и остроумен. Одно лишь смущает меня. Мой новый приятель почему-то всегда… в одной и той же рубашке. И этот странный пластырь от бритвенного пореза на горле… Болен не снимает его вот уже четвертый день!
Впрочем, все ерунда. Болен классный мужик. И кстати говоря, безумно богатый. Едва мы начали общаться, он бросился делать мне дорогие подарки, весьма полезные в хозяйстве. Например, прислал новый 686-й микропроцессор для моего «Витябьска». Интересный процессор, и название смешное — «Пентагониум». Ах, глупый Болен! Если бы ты знал, что будут называть Пентагоном твои потомки через тысячу лет!
А недавно Болен и вовсе, развеселившись не на шутку, подарил мне… надувную бабу! То есть, разумеется, не в буквальном смысле, поймите правильно. Болен прислал лазерный диск с новой программой — я запустил ее, и в воздухе над ковром соткалась… юная девушка. Виртуальная рабыня, чем-то похожая на моих вил — только сделана не из любексовой пыльцы, а из пыли авалонских алмазов. Болен сказал, что девушка существует в единственной копии — сделана специально для меня. Я ревниво оглядел барышню: хм. Мои более симпатичные, но у этой — такой взгляд! Нет, это не просто резиновая кукла… Болен, видать, тоже не чужд вдохновению…
Я назвал ее Виски и познакомил с вилами. До сих пор у меня насчитывалось восемь молодых служанок — Шнапс (F1), Текила (F2), Ром (F3), Ракия (F4), Зубровка (F5), Саке (F6), Перцовка (F7) и Джин (F8). Двух последних я наколдовал сравнительно недавно, для пополнения коллекции. Молчаливая девочка Виски стала моей девятой музой — и честно говоря, самой любимой. Кажется, в ней не было ничего от Ники Трояновской…
Как вы догадываетесь, я неплохо проводил время в своем подземелье. Катался на джет-ски, загорал с девчатами под искусственным солнцем, бился со своими жрецами в конное поло и даже начал вновь, после трехлетнего перерыва, пописывать стишки. И все же… чего-то не хватало. Вы уже догадались. В Золотом Дворце неплохо — но, знаете ли… иногда сильно хочется на поверхность. День и ночь сидишь, будто прикованный к железному креслу Держателя, пялишься в волшебные зеркала, двигаешь фишки по карте, руководишь страной — а так хочется иной раз… бросить все! Скинуть мантию вебмастера! Выключить ноутбук, запереть в сейф аметистовый Траяновый венец — и, переодевшись в скромную хламиду безымянного странника, потихоньку выскользнуть из дворцовой залы, подойти к высокому порогу своей пещеры, отодвинуть магические засовы, приоткрыть толстую огненную дверь…
И просто высунуть нос в настоящую, живую летнюю ночь.
…Да, совсем забыл. Недавно все-таки произошло событие, сильно омрачившее мое настроение. Эдакая одинокая тучка на лазоревом небосклоне. Внезапно сбежал мой добрый друг Ракета. Бедный сребр никак не мог принюхаться к волшебному аромату цветущих любексов. Он так и не поверил в существование моего виртуального дворца.
— Я ухожу, Стефане, — сказал Ракета. — В твоей пещерице душно и темно.
Формальным поводом для ухода Ракеты стали новости с его родины, Великосребрии. Этот славянский край находится совсем недалеко от моих гор — на юге. На Сребрию в очередной раз кто-то напал. Тамошние юнаки пришли в движение и становились под знамена старого воеводы Обилы. Ракета был юнак, и он спешил.
Уходя, наговорил мне кучу глупостей. Назвал Кащеем, который возомнил себя вправе совать хладные пальцы в чужие души. Обвинил в том, что я наплодил грудастых ведьм и теперь подсылаю их развращать нормальных людей. Я чахну над златом. Я тку волшебную Вязь. Я попал под влияние коварного Дойчина. Я сякой и разэдакий.
Я слушал, а потом надоело.
— Послушай, Ракета! — сказал я. — Я тебя что, нанимал на должность моей совести?
Он обиделся и ушел. Правда, не сразу. Сначала преподнес странноватый подарок. В одной из дальних пещер отыскал какую-то старую железку: ржавую косу на потемневшем древке. Почему-то дико обрадовался, прибежал и сказал:
— Твой новый приятель Болен тешит тебя дарами. Можно ли я такодже подарю?
— Можно, — сказал я.
И он подарил мне ржавую косу с помятым лезвием. «Когда-нибудь ты пойдешь и выкосишь вонючие цветы под корень», — сказал он. И ушел из моей пещеры.
На следующее утро я узнал, что Ракета погиб. Как сообщили по Вязи, вместе с десятком других сербских пешеходов знаменитый богатырь Ракита Клинец случайно оказался на мосту через Дунай в тот миг, когда в мост попала крылатая мантикора, выпущенная с отдаленного острова в Медном море кем-то из боевых магов ледянского короля. В то время я еще не догадывался, что практически все мантикоры на свете изготавливаются в чародейных мастерских транснациональной корпорации «Latymir» под личным руководством Дойчина Болена.
…А потом в Косово вошла ледянская конница.

Продолжение, возможно, последует.

НЕБЛАГОДАРСТВЕННЫИ СПИСОК лиц и вообще субъектов, в отношении которых авторы настоящего сборника игровых этюдов отнюдь не испытывают признательности

Александру Герцену — за чуткий сон в декабре ;
Леониду Парфенову — за образ Чаплина в пушкинских бакенбардах ;
Виктору Черномырдину — за неуемное миротворчество ;
генералу Уэсли Кларку, а также господам Клинтону, Блэру, Шредеру, Солане, Аннану, Шину — за все, что эти парни сделали для нас ;
господину Б.Г. (Биллу Гейтсу) — за окна в Инфернет ;
господину Вилли Когану — за науку ;
Евгению Киселеву — за очарование (charisma) ;
Зигмунду Фрейду и Венскому конгрессу психоаналитиков;
Ластику оф но-секс — белой бестии ;
странной британской леди — за фильм «Евгений Онегин» ;
Коммунистической партии Башкортостана;
Мадлен Олбрайт — персональный воздушный поцелуй: спасибо, крошка!